Текст книги "Поцелованный огнем (СИ)"

Автор книги: Полина Раевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 26 страниц)

34. Богдан

Мельком смотрю в объектив и мурча «погладь себя, детка», жадно впитываю через экран камеры, как она проводит тонкими, изящными пальчика с нюдовыми ноготками по своей киске.

– Вот так, умница, ласкай себя, – приговариваю, заводясь от того, как ее потихонечку начинает отпускать из тисков неловкости и скованности: конфетно-минетный ротик приоткрывается, словно хочет, чтобы его наполнили, грудь вздымается чаще, взгляд плывет, а рука ускоряет темп. Потекла моя дролечка.

– Трусики отодвинь.

Она беспрекословно выполняет, а там, как я и думал. Все налитое, блестящее от смазки, зовущее, выпрашивающее мой язык или член.

Сглатываю тяжело и, стиснув крепче холодную стопу на моем изнывающем стояке, начинаю его стимулировать, едва сдерживая страдальческий стон.

Хочется послать все к такой-то матери и объездить мою детку без лишних разговоров, тем более что меня более, чем впирает с ней секс без всяких изысков, лишь бы просто с ней. Что ни говори, есть в ее замороченности какой-то изюм. Трахаешь ее и такой кайф ловишь на психологическом уровне, что смог довести эту зажатую колючку до состояния просящей шлюшки. Стопудово, от титула чемпиона меня меньше вставит, чем от ее сквирта.

– Ножки шире раздвинь и поиграй с собой, – уложив ее ноги на кровать, беру в фокус миниатюрную, как и она вся, киску, и когда дроля начинает гладить себя, понимаю, что сдохну, если продолжу просто смотреть.

Пока снимаю, как тонкие пальчики скользят между истекающих соком набухших губок, забираюсь к ней на кровать и, встав на колени сбоку от ее головы, сдергиваю штаны с боксерами.

– Язычком поработай, – приставляю головку члена к ее губам, которые она тут же провокационно облизывает и, глядя мне в глаза, начинает ласкать меня: лизать, словно конфету, посасывать, позволяя водить ей по губам, по лицу, вставлять в рот и тут же вытаскивать, размазывая слюни по щекам. – Умница, охуенный ротик. Про себя только не забывай: вставь пальчики и трахай. Давай.

По члену вибрацией проходится ее стон, стоит ей выполнить требование, и я ей вторю, завороженный происходящим и возбужденный настолько, что башка отъезжает.

Свободной рукой сдвигаю чашку лифчика под грудь и сжимаю напряженный, стоящий торчком сосок, но тут же понимаю, что так не тот эффект. Сплюнув на пальцы, возвращаюсь к ее божественным сиськам, которые мне пиздец, как хочется облизать. Но я всего лишь поглаживаю влажными подушечками ореолы и слегка пощипываю.

И да, вот теперь дролю пробирает: выгибается дугой и мычит от наслаждения, я же проскальзываю глубже ей в горло, но она сосет только усерднее, заглатывая почти полностью, пока не давится.

– Тихо, детка, не жадничай, он весь твой, – стираю слезы с уголков ее глаз и дав ей пару секунд восстановить дыхание, возвращаюсь в ее сладкий, горячий ротик, от которого меня просто разматывает.

Забываю про съемку, смотрю на дролю, совершенно готовую для меня, и мир исчезает, остается только влажный, обволакивающий жар ее рта, вибрации стонов и растекающееся патокой под кожей наслаждение.

Дроля, судя по хлюпающим звукам, течет безбожно и вот-вот кончит. Кое-как выплываю из собственного кайфа и, бросив камеру куда-то, торопливо сдвигаюсь.

Лара непонимающе смотрит на меня, лишенная своей игрушки, но я не даю ей опомниться, накрываю ее растраханный рот своим и глубоко вталкиваю язык, просто вылизывая после себя, параллельно подталкивая встать и оседлать меня.

Она недовольно мычит, явно обломавшись у самого края, но я лишь хмыкаю.

