Текст книги "Поцелованный огнем (СИ)"

Автор книги: Полина Раевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 26 страниц)

7. Богдан

С чего началась любовь к ней? С первого взгляда? С вызова, который она бросала своей неприступностью? С неутихающего чувства вины? Жалости? С нарастающего с каждым днем влечения? Или с того, что узнавая ее скрытые от всего мира стороны, я открывал в самом себе человека, которого из меня выбивали годами?

Хрен его знает, но я вмазался просто до соплей, провалился в нее, как безалаберный идиот, под лед глубокой реки, и чем сильнее погружался, чем больше узнавал, тем неотвратимей она заполняла собой все пространство во мне.

Будоражила, цепляла, подстегивала, сводила с ума, кумарила до ломоты в каждой вене и бесила.

Сука, как же она меня бесила, порой! Правилами своими, тревожностью, желанием контролировать все и вся, страхами бесконечными. Я на стены лез от всего этого идиотизма, от нетерпения, раздражения и, что скрывать, возбуждения. Шарашило так, будто мне снова пятнадцать и круглосуточный стояк – норма жизни.

Не мой типаж стал вдруг единственно-желанным, словно все девки разом вымерли, и только она одна в фокусе моего осатаневшего от голода внимания.

Если бы не тренировки до седьмого пота, я бы стер к хуям ладони. Все эти ее приталенные костюмчики, подчеркивающие тонкую, изящную фигурку, блузочки, обрисовывающие сочную четверку, на которой я залипал, как дебил, чулочки на стройных, ладных ножках, шпильки и прочие атрибуты деловой, собранной женщины стали моим фетишем, доводящим до состояния натурального помешательства. Хотелось эту собранность разобрать, разворошить к чертям собачьим, чтобы стрелки по чулкам, юбка на поясе, волосы по плечам, помада по всему лицу и в кои-то веки расслабленная улыбка сытой, удовлетворенной женщины. Я хотел ее такой увидеть, хотел, как никогда и никого. Торчал на нее просто безбожно. И дело не только в том, что она меня постоянно динамила и держала на сухом пайке, вся соль в ее многослойности. В одежде ли, в характере ли, завораживало меня это почему-то, держало на привязи, заставляя осторожничать, проявлять терпение и дрочить по десять раз на дню, мечтая залезть уже не только под одежду, но и под кожу.

Я угорал с самого себя, иронизировал, но толку-то, если уже поплыл? Причем конкретно так – до блаженных, припизднутых улыбок и радости от того, что просто солнышко светит и дождик идет. И не стремался ведь, даже трезветь не хотел.

Мне нравилось это состояние обдолбанности с ни хера – круто же, заряжаешься позитивом в общем и целом, и кажется, будто все по плечу. Даже она – ершистая, колкая, стервозная и закомплексованная.

Это не было похоже ни на что, испытанное ранее, да и она ни на кого из моих женщин не была похожа, хотя поначалу я невольно сравнивал с Агриппиной, пока не понял, что в этом нет никакого смысла. Пусть они обе скрывали за маской сучности свое поломанное и израненное нутро, оно разнилось у них, как небо и земля.

Гриппино – испорченное, утонувшее в разврате, удовольствиях и жалости к себе, и в подметки не шло тому, что я открывал в своей дроле, похожей на шкатулку с сюрпризами.

С виду такая взрослая, деловая, прошаренная, а на деле – стесняющаяся всего недотрога. Если бы не знал, что у нее есть дети, подумал, что с мужиком ни разу не была. И пусть меня никогда не впирала возня с трепетными ланями, ее хотелось нежить, комфортить, приручать, постепенно раскрывая ее сексуальность. Мне это было неожиданно в кайф, хоть у меня секса на тот момент не было порядка месяца.

Я, наверное, именно тогда, лаская ее на заднем сидении моего джипа, и понял, что пиздец, как встрял. Она тихонько стонала, робко так, сладко, а меня всего мурашило и распирало от нежности к ней – такой зажатой, хрупкой, пугливой и недолюбленной. Пусть она это старательно прятала, но иногда забывалась, и с нее, будто шелуха, спадало все наносное, являя на поверхность сплошную ранимость и печаль, от которой щемило в груди.

