Текст книги "Вельяминовы. Начало пути. Книга 2"
Автор книги: Нелли Шульман
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 64 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]
– Ну, – Алших отпил воды. «Нам, понимаете ли, не хочется, чтобы к еврейскому народу присоединялся человек, который предаст его в случае опасности».
Степан, даже не думая, что делает, потянулся за шпагой. «Простите, – он чуть покраснел.
«Старая привычка».
– Неплохая привычка-то, – рассмеялся кто-то.
– Я, – спокойно сказал Степан, – спас свою будущую жену от костра. Я, сеньоры, ни разу в жизни не бросал никого в опасности. И про меня можно услышать многое, но я никогда не предавал. И делать этого не собираюсь, что бы ни случилось».
В раскрытые ставни было слышно, как поют птицы на дворе.
Алших потер нос и взглянул на Степана. «Вы идите, Авраам, – ласково сказал он, – идите, занимайтесь, а мы тут поговорим».
Тесть ждал его, углубившись, как всегда, в книгу. Степан сел напротив, измученно сказав:
«Пятый раз уже, а они все никак решить не могут».
– А ты что думал? – Никита Григорьевич хмыкнул. «И пятый, и десятый, и вообще – сколько понадобится, столько и будут с тобой говорить».
– Я этого не вынесу, – буркнул Ворон, разворачивая потрепанный том. «Как дома?».
– Дома все хорошо, – улыбнувшись, ответил Судаков. «Там в комнате у тебя белье чистое, – я принес, и Эстер тебе кое-что поесть собрала, а то знаю я, как вас тут кормят, – он обвел глазами маленькую, заваленную книгами комнату.
– Даже на Шабат и то к вам нельзя, – вздохнул Степан. «Говорю же, не вынесу».
– Вынесешь, Ворон, – Судаков потрепал его по плечу. «Давай, читай, там есть отрывок, который я с тобой обсудить хочу».
В полуоткрытые ставни дул холодный, горный ветер. Рав Алших прижал бумаги на столе камнем и сказал, поежившись: «Закройте, пожалуйста, окно, я понимаю, что в восемьдесят один год я тут один из самых младших, но все равно – зябко».
В переносной печке еле теплился слабый огонь.
– Все равно, – проворчал кто-то из стариков, дыша на руки, – полтора года – это очень маленький срок. Не верю я в его искренность.
Моше Алших почесал переносицу кончиком пера. «С одной стороны, рав Иосиф, я с вами согласен, с другой – зачем тогда ему все это нужно? Я навел справки – он любимец английской королевы, богатый человек, жил бы себе спокойно в Лондоне. Какую выгоду он получит от того, что станет евреем?».
– Жену, – сумрачно ответил рав Хаим Виталь, взглянув на своего учителя.
– Опять же, – возразил ему рав Моше, – не думаю, что там, у себя, в Англии, он испытывал затруднения с женитьбой.
– Нельзя, чтобы человек становился евреем только ради брака, это запрещено, – резко проговорил кто-то.
– Знаю, – согласился Алших. «Но вы, же сами видели его, и много раз уже, – если бы он был из тех, кто быстро загорается, и так, же быстро тухнет, – я бы не стал с вами спорить. Но что-то мне подсказывает, что этот человек – не такой».
– Еврейский ребенок должен жить в еврейской семье, – тихо сказали откуда-то сзади. «Все же дети растут быстро, зачем дочь лишать отца надолго? Он, конечно, будет ждать столько, сколько от него потребуется, но дитя-то – лучше чтобы у него было, оба родителя».
– Если бы он хотел бросить семью, – вдруг вздохнул Алших, – он бы давно это сделал. Мы же с вами видели этих бедных женщин, мужья которых крестились, и оставили их с детьми на руках. А его – его-то вообще ничего не держало. Нет, – он помолчал, – он уже четвертый месяц здесь, Ханука не за горами, пора нам решать что-то».
– А вы же с ним занимаетесь, рав Моше? – спросил его Хаим Виталь. «Как его успехи?».
Алших усмехнулся, и, сцепив пальцы, откинулся на спинку кресла. «Он, конечно, немного поздно начал, но ничего – молод, нагонит. Голова у него хорошая – сами же видели, за три месяца язык выучил, и довольно недурно».
– Да, – пробормотал Хаим Виталь, – этот человек все делает основательно, как я посмотрю.
Алших посмотрел на собравшихся. «Ну, если у кого-то есть возражения…»
Все молчали. Рав Моше поджал губы и сказал: «Тогда сходите за ним, пожалуйста».