– Сейчас догонишься, – обещаю, обрывая потянувшуюся ниточку слюны между нами и едва не трясясь дорвавшимся щенком, приставляю головку к ее мокренькой вхлам дырочке. В пару мазков притираюсь и грубо натягиваю дролю на себя, едва не кончая от удовольствия, током прокатившегося от члена вдоль позвоночника к затылку.

Такая она узкая, горячая, обволакивающая.

Стонем в унисон и замираем на мгновение. Уткнувшись в ложбинку ее божественных сисек, приподнятых сдернутым бюстиком, дышу, как загнанный и чувствую себя угашенным в ноль. Пульс шарашит, как бешеный, перед глазами мушки от кайфа.

Сжимаю упругие, тренированные ягодицы, втягивая с шумом горьковато– сладкий запах парфюма и касаюсь кончиками пальцев места, где дроля плотно обхватывает мой член, растянутая им, влажная, пульсирующая. Она дергается и тут же стонет от стимуляции, а я отвешиваю крепкий шлепок ее попке.

– Давай, любимая, трахни «папочку», как следует, – выдыхаю насмешливо севшим от возбуждения голосом, на что Лара закатывает глаза.

– Заткнись, – шепчет томно, приподнимаясь на мне и снова опускаясь, и прежде, чем я успеваю придумать ответ, целует меня, затыкая рот и ощутимо проводит ногтями по затылку, чтоб не расслаблялся.

Мычу не столько от боли, сколько от кайфа, но дроля лишь по-сучьи улыбается и ускоряет темп, но уже буквально через пару скачков кончает.

Выгибается дугой, стонет и влажно сокращается вокруг члена, добавляя мне кайфа и нетерпения. Обхватываю ее задницу и, приподняв, с силой насаживаю на себя и так снова, и снова, трахая через оргазм. Она кричит в голос, дрожит, извивается, царапает мои плечи, скуля о том, что больше не может.

– Можешь, детка, можешь, – приговариваю, въезжая в нее, как бешеный на одних упоротых инстинктах – глубже, сильнее, чтобы точно оставить в ней свое даже вопреки здравому смыслу. Меня разрывает от желания, чтобы она родила мне ребенка. И от этой дичёвой мысли, пряного запаха нашего секса, его вкуса, того, как дроля течет ручьем мне на яйца и как гипнотически трясется ее пышная грудь перед моим лицом, просто зверею.

Так охуенно мне не было еще ни разу. Высовываю язык и лижу уже порядком истерзанные, алые соски моей детки. Кровь набатом стучит в ушах, дышать тяжело, ибо жарко, как в аду, кровать бьется истерикой об стену, сопровождаясь нашими стонами и шлепками тел.

Красные, потные, смотрим друг другу в глаза, плывя от кайфа и играем языками, дыша рот в рот.

– Ласкай себя, я щас кончу, – шепчу, чувствуя подступающий оргазм. – Давай, детка, чтобы вместе. Или вылизать тебя?

Дроля мотает головой, но ничего не предпринимает. Обняв меня за шею, прижимается крепче и целует глубоко. Пару фрикций, и меня срывает в пропасть наслаждения. Засадив поглубже, кончаю в нее, как в последний раз, но стиснув зубы, заставляю себя двигаться дальше, долблю на чистом упрямстве, чувствуя, что ей осталось совсем чуть-чуть. Меня трясет, как припадочного, пот застилает глаза, рык от чрезмерной стимуляции рвет глотку, но я не сдаюсь, возвращаю должок. И да, дролю, наконец, накрывает и она бурно с криком и слезами кончает, сжимая меня так, что стону и дрожу, как сучка, вместе с ней, давая, наконец, себе волю кайфануть.

Приход такой, что на мгновение вообще выпадаю из реальности. В глазах темнеет, а в голове долбит набатом: «Охренеть – не встать!».

– Ты в норме? – отдышавшись, сползаю вместе с дролей всем телом на кровать и тянусь, чтобы выключить камеру.

– Угу, – распластавшись на мне, едва слышно выдыхает она.

– В душ пойдем?

– Только, если ты понесешь.