Даже, если мне порой, а точнее – часто, хотелось взбрыкнуть, показать характер, я просто не мог. Эти огромные, невинные глаза лани каждый раз вынимали из меня душу, скручивали в бараний рог, ломая всю спесь. Я смотрел в них и неугомонный, импульсивный придурок во мне смирел, усаживался самым что ни на есть послушным щенком у миниатюрных ножек, готовый уложить там же весь мир, только бы стереть эту грусть и боль, которая сквозила в каждом жесте и мимике милого на самом деле, а ни фига не строгого личика. Но она будто въелась в любимые черты, и стирала вместе со страхом все прочее, как выдох с запотевшего стекла, и меня от понимания, что я не в силах ничего этому противопоставить, сколько ни лезу из кожи вон, начало в какой-то момент мотылять из стороны в сторону.

И все… как-то вдруг закончился период единорогов, когда я готов был тащить за двоих, терпеть, прощать и, радуясь перепавшей невзначай косточки, загадывать на падающую звезду «пусть у дролечки все будет хорошо».

Я все еще ее жалел, принимал со всеми бзиками и прекрасно понимал, что с ней надо нежнее, терпеливее, осторожнее, но я больше не вывозил. Изголодался и не мог насытиться: чем больше косточек она мне бросала, тем прожорливее я становился, а уж после нашей новогодней поездки у меня и вовсе все планки сорвало. Ведь я получил не просто косточку, а хороший кусок мяса, и на меньшее уже соглашаться не мог, да и думал, что сдвинул – таки наши отношения с мертвой точки, но оказалось, вообще откат назад, и так это меня деморализовало, что я впервые готов был сдаться. Послать все к ебеням, и зажить привычной жизнью без оглядки на то, обидится ли, расстроится ли, что скажет.

Сказано – сделано, тем более что повод был – я выиграл очередной бой. Тупо, на агрессии, без башки, но выиграл, хотя никакого удовлетворения не почувствовал, ибо это не профессионально, а я не для того потратил столько лет, чтобы слить свою жизнь в унитаз на эмоциях. Так-то оно так, но как ни старался, я просто не мог с ними справиться. Меня жалило до клокочущего рыка в горле и желания разхерачить все вокруг вдрызг, ибо я оказался не нужен, не важен и совершенно незначителен в жизни любимой женщины в то время, как все во мне было для нее.

И это уже даже не злило, это просто ломало с хрустом, превращая в битое стекло веру в себя, в эти отношения, желание быть вместе. В конце концов, зачем? Чтобы вот так сходить с ума, затыкать себе глотку каждый раз и, сцепив зубы, мириться с любой дичью, что придет в ее трусливую голову, пока однажды не начнешь просто-напросто ненавидеть, если еще не начал? Какой смысл?

Прождав ее две недели, я его больше не находил. Закрыв перед ней все долги касательно ее сына, я хотел оборвать все разом, забыться хотя бы на одну ночь и не чувствовать. Ни этой разъедающей тоски, ни прибивающего к земле разочарования, ни топящей меня с головой боли, ни шепота задетой гордости, ни этих безответных, душащих меня чувств к ней.

Ее молчаливый приход ничего не изменил. Взболтал только осадок и довел до бешенства, потому что мне вновь пытались кинуть, обгрызанную вдоль и поперек, косточку и ждали, что я завиляю хвостом.

На мгновение проскользнуло – а может, завилять? И занавес упал, ибо это уже переходило все границы и надо было что-то делать, спасать то, что от себя самого осталось.

Срочно, вот прямо сию же секунду!

Ну, я и спас – усадил к себе какую-то девку.

Только взглянув в погасшие, оцепеневшие и будто бы того только и ждавшие глазки-оленята, осознал, что натворил.

Нельзя ведь с ней так. Она же и без меня этого дерьма на три жизни вперед наелась. Да и я обещал же, что не подведу, не обижу, а в итоге поступил, как последний мудак. Себя и ее своими собственными руками закопал заживо!

На меня буквально паничка накатила от понимания, что это же теперь все. По-настоящему все! Не вернется, не простит, не даст ни единого шанса. И вопрос «зачем он мне?» даже не возник. Гордость с самолюбием, окончательно сгорев в пламени вины, тоже не захрипели предсмертно. А вот дикий какой-то страх и сожаление набатом ударили по хмельным мозгам.