– Авраам, – тронули его за плечо. Степан дочитал до конца параграфа, и, сделав пометку на листе бумаги, что лежал перед ним, – поднялся.
– Пойдемте, – сказал рав Виталь. «Мы бы хотели с вами еще немного поговорить».
Моше Алших посмотрел на стоящего перед ними человека и вдруг улыбнулся: «Авраам, вы ведь знаете, что мы, – как бы это сказать, – сейчас не в самом лучшем положении. Нас преследуют, изгоняют почти отовсюду, заставляют креститься…, Вы подумайте, – стоит ли вам становится частью такого народа».
– Не стоит, – согласился Степан. «Но не поэтому, рав Моше, а потому, что я еще не готов. Я очень многого не знаю, и вообще – хотел бы еще поучиться».
– Поучитесь, – ласково согласился Алших. «Вот поженитесь – и учитесь дальше. Я дам вам письмо к вашему наставнику в Амстердаме – все же вы, пока были здесь, уже основательно продвинулись».
Ворон побледнел. «Как это? Я думал, я теперь год, или два их, – он замялся, – не увижу».
– Ну, – заметил рав Виталь, – мы же не хотим, чтобы дочь росла без отца, Авраам. У нас и без того сирот хватает, упаси Господь, чтобы мы собственными руками разрушали то, что уже построено».
– Неправильно было построено, – глядя прямо ему в глаза, ответил Степан.
– Ну, так, теперь будет все, как нужно, – Алших поднялся и все остальные тоже встали.
Ворон слушал то, что ему говорили, и вдруг, повернув голову, в просвет между ставен, увидел, как освещает солнце долину – единственным, проникшим среди темных, уже почти зимних туч, лучом.
– Мама, – Эстер вдруг остановилась, держа в руках блюдо с мясом, – я уже ждать больше не могу.
– Да вон, идут они, – Фейге выглянула в окно. «Давай это сюда, и переоденься. Мирьям спит?».
– Да, – дочь покраснела. «В комнате у меня. Она поела, теперь только к ночи проснется, а там я ее покормлю».
– Ну, быстро, – прикрикнула на нее мать, – еще не хватало, чтобы он тебя сейчас увидел.
Эстер прошмыгнула в спальню, и, тихо закрыв дверь, натянула чистое платье, замотав волосы светлым платком.
Она наклонилась над спокойно дремлющей в колыбели дочкой и прошептала: «Все, милая, все. Отец твой с нами, и мы теперь будем вместе».
Фейге постучала, и, держа в руках зажженную свечу, сказала: «Пойдем, милая, отец тебя благословит».
Она была красивая – такая красивая, что у Степана перехватило дыхание, и, надевая ей на тонкий палец кольцо, произнося нужные слова, он закашлялся. Она стояла, склонив голову, прикрытую краем талита, и Ворон, глядя на огоньки свечей вокруг, на мерцающие вверху звезды, чувствуя ее легкое дыхание, вдруг улыбнулся.
– Ворон, – сказала она, когда все закончилось, когда дверь в их спальню закрылась, и он, застыв над колыбелью дочери, всматривался в ее лицо. «Ворон, я не верю…»
– Как она выросла, – пробормотал Степан. «Узнает меня?».
– Узнает, конечно, – Эстер поднялась на цыпочки и шепнула: «А ты веришь?».
– Нет, – сказал он, гладя ее по волосам – темным, падающим на плечи, высвобожденным из-под платка. «Я ведь думал, счастье мое, что теперь вас долго не увижу. Как я скучал, как скучал, – он зарылся лицом в теплые, пахнущие свежестью волосы и шепнул: «Пойдем».
Ее сердце билось рядом, совсем рядом и под его рукой она была вся – будто сделана Всевышним для него, только для него одного. «Я не могу, – сказал Степан, потом, уткнувшись ей в плечо, – я не могу без тебя. Никогда не смогу. Ты – мой дом».
Девочка проснулась на исходе ночи, и чуть потянувшись, зевнув, вдруг насторожилась. В комнате был другой запах, – она повела носом, – тот, что она уже знала, но другой. Она чуть поерзала в колыбели.
– Тихо, – Степан чуть приподнялся и остановил Эстер. «Лежи, счастье мое. Я сейчас ее принесу».
Дочь почувствовала знакомые, сильные руки, и, устроившись в них, сонно сказала: «Папа…»
Он подал Мирьям жене, и, обняв их обоих, ласково шепнул: «Вы спите. Я тут, я с вами, и так будет всегда».
Пролог
Побережье Тихого Океана, осень 1587 года
Волк поднял на руки сына, и, посмеиваясь, сказал: «Ну что, Данило Михайлович, пойдем, посмотрим, какой корабль мы построили!»