– Лентяйка, – отвешиваю ей легкий шлепок по ягодице, на что она абсолютно индифферентно бросает

– Доживи до моих лет.

– Кажется, я говорил, что шутки про возраст платные.

– Какие шутки, мальчик?!

– О, кажется кто-то нарывается.

– Упаси бог. Душ и спать.

После душа дроля действительно моментально засыпает, вызывая у меня улыбку, а я, как и всегда после секса, полный сил иду искать никотиновый пластырь, ибо курить хочется пиздец как, но надо соблюдать спортивный режим, чтоб его.

Вместе с пластырем на кухне обнаруживаю и сумку дроли из которой так маняще торчат те самые листы.

Я не из тех, кто сует свой нос, куда не просят, и лезет в личное пространство, но с дролей по-другому никак. Если о ней не позаботишься, то сама она не сподобится.

Она, черт возьми, к врачу пошла с десятого пинка. То у неё важная встреча с каким-то сенатором, которого нельзя упустить, то срочно нужно разобраться с какими-то документами, которые надо было подписать еще вчера, то ещё что-то. Она умудрилась даже не состыковаться по времени с врачом, которого я отправил ей на дом. Не будь у меня тренировочного лагеря и жесткого режима, я бы отвел ее за ручку, но у меня на носу бой и за каждым моим вздохом следит команда специалистов. Мне на наш остров то удалось вырваться только за счет этой идиотской рекламной кампании, а так каждая секунда расписана, поэтому к черту!

Достаю папку и с ходу получаю подтверждение того, что все делаю правильно, ибо это визит к врачу от сегодняшнего числа, который должен был случиться еще неделю назад.

Просто хренею с этой женщины! Хочется пойти, разбудить и устроить ей хорошую взбучку.

А ведь как пела – недобор веса, надо набирать, пить витамины, но анализы в целом в норме.

Ну-ну… Я понятие не имею в норме они или нет, тут пока ничего толком нет, кроме обнаруженного на следующей странице снимка узи и отправившего меня в нокаут «Беременность».

35. Лариса

– Бо, у тебя семь минут! Команда уже здесь, ждут тебя, – слышу, будто сквозь вату.

– Выйди, я встану через минуту, – басит мой мальчик спросонья сильнее обычного.

– Учти, я буду за дверью, если ты не…

– Да, боже, съеби уже! – укрывая меня одеялом, шипит Богдан. Я же, только почувствовав прохладу шелка, осознаю, что лежу абсолютно голая. Благо, на животе, а то чудесная бы картина открылась. Впрочем, дядя Сэмми, похоже, не привыкать.

– Пробежка через одиннадцать минут, – рапортует он. – Тебе еще надо выпить…

В ответ раздается какой-то грохот.

– Молодец, теперь понадобится новый телефон, – резюмирует дядя Сэмми по-прежнему абсолютно невозмутимо.

– А тебе новые зубы, если ты через секунду не выйдешь из комнаты.

– Одна минута, Богдан!

Слышится щелчок двери и раздраженный вздох моего мальчика. Это могло бы быть смешным, если бы не было ужасно неловким. К такому присутствию совершенно посторонних, а главное – не самых приятных людей в своем личном пространстве, я абсолютно не привыкла, и привыкать, если честно, не очень хотела. Однако, такова жизнь селебрити, и от нее, похоже, не скроешься даже в собственной спальне.

– Милый… – не в силах продрать глаза, подаю голос, чтобы хотя бы попрощаться.

– Привет, детка. Разбудили тебя? – прильнув ко мне со спины, целует меня Богдан в плечо и скользит горячей ладонью по талии, пока не укладывает ее на низ живота.

– Ваши препирательства не разбудили бы только мертвого, – зевнув, отзываюсь шутливо.

Богдан смеётся, продолжая поглаживать мой живот.

– Прости. Сейчас жаркая пора.

– Сколько время?

– Поспи, еще рано, пяти даже нет.