Вскочив с шезлонга, как ненормальный помчался на выход, гонимый одной мыслью – догнать, остановить, исправить. И плевать, если придется согнуть себя в три погибели, только бы не видеть ее такой – сокрушенной моей тупостью, размазанной на глазах невменяемой толпы.

К счастью или к сожалению, моя охрана слишком бдительна, и не позволила мне сесть пьяным за руль, хотя я очень настаивал, даже руки распустил.

В чем была проблема попросить отвезти – я до сих пор не понимаю, но в итоге после хорошей потасовки, меня скрутило несколько бодигардов и, вызвав дядю Сэми с капельницами наперевес, будто буйно-помешанного держали в наручниках, пока я не протрезвел в достаточной мере, чтобы сожрать себя пониманием – она впервые пришла ко мне сама, а я включил обиженного мальчика и доказал, что все ее страхи не беспочвенны.

И даже вполне себе справедливая мысль, что, если долго и упорно взбалтывать бутылку кока-колы, она непременно рванет, не принесла облегчения.

8. Богдан

Наверное, я бы нахуевертел какой-нибудь дичи – так мне башню рвало, – если бы не дядя Сэми, включивший в мое расписание кучу всякой медийной херни, которую я бы с удовольствием послал. Но за мной молитвами моего менеджера чуть ли не посекундно следил стафф, а срывать людям рабочий день и корчить из себя капризную звездулю – не мой стиль. Да и эта движуха хоть немного отвлекала от самобичеваний и рвущих на части противоречий.

В одно мгновение мне хотелось просто плюнуть на все, уйти в загул и полететь с Джерри – моим промоутером, – на какой-нибудь ушлепский ретрит на частном острове очередного, заскучавшего миллиардера, где обычно чалился весь жир Голливуда, с утра поклоняясь солнцу и распевая молитвы, а вечером – устраивая такие жесткие оргии под запрещенкой, что в аду и не снилось.

В другое – я готов был сорваться к моей дроле и… на этом, собственно, спотыкался любой порыв.

Ну, сорвусь и что? И так понятно, что меня пошлют еще до того, как я открою рот. Но поехать все равно хотелось просто пиздец, как. Не спасали ни тренировки, ни мотания по городам на всякие интервью, съемки и деловые ужины, тянуло к ней, будто посаженного на цепь.

Мне нужно было хотя бы краем глаза увидеть ее. И я не сдержался. Поехал в один из вечеров и, как долбанный сталкер сидел напротив ее офиса, ожидая, когда она выйдет.

А стоило ей появиться на парковке, как мир замер, и меня размазало, раскатало по асфальту ковром, на котором она отстукивала шпильками ритм моего шарашещего, как после хорошего кардио, пульса.

Я смотрел на нее алчной, оголодавшей зверюгой, притаившейся в кустах и, будто маньяк на грани своего первого преступления, изо всех сил сдерживался только бы не выйти из машины, и не утащить ее к себе в подвал, чтобы держать там, пока не простит и не согласиться быть со мною. И это ни хрена не фигура речи и сравнительный оборот, я отъезжал конкретно так, со свистом, как никогда осознавая, насколько протравлен ею. Я даже начал понимать Агриппину с ее одержимой привязанностью ко мне, хотя раньше казалось, крипота лютая и тетке срочняк надо лечиться, а теперь сам был на пороге дурки.

Тормозило только одно – ее болезненный вид, который я заметил уже давно, но за всей этой злоебучей драмой, как-то оно прошло по касательной, сейчас же бросалось в глаза так сильно, что отрезвляло.

Бледная, осунувшаяся, исхудавшая, она казалась не просто хрупкой, а прозрачной. Ее тараканы наверняка были толще ее самой, сожрав подчистую, и это вызывало дикое беспокойство. Я не был уверен, что дело во мне, в конце концов, она похудела еще до нашей ссоры, но все равно чувствовал себя последним мудаком. И это чувство вины заставляло сидеть ровно и не дергаться в ее сторону. Ей явно было не до уличных разборок и моих излияний. Да и что я ей скажу?

Над этим я думал все последующие дни в перерывах между суетой и делами, но на ум так ничего и не шло.