– Большой! – весело сказал русоволосый, высокий мальчик. Михайло взглянул в глаза ребенка – голубовато-зеленые, ровно морская вода, что плескалась совсем рядом с ними, и серьезно согласился: «Большой».
Лесистые, еще зеленые холмы окружали уединенную бухту. Волк поставил сына на ноги и сказал: «Ну, давай сам, а то матушка тебя устала уже на спине носить». Данило опасливо потрогал ногой землю и посмотрел на отца – просительно.
– Нечего, – рассмеялся Волк.
Гриша вышел на палубу, и, отряхивая руки, сказал: «Ну что, коли местные правду говорят, то отсюда до тех островов на восходе недалеко совсем, с пути не собьетесь».
Шлюпка пахла свежим деревом и Волк, проведя ладонью по борту, восхищенно заметил:
«Ну, Григорий Никитич, не знал я, что еще и корабли умею строить».
– То жена твоя все, если б не рассказы ее, вряд ли мы бы такое сделали, – ответил Гриша.
«Местные же, сам видел, ихние лодки только для рыбалки и годятся».
– Думал я, – сказал Волк, сажая сына на плечи, – что в том озере рыбы много, а тут понял, Гриша, что и не знал, сколько на самом деле ее бывает.
Со склона холма доносился запах дыма. На расчищенном участке были видны очертания поля.
– Тайбохтой уж к вечеру вернуться должен, с юга, – озабоченно проговорил Григорий Никитич.
«Уж и не знаю, ежели мы сейчас посеем, – будем весной с урожаем-то, али нет. Не поймешь, какая тут зима».
– Мягкая зима, сам же видишь, океан рядом, и какой огромный, – уверил его Волк и крикнул двум женщинам, что пахали землю: «Что с обедом-то у нас?».
Федосья распрямилась и ответила: «Пошел бы, Михайло Данилович, и сам бы посмотрел, авось не сломаешься».
Волк усмехнулся и, пощекотав Данилку, сказал: «Строгая у нас матушка, понял?».
В большой, крепкой, избе вкусно пахло печеным мясом.
– Щей хочется, – тоскливо сказал Гриша, принимая от жены огромный ломоть оленины. «И хлеба вон, сколько не ели».
– Летом следующим поедите уже – Волк дал Данилке, что сидел у него на коленях, большую кость и велел: «Грызи, только осторожней».
– Я сам, – Никитка потянулся к отцовскому куску: «Дай мне!»
– Ну, дай ему, Василиса, – вздохнул Григорий Никитич, – а то он сейчас нытьем своим всех изведет. Пусть уже правда, сам есть начинает, большой парень уже, скоро два годика.
Федосья вытащила из печи томленую рыбу и, сев за стол, сказала: «Все же хорошо, что я Евангелие у батюшки Никифора взяла, вы оба читать уже умеете, писать – тако же, детей научите. Поняла, Василиса?».
Та улыбнулась и потрепала Никитку по русой, кудрявой голове: «Научим, конечно».
– Местные приходили, – Гриша потянулся за рыбой, – спрашивали, когда уже ковать начну.
Железо есть у них, с юга его за меха привозят, а кузниц – нет.
– Ну, Григорий Никитич, – заметил, потягиваясь, Волк, – у тебя отбоя от людей-то не будет, коли так. Смотри, вы тут еще их язык выучите.
– Да вон, Василиса, – Гриша кивнул на лавку, где жена укачивала сонного Никитку, – уж бойко с ихними бабами болтает.
– Дай-ка, – Федосья потянулась за сыном, – у этого тоже глаза уже слипаются. Сейчас уложим их, и в амбары пойдем, посмотрим, что у вас с припасами-то.
– А нам с тобой, Григорий Никитич, уж и лодку грузить надо, – сказал Волк, когда прочитали молитву. «Завтра на рассвете я уж двинуться хочу, ветер как раз с запада, хорошо идти будет».
Волк посмотрел на тихую, еле волнующуюся воду и обнял жену. Она стояла, держа Данилку, – тот дремал, – в перевязи, глядя на восток.
– Конечно, – задумчиво сказала Федосья, – на сей лодке мы до Америки не доберемся, даже и думать об этом не стоит. Однако ж дядя мне про эти острова рассказывал, говорил, что ходят сюда корабли-то испанские, и португальские тоже. С ними уж в Европу и отправимся, золото у нас есть, заплатим, коли надо будет».
– Не боишься? – вдруг спросил Волк.
Федосья усмехнулась, и, потянувшись за его рукой, сжала ее – крепко. «С тобой-то рядом, чего бояться, Михайло Данилович?»
