Текст книги "Вельяминовы. Начало пути. Книга 2"
Автор книги: Нелли Шульман
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 64 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]
Эпилог
Калифорния, лето 1590 года
Федосья, взяв за руку Марфушу, водила ее по мелкой, теплой воде. Девочка пошлепала смуглыми ножками, и, подняв голову, спросила: «Данилка где?».
Женщина улыбнулась – дитя начало бойко болтать, как раз той осенью, когда их каяк уже добрался до островов на восходе солнца. Арлунар вздохнув, погладил дочку по голове: «Ну, пусть уж на твоем языке говорит, а как я тебя с сыном на юг провожу – так мы с ней вернемся, и тут жить будем».
– Не опасно тебе здесь? – озабоченно спросила тогда Федосья.
– Нет, – шаман чуть улыбнулся. «Язык тут похож, но люди это не наши. Но люди хорошие, сама, же видишь».
Федосья закрыла глаза и подставила лицо солнцу – тут было совсем тепло. Берег был мелкого, белого песка, в отдалении, на холмах, поднимался сосновый лес, волны легко шумели, и она ответила, присев, поцеловав девочку в мягкую щечку: «Охотятся с отцом твоим, а мы давай ракушек соберем, хорошо?»
– Хорошо, – чуть картавя, ответил ребенок и добавил: «А потом купаться!»
– Какая ж ты красивая, – искренне сказала Федосья, когда они уже подошли к обросшим ракушками камням.
Девочка была в мать – изящная, хрупкая, с длинными, мягкими черными волосами и темными, миндалевидными глазами. Марфуша посопела носиком и вдруг сказала, подняв голову: «Ты тоже, мама!»
Оставив сплетенную из травы сетку с ракушками на берегу, женщина пощекотала дитя и сказала: «Водичка, какая хорошая, пойдем, поплещемся!»
– Вот так, – сказал Арлунар, положив руки ребенка на маленький лук. Данилка отбросил со лба темно-русую, играющую бронзой прядь, и выпустил стрелу. Она вонзилась прямо в грубо нарисованную углем на стволе мишень.
– Молодец, – улыбнулся шаман и велел, медленно подбирая слова: «Ну, беги, доставай, еще постреляем. Птицы у нас на ужин есть уже, – он похлопал по висящей на плече связке.
– Какие тут деревья большие! – закинув голову, сказал Данилка. «В небеса уходят. Там мой папа, – добавил ребенок, чуть погрустнев, – на небесах». Он вынул стрелу и повернулся к шаману: «А почему ты не хочешь быть моим папой? Ты меня не любишь?»
– Люблю, – ответил Арлунар. «Но у тебя есть своя земля, а у меня – своя».
– Мне тут нравится, – хмыкнул Данилка, вдохнув запах нагретой солнцем хвои. «Давай останемся»
– Ты поплывешь со своей мамой на закат, у тебя там большая семья, – улыбнулся шаман, – а я с Миа вернусь туда, – он махнул рукой на север.
– А у меня еще будет отец? – серьезно спросил ребенок, натягивая тетиву.
– Конечно, – уверил его Арлунар и, увидев, как колеблется оперение, ласково проговорил: «Ты удивительно меткий мальчик, станешь отличным охотником».
Данилка покраснел и пробурчал: «Я смогу и лучше, как вырасту».
Корабль, распустив паруса под легким южным ветром, медленно дрейфовал в виду берегов.
– Скучно тут, – хмыкнул кто-то из команды, прищурившись, рассматривая белую, далекую полоску. «Песок и сосны, больше ничего нет. И людей мы с Мексики не видели, в горах прячутся, наверное. Однако интересно, что там, на севере».
– Мы продвинулись дальше, чем экспедиция Кабрильо, почти полвека назад, – хмыкнул капитан, рассматривая карту. «Они остановились на сороковой широте, а мы, судя по утренним измерениям, уже на сорок третьей. Надо было, кстати, зайти в тот залив, что мы видели севернее тридцать восьмой широты – из него может выйти хорошая гавань».
– Ну, а тут уже уединенных заливов нет, – рассмеялся помощник. «Сами видите, галеонам, что идут из Манилы с грузами, будет нигде не спрятаться».
Капитан пригладил золотистые, чуть побитые сединой на висках волосы, и, распрямившись, ответил: «Ну, а кто у них остался? Рэли впал в немилость у этой протестантской сучки, а Ворон, – он усмехнулся, – вышел в отставку и сидит в Амстердме, говорят».