Шло только время, сводя мои шансы не просто в ноль, в чертов минус, и это выводило из себя. Я метался, как идиот, рычал на всех, срывался, а потом, как ненормальный боксировал, до спазма в мышцах и разорванных в хлам груш. Потому что не мог без нее. Не мог совсем, хоть кидайся. Не мог забыть, жить, что-либо делать. Вроде бы хожу, двигаюсь, а будто и не я, и не мое все. Все там, у нее осталось, а вернуться… Как? С чем? С соплежуйским гундежом «прости, был пьян, ничего ни с кем не было»?

– Ты можешь мне объяснить, что с тобой происходит? – застал меня дядя Сэми изнуренного, потного, сидящим посреди песка от очередной разорванной груши. – Просто скажи, в чем проблема, и вопрос будет решен.

Я усмехаюсь и облокотившись на колено, обессиленно опускаю голову. Хотел бы я посмотреть, как дядя Сэми решил бы вопрос с дролей.

– Это из-за этой бабы тебя так мотыляет?

– Ещё раз отзовешься о ней в таком тоне, получишь в бубен, – предупреждаю спокойно, но на полном серьезе, что дядя Сэми мгновенно считывает и сразу же меняет тему.

– Тебе надо расслабиться. Прислать тебе кого-нибудь?

– О, да с удовольствием бы сейчас объездил свою упругую кинг-сайз, вставил зарядку в розетку и как уснул бы под бит в наушниках, – иронизирую, даже не открывая глаз от усталости, хотя дело вовсе не в ней. Просто не хочу. Никого и ничего, кроме своей женщины. Появись она здесь, я бы и полумёртвый на неё залез.

Конечно, тело, привыкшее к регулярному сексу, требовало, но полировать какую-то сосалку, а самому думать о своём. На хрена бы оно надо было, проще подрочить. Хотя что то херня, что это. Видимо, я махровый однолюб и любовь к дроле надела на мои животные потребности наручники.

– Сколько у тебя уже не было секса? Месяца два? – словно читая мои мысли, продолжает дядя Сэми разговор.

– Давай без этого, – поморщившись, отмахиваюсь, прекрасно зная, к чему он ведёт. – Если ты хочешь поговорить о прошедшем бое, то дело не в том, что у меня недотрах.

– А в чем тогда? Ты видел себя со стороны? Ты потерял контроль и снова превратился в того агрессивного мальчишку, которому требовались координаторы и психологи, чтобы отточить минимальные социальные навыки и научиться сдержанности.

– Я был техничен! – возражаю на чистом упрямстве, хоть и знаю, что дядя Сэми прав.

– Ещё бы нет! Ты для того и тренируешься по сорок восемь часов в неделю, чтобы с закрытыми глазами выдавать базу, вот только этого мало, чтобы стать чемпионом мира. Нужно быть собранным и сконцентрированным на цели, а не на какой-то…

– Лучше заткнись прямо сейчас! – обрываю его вполне справедливый в своем негодовании спич. Дядя Сэми слишком много сил вложил в мою карьеру и мог предъявлять требования, но только ко мне, однако они никоим образом не должны задевать женщину, которую я выбрал.

– Я заткнусь, просто хочу напомнить, что вот из-за одной такой, ты чуть не лишился карьеры.

– Это не одно и то же! – вскинув взбешенный взгляд, цежу сквозь зубы.

– А в чем разница, если твоя личная жизнь мешает твоей мечте? Или тебе уже не нужен чемпионский титул? – чеканит дядя Сэми, не отводя свой.

– Не неси херню! Никто мне не мешает.

– Мне показать тебе запись последнего боя, где ты чуть не слетел с катушек?

– Разве тебя не порадовали рейтинги? – не зная, что противопоставить, бросаю едко, хоть и понимаю, мне абсолютно нечем крыть, все по факту.

– О, да! Давай, начни еще откусывать соперникам уши и станешь легендой треша. Ты хочешь быть чемпионом или клоуном?

– Тайсон не клоун.

– Верно, Тайсон – чемпион, поэтому может себе позволить быть кем угодно: клоуном, насильником, мусульманином, зэком…

– Окей, я понял, что ты хочешь от меня услышать?

– Я хочу услышать, что тебя так выбивает из колеи. Если проблема в той дамочке, то только дай отмашку, я надавлю на нужные кнопки, и через минуту она будет у тебя здесь ползать, по щелчку пальцев собирая песок. У нее, конечно, есть деньги, но связей кот наплакал…

Он что-то еще говорит, а у меня просто начинает в ушах звенеть от ярости.