– Кошмар, а не график, – резюмирую, не в силах даже представить себя сейчас не то, что на тренировке, а просто с открытыми глазами. Бедный мой мальчик. Не надо было все-таки приезжать и сбивать ему режим, о чем и сокрушаюсь, переплетая наши пальцы и зарываясь сильнее лицом в подушку.

– Не говори ерунды, у меня еще дневной сон. Высплюсь и…

– Богдан, время! – прерывает его окрик дяди Сэмми за дверью.

Мы одновременно тяжело вздыхаем.

– Мне пора, детка, иначе у него случится припадок.

Я согласно хмыкаю и нехотя отпускаю его руку.

– Угу, я тоже сейчас буду вставать, надо ещё заехать переодеться перед работой, – не столько озвучиваю свои планы, сколько пытаюсь себя на них уговорить, ибо в моем состоянии полнейшей разбитости это кажется чем-то космическим.

Хорошо все-таки, что Богдану нужно идти, а то очередные танцы с бубном вокруг моего состояния я бы не выдержала.

– Поспи еще, успеешь и переодеться, и все остальное, – слышу, как сквозь толщу воды, снова уплывая в сон, но раздраженный голос дяди Сэмми тут же бодрит.

– Богдан, черт возьми!

– Иду! – выдыхает Богдан мне в ухо и, чмокнув в щеку, шепчет. – Детка, забрось камеру в сейф. Я побежал. Скажу Рики, чтобы приготовил тебе завтрак, обязательно съешь, иначе охрана тебя не выпустит.

– Угу, – сделав над собой невероятное усилие, открываю один глаз и, повернувшись, смотрю, как Богдаша натягивает трусы на свою накаченную, узкую задницу. Вроде бы уже привычная картина, а я все равно не могу не поражаться тому, насколько он красив, даже невыспавшийся и раздраженный. Я вот вряд ли могу похвастаться сейчас мало-мальски приличным видом. Наверняка посерела и отекла. Представив, как выгляжу, натягиваю одеяло до самой макушки и очень вовремя, потому что в комнату вновь заходит дядя Сэмми.

– Бо!

– Выйди, я иду.

– Ты уже десять раз это сказал, а время тикает. Мы ведь договаривались, на период тренировочного лагеря никаких баб…

– Блядь, как же ты меня заебал!

– Скажешь мне это, когда выиграешь чемпионский титул, если конечно выиграешь с таким подходом: режим похерен, осталось еще плюнуть на тренировки и вообще зашибись!

– Да иду я, мать твою, иду! Не ной, – отрезает Богдан. – Детка, люблю тебя. Не забудь позавтракать.

– Пока, милый, – высунув руку из-под одеяла, машу, сгорая от неловкости и чувства вины. Все-таки к столь открытым проявлениям чувств я не привыкла, как и к тому, чтобы быть яблоком раздора тоже.

Мне не стоило приезжать и накалять обстановку, тем более, перед боем, но я была в таком раздрае после визита к врачу и встречи с Надей, что не знала, что мне делать.

Сначала хотела все сказать, как есть, что беременна и мне страшно. А потом в голове стал всплывать разговор с Надей, и не смогла.

Когда врач огорошил меня новостью о беременности, я была просто в шоке. Ведь уже похоронила эту мысль, а тут…

Срок в четыре недели расставил все по своим местам и в то же время спутал карты. Получается, забеременела я после дня рождения, но что тогда со мной было до?

На это, судя по количеству анализов, которые у меня взяли, только предстоит ответить.

Из больницы я вышла, будто по голове стукнутая. Иррациональная радость вкупе со страхом вводили меня в ступор.

Именно поэтому я позвонила Наде. Мне нужна была ее поддержка, ее смелость и легкость. Я хотела разделить с ней свою радость и забыть о страхах, здравом смысле, но Монастырская вдруг не позволила, раскачав лодку моей неуверенности лишь сильнее.

– И зачем тебе это? – нахмурившись, выдала она первую реакцию, а у меня внутри все ухнуло, ибо ответа не было, кроме до смешного глупого «люблю».