– Дрейк стар, – помощник почесал в голове, – он сюда больше не сунется, плавает только на Карибах, зато вот эта парочка…, Кавендиш и его первый помощник…
– Яблочко от яблони, – нехорошо улыбнулся капитан. «Говорят, Николас Кроу после каждого расстрелянного им корабля рисует на борту «Желания» силуэт ворона. Ему еще девятнадцати не исполнилось, он два года всего на морях, а таких воронов там уже – за десяток перевалило. Ну, мы с младшим Кроу еще поквитаемся, обещаю вам.
– На берегу, кто-то есть, – сказал помощник, вглядываясь в бирюзовое, спокойное пространство воды.
Капитан потянулся за странным, продолговатым предметом. «За этой вещью будущее, – он, улыбнувшись, похлопал левой рукой – большого пальца на ней не было, – по бронзовой трубке.
– Когда я ездил в Рим, на аудиенцию к Его Святейшеству – помолиться за свое чудесное спасение, я познакомился с ученым, как его там звали, – мужчина поморщил высокий, загорелый лоб, – Джамбатистта делла Порта. Этот прибор – его рук дело, таких во всем мире едва ли два десятка наберется».
Мужчина поднес к голубому глазу подзорную трубу. Женщина – высокая, смуглая, обнаженная, с распущенными по спине мокрыми, темными волосами, плескалась на мелководье. Рядом капитан увидел ребенка – лет трех.
Капитан хищно оскалил белые, острые зубы и, сложив трубу, повернулся к помощнику.
– Спускайте шлюпку, Федериго, – велел Себастьян Вискайно. «Нас ждет, – он помедлил, – развлечение».
– Пойдем, – сказал Арлунар, забирая у мальчика лук. «Поедим, и дальше двинемся».
Он вышел на вершину холма, держа ребенка за руку и сразу – острыми глазами охотника, – увидел черную точку, что двигаясь на волнах, приближалась к берегу.
– Встань за меня, – велел шаман. «Сейчас мы тихо спустимся, заберем твою маму и Миа, и спрячемся в лесу».
– Дай мне лук, – угрюмо сказал Данилка. Арлунар бросил взгляд вниз и увидел, что ребенок сжимает в руке маленький костяной нож, который шаман сделал для него еще на северных островах.
– Просто веди себя тихо, – попросил Арлунар и начал спускаться на пляж.
Федосья посадила девочку на плечи и весело сказала: «Ну, скоро и твой отец вернется, с Данилкой, пойдем, оденемся». Она вышла на берег и вдруг подумала: «А как я доберусь потом до Лондона? У меня же, кроме креста, и нет ничего. Ну ладно, придумаю что-нибудь».
Женщина повернулась к океану и застыла – прямо на нее шла шлюпка. «Десять человек, – мгновенно посчитала Федосья.
– Там лодка! – закричала Марфуша и подпрыгнула на плечах у женщины. «Лодка большая!»
Федосья медленно, стараясь не делать резких движений, вышла на берег, и, усадив девочку на песок, стала одеваться.
– Там мужчина и ребенок, – пробормотал Вискайно, и приказал: «Мушкеты к бою!».
– В кого стрелять? – спросил Федериго.
– Да в обоих, – распорядился Вискайно. «Младенца потом на берегу добьем».
Федосья увидела поднимающиеся ружья, и, выпрямившись во весь рост, замахала Арлунару: «Беги!».
Грянули залпы, и она услышала плач своего сына.
Шаман, даже не думая, бросился на землю, прикрыв Данилку своим телом.
Миа отчаянно, горько, крикнула: «Папа!» и рванулась к Арлунару. «Нет!» – Федосья схватила девочку в объятья, и, спрятав в своих руках, крепко держа ее, сказала: «Не надо, милая!».
На белом песке пляжа растекалась темно-красная, почти черная лужа крови. Данилка все рыдал, и Федосья, даже не думая о том, что она не одета, вышла навстречу спускающимся со шлюпки людям.
Она услышала голоса, и вдруг вспомнила, как отчим и дядя говорили на языке, немного похожем на итальянский. Дядя потом рассмеялся, и, перейдя на русский, сказал: «Ну, по-испански ты, Петька, именно что – объясняешься».
– Мне он и не нужен, Степа, – зевнул тогда отчим. «Ты там плаваешь, а я в Новом Свете был один раз и больше – не хочу».
– Сessez le feu! – крикнула Федосья – громко, перекрывая испуганный плач Данилки. «Tenez!»