– Ты ебанулся? – вскочив на ноги, стремительно преодолеваю расстояние между нами, на что дядя Сэми испуганно вскинув руки, тараторит:

– Я просто предложил, Бо, просто предложил...

– Я тебя, сука, урою, если ты еще раз заикнешься о таком, понял? – дав ему легкий тычок под дых, хватаю его скрючевшегося в три погибели за шею и, наклонившись к его покрасневшей от нехватки кислорода роже, цежу одичавшим, не свои голосом. – Понял, блядь, или тебе по почкам дать пару раз, чтобы ты обоссался хорошенько?

– Понял, Бо, я понял, – преодолевая спазм, хрипит он, жадно хватая воздух ртом. Я отталкиваю его и дышу по технике в попытке успокоиться, но ни черта не получается. Смотрю на дядю Сэми и хочется убивать.

Я, конечно, знал, что он тот еще мудень, в конце концов, такими связями, как у него, просто так не обрастают, но чтоб он настолько в себя поверил... Охренеть просто!

– Вот о чем я и говорил. Ты не контролируешь себя! – отдышавшись, подает он вновь голос. В нем никакой обиды или упрека, дядя Сэми знает меня, а я знаю его – ответка обязательно придет, но позже.

– Я контролирую, поэтому предупреждаю еще раз: продолжишь мутить воду в этом направлении и получишь вполне осознанных пиздов.

– Я просто выполняю свою работу, Бо. Делаю все, чтобы ничего не мешало тебе реализовать свою мечту.

Зачет! Чего у дяди Сэми не отнять – так это умения лить в уши.

– Красиво стелишь, – усмехнувшись, киваю одобрительно и тут же жестко добавляю. – Но со своей личной жизнью я разберусь сам.

Дядя Сэми хмыкает и, прихрамывая, направляется к выходу из спортзала.

– Разбирайся, – бросает он напоследок, – только так, чтобы нам с командой не пришлось в очередной раз потратить целый год, чтобы поставить тебя на ноги и вернуть в обойму. Боюсь, второй раз у нас уже этот фокус не пройдет.

– Не нагнетай а, – поморщившись от неприятных воспоминаний и ситуации в целом, отмахиваюсь и, не дожидаясь ответа, иду в душ.

Нужно подумать и в самом деле что-то предпринять, а то распустил сопли, как кретин какой-то. Спрашивается, чего жду? Дроля свой ход сделала, моя очередь.

9. Богдан

Я не собирался приезжать к ней на день рождения.

Еще до всех событий, когда поднялась эта тема, мне было сказано, что будет исключительно семейный ужин. Я не тупой, намек понял. Видеть меня там не хотят, знакомить с родней тоже. Другого я в общем-то не ждал, поэтому не ущемился, хотя приятного мало.

То, что дроля стремалась наших отношений было ясно, как день. В ее закомплексованной головешке быть старше мужчины – что-то из разряда неприличного и постыдного. Винить ее в этом сложно, такую повестку диктует общество, а против него сильно не попрешь, но, если уж так сложилось, я считаю, надо свой выбор гордо нести в массы, а не шкериться по углам. В конце концов, у нас не средневековье, палками не забьют, алую букву не приколотят. Но пытаться объяснить это Ларисе – проще чемпионский титул завоевать с нуля и без костылей в виде Агриппины.

Если бы можно было подарить моей дроле любую вещь, я бы подарил смелость. Но, к сожалению, жизнь такую роскошь не предоставляет, приходится вымучивать что-то хоть сколько-нибудь нужное. В нашем случае, раз о смелости речи не идет, это частный остров на Багамах с отличной береговой линией, тремя пляжами, пальмовой лагуной, собственной гаванью и хорошим сообщением с основной сушей, чтобы дальнейшее строительство не влетело в копеечку, и подарок не стал тем белым слоном, которым англичане величают бесполезную хуйню, что сжирает тонны денег.

Обошелся он мне, конечно, в хорошенькую сумму – минус последний бой с моих счетов вместе с доходами от спонсорских контрактов. Дядя Сэми едва не подавился капучино, узнав о сделке, но я не парился, рассматривая, как инвестицию в наши с дролей отношения.