Я отвела взгляд на грани слез, а Монастырская, конечно же, все поняла без слов и тяжело вздохнула:

– Ох, Лар, ничему тебя жизнь не учит. Все на те же грабли.

– А разве не ты меня на них толкала? – вспыхивает во мне злость.

– Я тебя толкала к свободе, к тому, чтобы ты почувствовала себя немного уверенней, а не связала по рукам и ногам историей с быстрым сроком годности. Ты же все сама понимаешь, – она смотрела со снисходительным сожалением и выносила приговор, который я и так знала. – Ваш максимум – лет пять.

– А как же «не надо думать о будущем, надо жить здесь и сейчас»? – все равно упрямо язвила я, сглатывая горечь.

– И не надо было, но ты подумала, вместо того, чтобы просто наслаждаться настоящим. Дети – это будущее, Лар. Но оно будет таким же, как с Долговым, учитывая разницу в возрасте. Ты хочешь снова также? Я вот для тебя не хочу.

И вроде все по факту, как я сама это и видела, когда меня не захлестывало чувствами, но в то же время я ощутила себя какой-то обманутой.

Совершенно дезориентированная, разочарованная я позвонила Богдану, забыв, что у него режим. Мне необходимо было его увидеть, почувствовать и убедиться, что я не придумала себе, будто нужна ему. И конечно же, я убедилась, но вопрос – надолго ли, так и останется, похоже, вечным страхом.

В этой связи надо решать, готова ли я в очередной раз воспитывать ребенка без отца? Готова ли снова пройти этот путь? Или может, стоит-таки послушать здравый смысл в лице подруги?

Такие вопросы в пять утра – верный способ пойти обняться с унитазом. В который раз радуюсь, что Богдан уже ушел.

После душа на меня вновь накатывает слабость, и я решаю немного полежать. Ко мне приползает Шпуня, и как-то незаметно, глядя в потолок, мы с ней благополучно засыпаем в обнимку.

Второе пробуждение похоже на паническую атаку, ибо звонит моя помощница и напоминает о совещании через полтора часа. Само собой, скорости, с которой я собралась позавидовали бы даже спринтеры. Вот только мой разгон тормозят буквально на выходе из дома и отправляют завтракать. Столько я, наверное, еще никогда не материлась, а уж застав на кухне дядю Сэмми и вовсе.

– Ты все еще здесь? – спрашиваю, не церемонясь.

– Тот же вопрос, – возвращают мне. Я хмыкаю и сажусь за барную стойку. – Доброе утро, Рики!

– Доброе, cara mia! – улыбается он мне. – Как насчет яйца-пашот на французском багете и сырников?

– Было бы супер, – улыбаюсь в ответ, надеясь, что смогу удержать это все в своем желудке, хотя под недовольным взглядом Ли Роя сомневаюсь, что вообще получится что-то проглотить.

– Как там продвигается твое расследование? – выдает он вдруг в своей ехидной манере. – Мне уже готовить координаторов и психологов к тому, что ты выбьешь его из колеи перед боем или в кои-то веки не будешь эгоисткой и подумаешь о том, что он шел к этому моменту с четырнадцати лет?

36. Лариса

– Что ты несешь? – смотрю на него, как на придурка, коим он в принципе и является.

– Ах, неужто это не ты? – язвит, чуть ли не хватаясь за сердце, но всмотревшись, видимо, что-то своим изворотливым умишком начинает понимать и поджимает с сожалением губы. – Жаль, если честно. Я рассчитывал… ну да ладно. Обсудим тогда вот такой момент, раз уж ты не горишь желанием афишировать ваши отношения, то почему бы тогда Бо не завести пиар-роман?

Хорошо, что я в этот момент ничего не пила, а то бы пошло носом. Я все, конечно, понимаю – человек делает свою работу, но какого черта он лезет с такими разговорами в обход Богдана? А я уверена, что в обход.

– Сейчас ему надо всеми силами привлекать внимание к своей персоне, к бою, – продолжает Ли Рой распыляться, давая отчетливо понять, что он чхать хотел на какую-либо приватность личной жизни и границы. – Это был бы хороший ход, тем более, что есть отличное предложение. Конечно, Богдан тебе о нем не скажет, он ведь такой…

Этот придурок закатывает глаза, а я мысленно усмехаюсь, ибо, да, мой мужчина такой в отличие от этой свиньи, которая все никак не заткнется.