– Капитан, – изумленно сказал Федериго, – она говорит по-французски!
– Боже, бедная женщина, – Вискайно повернулся к морякам и велел: «Всем немедленно убрать ружья. Наверняка это жертва кораблекрушения».
Федосья опустила кричащую девочку на песок и наклонилась над Арлунаром. Половина головы мужчины была снесена мушкетными залпами. Она вытащила сына – окровавленного, плачущего, и, быстро убедившись, что с ним все в порядке, сунула ему девочку. «Тебя зовут Даниэль, это твоя сестра Марта, мы спаслись с потонувшего корабля, – быстрым шепотом велела Федосья. Мальчик только кивнул, удерживая Марту, которая рвалась к трупу отца.
Федосья посмотрела на подходящего к ней испанца – изящного, золотоволосого, с чуть заметной сединой в волосах, и, дождавшись, пока он окажется рядом, занеся руку, хлестко ударила его по лицу.
Дети спали на песке у костра, накрытые корабельным одеялом. Вискайно посмотрел на заплаканное лицо женщины, и устало повторил: «Мадам Тео, я прощу прощения. Я думал, этот дикарь собирается на вас напасть. Я не видел рядом с ним вашего сына, клянусь».
– Вы всегда сначала стреляете, а потом думаете, капитан? – злым шепотом сказала Тео.
«Если так, то я удивляюсь, что вы все еще живы. «Этот дикарь», как вы выражаетесь, спас меня и моего сына, когда нашу шлюпку разбило штормом. Моего мужа, да хранит Господь его душу, – женщина перекрестилась, – смыло в море волной. Если бы не он, – Тео кивнула на свежий холмик неподалеку, – мы бы погибли».
– Мне очень жаль, – капитан налил ей рома. «Выпейте еще, согрейтесь. Хоть и лето, но у моря зябко. Сейчас мы посадим вас и детей в шлюпку, и, конечно, я вас доставлю в Акапулько без всякой платы. Я вам уступлю свою каюту, разумеется».
– Спасибо, – безразлично сказала Тео, и, вспомнив темные, добрые глаза Арлунара, горько разрыдалась.
Вискайно смотрел на ее длинные, еще влажные, ниспадающие вниз по спине волосы, и вдруг сказал: «Вы ведь так молоды, мадам. Сколько вам лет?»
– Двадцать три, – глубоко вздохнула Тео.
– Я очень, очень вам сочувствую, – сказал капитан и протянув ей белоснежный, льняной платок, добавил: «Пойдемте. Вам надо хорошенько выспаться и вкусно поесть, и все наладится. Правда, мадам Тео».
Она наклонилась над детьми, ласково шепча что-то, и Вискайно вдруг подумал: «Да, так будет хорошо. В конце концов, мне уже сорок два, пора осесть на одном месте. Только все надо сделать быстро – иначе она придет в себя, и потом сложностей не оберешься.
Придется ухаживать, уговаривать, – зачем терять время?».
Она проснулась, почувствовав, что одного из детей рядом с ней нет. Даниэль спокойно дремал, разметавшись на узкой, высокой кровати. Тео медленно поднялась, придерживая на груди простыню.
В темноте каюты голубые глаза Вискайно отливали серебром. Марта, которую он держал в руках, вдруг пробормотала: «Мама!».
– Отдайте мою дочь, капитан, – потребовала Тео.
– Я так и думал, – Вискайно, усмехнувшись, распахнул ставни, и подошел к ним. «Тут глубоко, мадам, открытое море. Стоит мне разжать руки…, – он не закончил.
– Нет! – Тео бросилась к нему. «Все что угодно, только не убивайте ее!».
– Вы же понимаете, мадам, – задумчиво сказал Вискайно, – что я могу выбросить обоих ваших детей вон, и отдать вас команде. До Акапулько почти месяц пути, выдержите, а потом они вас тоже утопят».
– Вы могли бы сделать это там, на берегу, – злым шепотом ответила женщина. «Для чего было разыгрывать всю эту комедию!»
– Ах, мадам, – вздохнул Вискайно, – я ведь тогда не знал, что это – ваша дочь. А теперь знаю.
И, раз уж вы раздвинули ноги для того дикаря, то, боюсь, вас больше никто не позовет в жены.
Но ваш секрет останется со мной. Скажем, что вы подобрали индейскую девочку-сироту, это благородный, христианский поступок.
– Скажем? – медленно проговорила Тео.