Как говорится, чего ни сделаешь ради любимой женщины. Зато будет, где провести время и не думать, что кто-то спалит, да и просто… женщину с таким состоянием, как у моей, сложно удивить цацками или чем-то менее масштабным. Я себе, конечно, такую задачу не ставил, но все равно было бы неплохо, если бы ахнула. Миллиардов, как у ее бывшего, у меня, конечно, пока нет, но остров за несколько лямов – тоже не херня.

Даже, если Ло меня пошлет, сможет построить там какой-нибудь отель или организовать фермерское хозяйство, и будет ей хороший, прибыльный бизнес в память обо мне, чтоб, как говорится, не сексом единым.

Да, и такие смехотворные мысли, порой, посещали, хотя никогда не парился, какое оставляю послевкусие у женщин, а тут вот пожалуйста – готов рвать жопу, чтобы быть в глазах своей дроли мужчиной, а не мальчиком.

Знаю, тупость несусветная, но никто и не говорил, что любовь – это что-то на умном. Тупить, ошибаться, пытаться все исправить – киты, без которых человеческие отношения вряд ли могли бы развиваться. Другой вопрос – в какую сторону это развитие. Мне бы хотелось в ту, где дролечка рожает мне, как минимум, двух конопатеньких, кудрявых бэмби.

Уровень сложности, конечно, пиздец, но я всегда получаю то, что хочу. Пусть не по-простому, пусть приходится разбиваться в лепешку, но через тернии к звездам, как говорится, а Звезда у меня перед глазами одна.

Вредная, упрямая, бескомпромиссная и очень сильно мной обиженная. Но я убежден, с ошибками тоже можно справиться, если принимать их не как поражения, а как подсказки к дальнейшим действиям.

Собственно, такой была стратегия, тактика же нарисовалась, стоило приехать в клуб Глиссона, где я отрабатывал контракт и тренировался несколько раз в неделю в целях подтверждения высокого статуса клуба и привлечения внимания мажориков, свято верящих, что они непременно добьются чего-то, если будут ходить в тот же клуб, что и я.

Сомнительно, но… не отрицаю, если иметь серьезную мотивацию, что-то, возможно, и получится. Однако, соль в том, что нет лучшей мотивации, чем бедность и хреновое детство.

Когда тебе приходится выгрызать право не смотреть на этот мир исподлобья, как голодный шакал, хочешь не хочешь, будешь ебашить в зале до десятого пота.

Глядя на тренировки золотых деток: на то, как они двигаются, словно тюлени на лежбище, поглаживая грушу, будто девку перед трахом, остается только подивиться актерскому таланту тренеров, на серьезных щах восхваляющих посредственность. И хотя мне в общем-то до одного места, кто и как придуривается. В конце концов, каждый дрочит, как он хочет. Нравится родителям спускать тысячи долларов, чтобы дитятко чувствовало себя причастным к боксерской тусовке – ради бога. Но я бы своего сына, который тоже будет, по сути, мажориком, в профессиональный бокс бы не отдал, просто потому что такие озлобленные, голодные волчары, как я, его уничтожат, не моргнув глазом.

Бокс – это спорт для босоты и зверья, которому нечего терять. Чемпионы приходят в него выгрызать свой шанс на будущее, а не потому что это модно и круто. Такие мотивации несопоставимы, как небо и земля. Да и ставить свою кровь на кон на глазах тысячи людей, когда у тебя с рождения есть все – это даже звучит тупо, но на тупости всегда зарабатывает кто-то умный, и я не в претензии, тем более, что мне с этого тоже капает, просто не люблю, когда пацанам дурят бошки. Если не тянет, чего ради лить ему компот в уши? Пусть занимается на любительском уровне и не парится насчет результатов, а то так можно уверенность угробить в ноль, пацан же без уверенности в своих силах – это, считай, импотент. Впрочем, пацан с чрезмерной уверенностью в них – тоже ни фига хорошего. Дролин сын оказался, как раз, таким.

Я бы его не заметил, если бы с меня не слетела моя любимая бейсболка. Ветер разыгрался приличный, и мне пришлось забежать за здание клуба в тупичок между соседней высоткой.