– Но я считаю, тебе самой было бы куда приятнее встречаться со звездой первого эшелона, нежели просто со спортсменом. А в увеличении медийности спортсмена помимо достижений, вес имеют ещё и громкие романы, так что…

– Я, по-твоему, похожа на бренд-факера? – приподнимаю снисходительно бровь, не понимая, зачем вообще слушаю этого кретина.

– Ты? – демонстративно оглядывает он меня. – Хочешь знать, на кого я считаю похожей сорокалетнюю миллиардершу, трахающую молодого, известного спортсмена?

– Ах, неужели мы – ханжа? – возвращаю ему его потуги в театральщину, но он и ухом не ведет. Непробиваемая, циничная тварь.

– Ну, что ты?! – скалится елейно. – Всего лишь выражаю популярное мнение. И знаешь, в этой связи стоит даже, наверное, поблагодарить тебя.

Я недоуменно смотрю на него, пока Рикки ставит передо мной завтрак. Запах свежих овощей и хлеба бьет по рецепторам, вызывая, как ни странно, аппетит. Впрочем, ничего удивительного – мой малыш натерпелся со мной, а прошлой ночью так и вовсе.

От воспоминаний бросает в жар. Незаметно кладу ладонь на живот, мысленно прося прощение у крошки, и принимаюсь за еду.

– Хорошо, что вы решили сохранить ваши отношения в тайне, – продолжает меж тем Ли Рой. – Вам обоим это на пользу. Богдану особенно.

– В каком это смысле «особенно»?

– Ну, как бы тебе объяснить… – тянет он с наигранной задумчивостью. – Видишь ли, люди мыслят стереотипами и шаблонами. Крутой чемпион в обывательском представлении должен быть эдаким самцом в окружении молодых, красивых девочек, а не взрослой тетеньки, иначе у людей начинаются вопросы и сомнения. А все ли с этим парнем в порядке? А если с ним не все в порядке, то разве он может побеждать? Если коротко, ты портишь его имидж здорового, конкурентоспособного, сильного бойца и мужика в целом, подвергая его мужественность сомнениям.

Я хмыкаю и невозмутимо ем, делая вид, что меня не задевают его вполне успешные попытки надавить мне на больное.

– Я думала, мужественность – это умение отстаивать свой выбор и чхать на чужое мнение.

– Да, но люди в большинстве своем мыслят по-другому. В их глазах ты – его изъян, а любимец публики не может быть с изъяном, так что, еще раз повторюсь, хорошо, что вы не афишируете, хотя бы на этом спасибо. Но ты все-таки подумай над пиар-романом. В этом нет ничего странного в нашей среде. Уверен, Богдан не перекинется на другую женщину, держа ее за руку раз в неделю на каком-нибудь мероприятии, так что тебе нечего бояться, – он говорит это с гадкой насмешкой и вполне читаемой манипуляцией.

Аппетит пропадает, хочется поскорее уйти, но я упрямо жую, стараясь не повторять отзывающееся ноющей болью «ты – его изъян». Но оно все равно так или иначе всплывает позже.

Пока еду домой переодеться, пока сижу на совещании и слушаю предложения маркетингового отдела, пока иду на ланч с юристами, и когда подписываю срочные документы. Благо, звонит телефон и отвлекает от этого гребанного сплина. Правда, стоит увидеть имя бывшего мужа, я начинаю сомневаться, что это меньшее из зол.

– Чем обязана? – спрашиваю без предисловий.

– О, как! – сваливается еще один театрал на мою голову. – А я думал, молодой любовник способствует хорошему настроению и приветливости у женщины.

– А я думала, годы делают мужчину тактичнее и умнее, но нет, как был беспардонным дураком – так и помрешь.

– Один – один, – смеется Долгов, а потом и вовсе изумляет. – Удивительно, но наша грызня после развода стала какой-то очаровательной, ты не находишь?