– Ну, конечно, – удивился Вискайно, – вы ведь, мадам, выбирайте – либо мы повенчаемся в Акапулько, либо ваши дети, прямо сейчас, окажутся на дне океана, а вас ждет веселый месяц, который вы проведете, лежа на спине. Мои матросы давно не пробовали женщину, мадам.
Тео устало молчала, комкая в длинных пальцах тонкую льняную ткань.
– И я обещаю, – добавил Вискайно, – что стану хорошим мужем, и хорошим отцом вашим детям. Обоим, – улыбнулся он.
– Дайте мне дочь, – вздохнув, попросила Тео.
– Конечно, счастье мое, – Вискайно поцеловал Марту, и, передавая ее женщине, мягко сказал: «Меня зовут Себастьян. Спокойной ночи, милая Тео, сладких тебе снов».
Через месяц они обвенчались в кафедральном соборе Акапулько.
Пролог
Амстердам, январь 1591 года
Девочка, водя по строчкам пухлым пальчиком, высунув язык, читала по слогам: «То-ра ци-ва ла-ну Мо-ше, – она прервалась и, шумно вздохнув, горестно сказала: «Тут сложно, папа, помоги».
– Мо-ра-ша ке-хи-лат, – мягко продолжил отец.
– Дальше я сама, я знаю, – оживился ребенок, и закончил, торжествующе улыбаясь: «Я-а-ков».
– Ну вот, – Степан улыбнулся, – видишь, какая ты молодец. «Теперь скажи мне, что это значит».
Дочка задумалась, подперев нежную щечку рукой, и, наконец, накрутив на палец каштановый локон, неуверенно сказала: «Тора, которую заповедовал нам Моше, на-на…
– Наследие, – помог отец.
– Да, – обрадовалась Мирьям. «Наследие общины Яакова, вот. Это значит, что Тора – она для всех нас».
– Правильно, – Степан снял ее с колен и, прислушавшись, сказал: «Ну, беги, детка, помоги маме с обедом, а то ко мне ученики пришли».
Мирьям открыла дверь кабинета, и, свысока глядя на мальчиков, – их было трое, каждый лет семи-восьми, – выпятив губу, сказала: «Можете проходить».
– Опять ты задаешься, – пробормотал ей кто-то вслед. Девочка, обернувшись, высунула язык, и поскакала через две ступеньки вниз, на вымощенную плиткой, большую, чистую кухню.
Внутри, – она повела носом, – пахло тестом и корицей.
– Булочки! – обрадовалась Мирьям.
– Сначала вымыть руки, – строго велела ей мать. «И не забыть о благословении».
– А ты сегодня куда-нибудь пойдешь? – грустно спросила дочь, глядя на то, как Эстер разделывает курицу.
Эстер улыбнулась: «Ну, детка, ты же знаешь – младенцы не спрашивают, когда им появиться на свет. Если меня не будет, папа тебя уложит».
Мирьям слезла с табурета и потерлась носом о холщовый фартук матери. «Вырасту, буду как ты».
Эстер наклонилась и поцеловала дочь в теплую макушку: «Главное, – чтобы ты была счастлива».
– Рав Авраам, – умоляюще сказал кто-то из мальчиков, когда они уже собирали в мешки свои книги и тетрадки, – а на лодке?
– Пожалуйста, – раздалось общее нытье, и Степан, поднявшись, строго сказал: «Без шапок и рукавиц никого не пущу. Зима хоть и теплая, а все равно – на воде зябко».
Бот, – маленький, легкий, – покачивался на канале прямо у дома, – так, что из двери можно было шагнуть на палубу.
– Парус поднимать не будем, – распорядился Степан, – все равно ветра почти нет. Садитесь на весла, и не забывайте меняться.
Он посмотрел на румяных от легкого мороза мальчишек, и вдруг вспомнил, как выходил с близнецами в море, в Грейт-Ярмуте, еще давно.
«Ник, молодец, конечно, девятнадцать только исполнилось, а Кавендиш пишет, что можно ему и свой корабль давать. Ну, ничего, пусть еще года три побудет в помощниках, я тоже «Жемчужину» двадцати двух лет от роду получил, – Степан чуть усмехнулся и потрогал серую воду канала – пальцы мгновенно застыли.
«А Майкл? – он почувствовал, как дергается уголок рта, – ну что Майкл. Отойдет. Как это тогда Ник сказал: «Папа, просто дай ему время. Ему тяжело, тем более учитывая, чем он хочет заниматься». Ладно, ему еще года два в своем Оксфорде быть, а там, может, и передумает еще».