Тут-то мне и открылась веселая картина: ватага пацанов вела какие-то разборки. Вмешиваться в этот цирк я не собирался. В их возрасте пиздиться и выяснять, кто круче велела сама физиология, шараша по мозгам тестостероном.

Подняв кепку, я собирался уже по-тихому отчалить, когда услышал знакомый голос. Присмотревшись, понял, что это никакие не разборки, а самый настоящий кулачный бой без перчаток, где в центре круга тощий четырнадцатилетний дролин сын, а напротив него явно восемнадцатилетний лоб, довольно скалящийся окровавленным ртом после очередного удара, рассекшего мальчишке бровь, отчего он пошатнулся и, скрючившись от боли, едва не упал.

У меня все в груди оборвалось и не только потому, что это сын дроли, а просто это вообще ни в какие ворота. Пацану четырнадцать! Пусть он держался дерзко, смело скаля зубы, но это все еще был нескладный подросток, только-только начинающий набирать мышечную массу в то время, как напротив был вполне сформированный мужик, которому уже пора вставать в спарринги со мной, а не со школотой.

– Э, слышь, придурок! Еще сделаешь к нему шаг, и тебе пиздец. Ну-ка, разошлись, черти! Встали, блядь, тут, – растолкав этих дебилов, как по команде замеревших, будто стадо оленей при виде фар, спешу к такому же испуганно застывшему Денису, на ходу отвешивая крепкий подзатыльник восемнадцатилетней детине, пытающейся как-то оправдать свой проёб.

– Да мы это, Бо, мы же просто… – покраснев, чешет этот дегенерат репу после оплеухи. – Он сам предложил по разам. Вот, чтоб не пиздел и …

– Я тебе щас башку снесу, чтоб ты не пиздел! Свалили отсюда на хуй, пока в памяти!

Повторять дважды не приходится. Подхватив свои сумки, эти малолетние кретины улепетывают, сверкая пятками, оставляя нас с Денисом одних.

– Ты как, чемпион? Досталось тебе. Дай гляну, – подойдя к нему, сканирую его разбитое лицо. Все не так хреново, как кажется. Зубы целы, нос тоже. Глаза подбиты, но не сильно. Хорошо все-таки, что эти неженки просто гладят грушу, а то бы мы сейчас вызывали неотложку. – Поехали, надо бровь зашить. Печень, почки, селезенка как? Получили?

Денис мотает головой, морщась от боли, когда я, придерживая его, помогаю идти. Адреналин начал спадать, и пацан явно почувствовал, почем фунт лиха.

– Точно? – уточняю, прекрасно видя по его движениям, что получил он и по корпусу не слабо.

– Ну, так… – признается, отводя взгляд со стыдом, словно это не он выдержал удары, по сути, взрослого мужика.

– Эй, глаза поднял, – требую, замерев у двери машины. – Ты – красавчик, понял. Не каждый пацан твоего возраста выстоит против взрослого бойца. Тебе нечего стыдиться.

– Я проиграл, – возражает он с таким знакомым до боли упрямством, что меня невольно оно умиляет.

– Проигрывать не западло, особенно, в неравном бою.

– Откуда тебе знать? Ты ни разу не проиграл.

Я хмыкаю и усаживаю его в машину, а после всю дорогу до больницы рассказываю про свой путь лузера и как меня кошмарили все, кому не лень до того, как стал профессионалом. Денис неверяще смотрит во все глаза, но явно приободряется. Я же кошусь краем глаза на его профиль и вспоминаю, как вез в больницу его мать, и так щемить начинает от тоски по ней. Почти два месяца какой-то непонятной херни. Как я вообще выдержал и не приперся в наглую к ним домой?

Необъяснимо, но факт.

Факт, который я собирался исправить в ближайшие часы. Тем более, что возможность сама приплыла в руки, а в моем случае надо ковать железо, пока горячо. Знаю, это не очень честно и правильно – действовать через мальчика, который видит во мне кумира, но я заебался наворачивать круги в попытках получить кусочек внимания его матери.

Я хотел ее себе. Всю, целиком, без остатка. Целовать ее, жить с ней, держать за руку, умереть, черт возьми, в один день, как бы по-ебанутому это ни звучало. Но из песни слов не выкинешь, а они все об одном – о том, что в любви, как на войне, все средства хороши, особенно, если эти средства – дети. В конце концов, что такого?