– Я нахожу твое хорошее настроение – раздражающим. По какому поводу веселье?

– А вот как раз по тому самому, касающемуся твоего «хорошего настроения», – чуть ли не довольно напевая, насмешливо тянет мой бывший муженек, заставляя меня напряженно застыть, отложив ручку, которой я до этого нервно постукивала.

– И что это значит? – спрашиваю холодно, не в состоянии сейчас разводить хиханьки да хахоньки, тем более, с Долговым, тем более, на такую тему.

– Ну, в общем, я заехал к дочери, а у нее твоя мать, – огорошивает он, заставляя все внутри меня похолодеть. – Она провела расследование, наняла кого-то из старой кодлы Максимыча, и этот КГБ-шник много, чего нарыл на твоего молодца. История мутноватая, но без доказательств, просто слухи и догадки, однако меня попросили «вправить тебе мозги» – это дословно. Твоя мать была особенно настойчива, чуть ли не требовала взять тебя под опеку. Я пытался ей напомнить, что мы в разводе, но ты знаешь свою мать. Все, что я смог – выпроводить ее на родину подальше от нашего ребенка, а то не хватало, чтобы она еще и ей засрала мозги.

Сказать, что я в шоке – не сказать ничего. Такого унижения и стыда, мне кажется, я никогда не испытывала. А уж с моим опытом и насмотренностью, я – эксперт по этой части.

Честно, у меня в голове не укладывается. Господи, как они могли вообще? Ну, ладно мать, а дочь? Она что, вообще не понимает, в какое унизительное положение ставит меня и перед кем?

– И ты звонишь мне, чтобы… что? – сглотнув острый ком, делаю многозначительную паузу, пытаясь понять, мне слать Долгова прямо сейчас или все-таки подождать.

– О, не волнуйся, – продолжает он веселиться, пока у меня внутри все горит. – Всего лишь хочу, чтобы ты, наконец, признала, что твоя мамаша – ебанутая сука.

У меня вырывается истеричный смешок, ибо заиметь вдруг единодушие после развода – это по-настоящему смешно.

– Окей, признаю, – не видя смысла отнекиваться, как раньше. – Ты доволен?

– Более чем. Двадцать лет этого ждал и, знаешь, думаю, если бы ты признала это, когда она лоханула нас с квартирой, все могло быть…

– О, нет-нет, даже не пытайся, – торможу его, в который раз поражаясь этому таланту все переворачивать в свою сторону. – То, что моя мать – ебанутая сука, как ты говоришь, не исключает того, что ты – мудак и кобель.

– Да, но…

– Нет, никаких «но», Сережа.

– Окей, пусть так.

– Это все? – хочу побыстрее закончить этот унизительный в высшей степени разговор, ибо столько лет потратить, чтобы восстановить по крупицам свое достоинство и гордость, растоптанную этим человеком, чтобы дочь попросила его устроить мне проверку и взбучку, будто невменяемой и недееспособной... У меня нет слов.

– Да, но ты же понимаешь, что я не могу не проверить инфу по своим каналам? Все-таки Красавин контактирует с моим сыном, а обвинения в доведении до самоубийства – не пустой звук, тем более, что женщина оставила ему наследство. Ее сын потом судился целый год, но так и не выиграл суды. Сама понимаешь, я не могу это проигнорировать, хотя люди Максимыча толковые и им можно доверять.

– И что ты хочешь от меня услышать? – спрашиваю помертвевшим голосом, слишком шокированная, чтобы сохранять лицо.

– Просто ставлю в известность, чтобы ты не думала, что я лезу в твою личную жизнь, когда пришлю отчет, хотя думаю, на днях тебя ждет посылка от Оли. Она собиралась отправить в надежде, что ты задумаешься.

– О, я задумалась, – отзываюсь с усмешкой и наскоро прощаюсь, в самом деле задумываясь, глядя на расплывающуюся перед глазами панораму города: а кого я вообще воспитала? И знаю ли я человека, от которого забеременела?