Он развез мальчишек по домам, и, выведя лодку на простор Эя, все-таки поставил парус.
Дул хороший восточный ветер, и Степан, положив лодку в галфвинд, ощутив под ладонью знакомое жжение каната, подумал: «Надо будет летом выйти с девчонками в море, покатать их. Мирьям вон, когда из Яффо обратно плыли – с палубы не прогнать было, и паруса она все уже наизусть знает».
Степан посмотрел в низкое, прозрачное, северное небо, и, вдохнув запах соли, вдруг усмешливо сказал: «И вправду – истинно благ Господь ко мне и нечего мне больше желать».
Виллем де ла Марк сказал лоцману: «А ну-ка, дружище, подвинься».
– Капитан, – предостерегающе проговорил тот. «Фарватер изменился».
– Я этим фарватером плавал, когда тебя еще на свете не было, – пробормотал Виллем. «Ну, девочка, – обратился он к своей «Принцессе», – давай, постарайся».
Как всегда – корабль слушался даже самого малейшего его движения, и Виллем подумал, что мог бы вести ее, закрыв глаза – за почти пятнадцать лет разлуки он помнил эти воды так, как помнят собственный дом.
– Парус на Эе, адмирал, – сказал лоцман, улыбаясь.
– Я давно уже не адмирал, – усмехнулся де ла Марк. «Красиво идет», – заметил он, разглядывая наклонившуюся почти вровень к воде лодку. «Я смотрю, не перевелись у нас мастера-то».
– Для каждого голландца вы останетесь нашим адмиралом – тихо сказал лоцман, и Виллем, оглянувшись, понял, что ему не больше четверти века.
– Мне о вас родители рассказывали, – добавил молодой человек. «О взятии Брилля».
– То дело давнее, – ворчливо ответил капитан, и приказал: «За водой следите, еще не хватало, чтобы кто-то по курсу нашему выскочил».
Капитан оглядел порт и велел: «Вон там швартуйтесь, у складов, нас разгружать уже должны начать, завтра, время не ждет».
Он сошел на берег, и, взяв лодку до Зингеля, выпрыгнул у какого-то моста. Солнце неожиданно выглянуло из-за туч, и Виллем, раскурив трубку, сел на поросший влажной, не по-зимнему зеленой травой, склон набережной.
«Какая мягкая зима, – вдруг подумал он. «Та холодная была, я, когда Марту в Дельфт обратно вез, боялся, как бы она с детьми не простудилась. Она, наверное, еще пятерых с тех пор родила, как мы со Стивеном встречались. Повезло этому Корнелю, ничего не скажешь. Ну да, она меня, на сколько, младше – мы же считали тогда в Мон-Сен-Мартене, лежали на ковре перед камином, целовались, и считали. На восемь лет. Сорок один ей летом будет, да».
Он вспомнил зеленые глаза Марты, там, за портьерой, в доме покойного штатгальтера.
«Надо было тогда сразу ее в церковь повести, – Виллем усмехнулся, – ну, разобрались бы как-нибудь с Корнелем, взрослые ведь люди. А так – ни жены, ни детей, у меня нет, и вряд ли уже появятся».
– Эй, на суше! – раздался смешливый голос. «Конец примите!»
Адмирал машинально потянулся за канатом и, подняв глаза, увидел перед собой знакомое лицо. «А все же не стареет он, – успел подумать Виллем. Адмирал поднялся, и, протягивая руку, сказал: «Ну, здравствуй, Стивен. Здравствуй, друг».
Служанка поставила на деревянный стол огромное блюдо с устрицами и, смущаясь, краснея, сказала: «Если вам что-то будет еще нужно – зовите».
– Непременно – красивый, в изящном черном, расшитом серебром камзоле, мужчина потрепал ее по румяной щеке и протянул мелкую монетку: «Купи себе что-нибудь, вон, – мужчина кивнул за окно, – ярмарка приехала».
– Очаровываешь простушек? – невысокий, светловолосый, пожилой человек пробрался через гомонящую толпу рыбаков.
– Не могу отказать себе в удовольствии, – усмехнулся Матвей, и добавил: «Могли бы и у моего брата поесть».
– У твоего брата, – Джон проглотил устрицу, – вот такого нынче не получишь. Да и этого, – он указал на служанку, что несла за их стол дымящийся горшок, – тоже. Бери ложку, это пюре из турнепса с беконом, во всех Нижних Землях лучшего не найдешь. И вообще – тут отлично готовят, ты не смотри, что все так просто.
– Я слышал про какой-то овощ из Нового Света, – Матвей облизнулся и отпил пива, – тоже в земле растет, как турнепс. Вкусный, говорят.
– Да, его пока редко где встретишь, – улыбнулся Джон, – но за ним – будущее. Ну что наша дама?
– Мадемуазель Габриэль? – Матвей усмехнулся. «То есть, прости, мадам де Лианкур. Король повенчал ее, для приличия, и сразу же отправил мужа в деревню. Ну что я тебе могу сказать – наш добрый Генрих Наваррский покинет протестантизм, рано, или поздно».
– Уверен? – озабоченно спросил Джон.
– Париж, мой дорогой, стоит мессы, – Матвей вытер хлебом дно горшка. «Тем более эта самая Габриэль – истовая католичка. Ночная кукушка дневную, как говорится, – перекукует.
Дневная, как ты понимаешь, это я».
– Да, – Джон набил трубку.
– Курить стал? – зорко взглянул на него Матвей.
Джон тяжело вздохнул и потер лицо руками. «Сейчас провожу тебя, и повезу Веронику в Венецию. Она хочет умереть дома. Сам понимаешь, если бы не это, я бы с тобой поехал».
– Не глупи, – резко сказал Матвей. «И брата моего тоже трогать не надо – у него дочери еще четырех лет не было. Сам все сделаю. А с Вероникой, – он осторожно взглянул на мужчину, – все так плохо?
– Врачи разводят руками, такие вещи не лечатся, – Джон посмотрел куда-то вдаль. «Она еще и опиум не принимает, от болей, терпит. Маленькому Джону тяжело, конечно, как сам понимаешь».
– Ты останешься? На работе, я имею в виду, – Матвей заказал еще пива.
– Хоть мне и почти семьдесят – Джон едва заметно улыбнулся, – Ее Величество не хочет меня пока отпускать. Мы же с ней, как ты с покойным царем Иваном – я ее ребенком еще знал, и брата ее тоже.
Джон оглядел шумный, грязный зал, и вдруг вспомнил изящную комнату в Хэмптон-Корте.
«Март, да. Сырая была весна, дождливая. Я приехал с докладом, а она стояла у окна. Как это она тогда спросила: «Джон, вы же хорошо знали моего отца. Он ведь не всегда ставил интересы Англии выше собственного счастья?».
А я ответил: «Что позволено мужчинам, то не позволено женщинам, Ваше Величество», и потом посмотрел на подол ее платья, – там были брызги грязи. «Я была на верфях, – сказала она тогда. «Смотрела этот новый корабль, «Изабеллу». Не успела переодеться».
Сколько же ей лет тогда было? Тридцать два, да. А ему – тридцать. Господи, сколько лет прошло, а она все это платье не выбрасывает, оно ведь до сих пор висит в гардеробной.
Бедная девочка».
– Ты что? – услышал он голос Мэтью.
– Задумался, – ответил Джон. «Прости. Так вот – о чем ты просил, – ладно, я согласен. Езжай туда со своей Мэри, с сыном и живите спокойно. Ну, – разведчик улыбнулся, – будешь иногда кое-что делать, так, по-дружески. Сколько лет-то Мэри твоей?
– Двадцать семь, – ответил Мэтью, и Джон подивился тому, как изменилось его холодное, редкой красоты лицо, – оно стало нежным и мягким, – на единое, мимолетное мгновение.
– Ну, она тебе еще пятерых родит, – рассмеялся Джон. «Тебе еще шестидесяти не было, вон, на брата своего посмотри – думаешь, это у него последний ребенок?»
– Не думаю, – поднял бровь Матвей. «И да – я не намерен терять времени, ты прав».
– Главное, – заключил Джон, поднимаясь, – чтобы у тебя все получилось. Ты же с ними не виделся, в тот раз?
– Издали только, – усмехнулся Вельяминов. «Там стрельцы на каждом шагу, в этом Угличе, а я все же там цепями тряс и мычал перед церковью, а не на коне гарцевал с саблей в руках.
Но весточку передал, и от них тоже получил – ты, же сам читал».
– Ну, поехали, – заключил Джон. «А то ты послезавтра отплываешь, а мне еще с твоим братом надо посидеть, поговорить кое о чем».
– Я думал, он в отставке, – удивился Матвей, когда они уже выезжали на дорогу, что вела к Амстердаму.
Джон посмотрел на плоскую, сырую, покрытую сетью каналов равнину вокруг, и заметил:
«Теплая зима в этом году, хорошо тебе на корабле будет».
– Вот же человек, ты какой – в сердцах ответил Вельяминов, – в простоте и слова не скажешь.
– Я, мой дорогой, – сердито ответил Джон, – начал всем этим заниматься, когда покойный король Генрих воевал с покойным же королем Франциском. Это полвека назад было. И до сих пор жив, как видишь, чего и тебе желаю. А почему жив – потому, что молчу».
Матвей фыркнул и пришпорил своего белого, ухоженного коня.
В дверь постучали, и Эстер, открыв, увидев на пороге мнущегося мужчину, спросила: «Давно началось?»
– Да уж с утра, – ответил тот, снимая шапку, – как коров она доила. Ну, там еще масло потом сбить надо было, замотались, в общем. А сейчас уже охает, говорит, больно мол. Я на лодке, быстро доберемся.
Женщина накинула плащ, и, взяв мешочек с инструментами и снадобьями, поднявшись наверх, просунула голову в кабинет.
Мужчины сразу же встали. «Я в деревню, к пациентке, вернусь поздно, – сказала Эстер.
«Если твой брат приедет, на кухне все готово. И Мирьям уложи, ладно? Рада была познакомиться, мистер Виллем, – она улыбнулась и добавила: «Спасибо за кукол, дочка такой красоты и не видела никогда, вон, который час уже с ними играет».
– Я сейчас, – сказал Степан Виллему, и, оказавшись в узком, темном коридоре, вдруг легко приподнял жену и поставил на сундук. «Все равно я тебя выше, – усмехнулся Ворон, и, поцеловав ее, – долго и сладко, – шепнул: «Ну вот, ты вчера была, где надо, а теперь две недели я тебя никуда из кровати не выпущу, соскучился».
– Я тебя разбужу, – пообещала Эстер, и, вдохнув такой знакомый запах – соль и теплые, пряные специи, почувствовала, как подгибаются у нее колени.
– Иди уж, – добродушно велел Степан, чуть шлепнув ее. «Я потерплю. Но не задерживайся».
– Ну вот, – сказал Ворон, доливая Виллему женевера, – а Майкл теперь со мной из-за всего этого не разговаривает.
– Хороший, – сказал адмирал, попробовав.
– Это для меня лично делают, – Степан усмехнулся, – вина мне теперь нельзя, как сам понимаешь, а это, – он кивнул на бутылку, – вполне. Эстер гонит какую-то дрянь из изюма, но это так, – Ворон махнул рукой, – для благословения годится, а пить его – я еще не дурак.
– Думаю, он придет в себя – адмирал улыбнулся. «Мне, как ты понимаешь, все равно – ты мне как был другом, так другом и останешься, на всю жизнь. Но я взрослый человек, мне полвека в следующем году. А он – мальчик».
Да, – Степан вздохнул. «Ну и мать он, конечно, любил. Жалко просто – Ник прошлым летом приезжал, так они с Мирьям лучшие друзья, он ей и змея воздушного запускал, и возился с ней столько, сколько мы с Эстер не возимся, а Майкл, как мы были в Лондоне, даже встретиться не захотел. А, казалось бы, – близнецы».
– Наладится, – повторил Виллем. «Ну, правда, Стивен – ты ведь отец, другого отца у них не будет».
Дверь скрипнула и Мирьям, оглядывая мужчин, держа в руках охапку ярких кукол, робко проговорила: «Мама велела вам предложить поесть, если вы хотите».
Виллем встал и, поклонившись, сказал: «Мы пока не хотим, мисс Мирьям, но, мы бы очень порадовались, если бы вы тут поиграли». Он посмотрел на Ворона и подмигнул ему.
Тот только развел руками. Девочка забралась на колени к Виллему и сказала: «Тогда вы будете за принца, а я за принцессу, хорошо?». От ребенка пахло выпечкой и чем-то свежим, – как будто цветами, и Виллем вдруг вспомнил, как рассказывал сказки Теодору в библиотеке Мон-Сен-Мартена.
– Не будет детей, – горько напомнил он себе, и вслух заметил: «Ну, если ваша кукла – принцесса, мисс Мирьям, то она должна кланяться вот так, в Японии так принято».
– Пойду ее в постель отнесу, – сказал нежно Степан, глядя на дочь, что прикорнула в большом кресле.
– А что твоя невестка, Марта? – нарочито небрежно спросил Виллем, глядя на пузырящуюся под дождем воду канала, за окном. «В Лондоне? Сколько у нее детей-то уже?».
– Да вот только сына еще родила, тоже Питера. По брату моему покойному, – тихо ответил Степан. «На Москве она, как брат мой умер, больше семи лет назад, так с тех пор и застряла там. Там наследник престола – ребенок еще, а Марта – его опекун, и Регентский Совет запретил ей выезжать за границу. Вдовеет она, до сих пор».
– Так, – сказал Виллем, и еще раз повторил: «Так. Ну, ты пойди, дочь-то уложи, а я к своим судовладельцам загляну, тут недалеко, да и не поздно еще».
– Зачем? – непонимающе спросил Степан.
– Затем, что на обратный путь им надо будет другого капитана искать, – ответил Виллем, поднимаясь.
– Почему? – Ворон наклонился, и, взяв дочь на руки, посмотрел на друга. «А ты куда собрался?».
– На Москву, куда же еще? – пожал плечами адмирал и вышел.
– А почему вы не едите, дядя Мэтью? – озабоченно спросила Мирьям. «Вам невкусно?».
– Прости, радость моя, заслушался, – улыбнулся Матвей. «Ты так интересно рассказываешь про своих кукол, что я даже забыл про обед».
– Вы ешьте, это мама готовила, – девочка, пыхтя, перегнулась через стол, и подвинула Матвею блюдо с курицей.
Из-за плеча Матвея протянулась рука, и – не успел Вельяминов опомниться, – оторвала ножку. «А я поем, – сказал Джон, – облизывая пальцы. И еще поем, если вы, мисс Мирьям, мне тарелку поставите, и хлеба дадите».
– Все не ешьте, – распорядился зашедший в столовую Ворон, – сейчас еще один мой друг подойдет, я его пригласил к обеду.
– Что за друг? – нахмурился Джон.
Ворон, не ответив, вытащил из пальцев Матвея поджаристое крылышко, и сказал: «А это мне, дорогой братец, понял?».
Вельяминов закатил глаза и, вздохнув, попросил племянницу: «Девочка моя, ты мне хотя бы воды налей, а то твой отец меня голодным оставит».
– И спать! – приказал Ворон дочери. «Полночь на дворе, помыть руки, лицо, помолиться и спать. Я сейчас к тебе поднимусь».
– Спокойной ночи, джентльмены, – присев, сказала Мирьям. Матвей поцеловал ее в теплую щечку, и, чуть пощекотав, рассмеялся: «Я тебе подарок привезу, милая».
– Дочку хочу, – вдруг, не глядя на Джона, проговорил Матвей, когда дверь за Вороном закрылась. «Счастливец все-таки мой брат, смотри, на закате лет – и жена, какая, и ребенок».
– Да скоро уже, потерпи, – рассмеялся Джон и застыл с бутылкой можжевеловой водки в руках.
– Добрый вечер, адмирал, – сказал он, глядя на широкоплечего, высокого мужчину. «А я вас и похоронил давно».
– Многие хотели, да ни у кого не получилось, – усмехнулся Виллем, и, забрав у Джона женевер, разлил его по стаканам. «Ваше здоровье, господа».
В кабинете было накурено, и Матвей, поморщившись, открыл окно. «Не затем я трачу столько денег на духи, чтобы все камзолы воняли этой дрянью, – пожаловался Вельяминов.
– То-то на Москве тебе духи пригодятся, – ехидно ответил ему Степан. «Ты в последний раз с полной головой вшей оттуда вернулся, как я помню».
– Ну, вот что, – зевнул Джон, – я человек старый, отправлюсь на постоялый двор, да и ты, Ворон, у нас до рассвета поднимаешься, ты тоже спать иди. А вас, адмирал, герр Матиас проводит до корабля, вам же вещи забрать надо.
– Шпагу только, – усмехнулся Виллем. «Кинжал при мне, а больше мне вряд ли что понадобится – голова-то пока есть на плечах».
Мужчины вышли, а Джон, взглянув на Ворона, сказал: «Да, не ожидал я от него. Особенно после того, что тогда было, в Дельфте».
– Я уж не знаю, что было в Дельфте, да ты мне и не скажешь, – рассмеялся Степан, – но он ее как тогда любил, так и сейчас любит. Так что моему брату будет легче».
– Это как посмотреть, – Джон поднялся, – я вижу, что характер у адмирала-то не изменился, как он тогда ничего не боялся, так и сейчас.
– Так это же хорошо, – удивился Степан, убирая со стола.
– Хорошо, но опасно, – сердито ответил разведчик.
Мужчины медленно шли по набережной Зингеля.