– Правильно, – одобрительно заметил муж, и шепнул ей на ухо: «Давай, спать сегодня пораньше ляжем, а то Господь один ведает, когда нам сие удастся-то в следующий раз, уж на островах этих, наверное».
– А то ты со вчерашнего дня соскучился? – усмехнулась Федосья, почувствовал руку мужа пониже спины.
– Ну, – рассудительно отозвался Волк, – я каждый день топором машу с утра до ночи, да и кормишь ты меня, Федосья Петровна, так, как, думаю, и царь сам не трапезничает – ну и понятно, что стоит ночи настать, мне единой лишь вещи хочется.
– Единой вещи? – жена подняла изящную бровь.
– Разных вещей, – улыбнулся муж. «И поболе».
– Что-то батюшка задерживается, – сказала озабоченно Федосья, когда они уже шли к дому.
– Жену, должно быть, ищет, а то все грозится хозяйку-то привести, – Волк зевнул и добавил:
«А хорошо как тут, смотри, Успение уж прошло, думаю, а тепло – ровно летом».
– И земля – воткни палку, так она зацветет, – добавила Федосья, глядя на мягкие очертания холмов. «Правильно мы сделали, что по той большой реке до конца ее плыть не стали, а на полдень свернули».
В большой горнице на полу лежал труп невиданного зверя – рыжего с черными полосами.
– Прямо из леса на меня вышел, – расхохотался Тайбохтой. «Как тот ирбиз, коего ты, зять, убил, – тот серый только. Непуганые они тут, как я посмотрю».
Данилка проснулся и восторженно сказал: «Хочу!».
– Ну, вот ногами к нему иди, – сварливо велел Волк, опуская сына на пол. Тот немного пошатался, но потом, уверенно взявшись за руку матери, заглянул в пасть к зверю и уважительно сказал: «Зубы!»
– Ожерелье из них сделаю потом, – усмехнулся князь, и, вспомнив что-то, потянул с шеи медвежий клык на кожаном шнурке. «Это матери своей передай, Ланки, ну и скажи, мол, прощения я прошу. Она поймет».
Федосья повесила клык рядом со своим крестом – маленьким, украшенным алмазами, и грустно сказала: «Расстаемся ведь, батюшка».
– Ну, может, встретимся еще, – отец потрепал по голове Данилку, что гладил зверя по богатому меху, и добавил: «Семян я привез, местные мне еще кое-чего с собой дали, пошли, посмотрим».
На полу амбара стояли кожаные мешки. Федосья, со свечой в руках, присела и ахнула:
«Овощи!».
– У них это есть все, – Тайбохтой потянулся и рассмеялся: «Так что пусть Василиса щи варит, хоть, конечно, вы их и не попробуете уже. Ну, все, спать, завтра-то на рассвете подниматься».
Лодка едва покачивалась под легким ветром с запада. Девушки стояли, плача, все не в силах оторваться друг от друга. Василиса, потянувшись, шепнула что-то на ухо старшей подруге. «Ну, вот как в следующий раз откормишь, – улыбнулась Федосья, – так трав потом тебе надолго хватит».
– Возвращайтесь, – вдруг сказала девушка, перекрестив ее. «Возвращайтесь, подруженька. А мы никуда отсель не уйдем, хорошо нам тут. Ждать вас будем».
– Ну, – вздохнула Федосья, прижавшись щекой к заплаканному лицу, – посмотрим, куда нас дорога-то приведет.
Отец обнял ее, – крепко, – и тихо сказал: «Внука-то матери своей покажи. И мужа своего береги, повезло тебе с ним, Ланки».
– Батюшка, – вдруг всхлипнула Федосья. «Батюшка, милый мой…»
– Давай, – Тайбохтой чуть подтолкнул ее. «Вона, муж твой уж там, рядом с ним встань, и так и стой – до конца жизни вашей».
– Ну, все, – крикнул Волк с воды, – мало тут моря соленого, так еще все вокруг слезами залили.
– Бабы, – усмехнулся Гриша и похлопал Волка по плечу. «Давай друг, покажи им там, каковы парни московские-то».
– Не пропадем, – лениво ответил Волк и помахал рукой: «Тесть! – крикнул он усмешливо.
«Может, жену вам оттуда привезти?»
– Плывите уже, – ворчливо приказал Тайбохтой.
Когда парус пропал на горизонте, Василиса шмыгнула носом и сказала: «Пойду щи варить, хоть перед отъездом-то поедите вдоволь».
– Может, останетесь все же? – испытующе глянул Гриша на Тайбохтоя, когда мужчины шли к амбарам. «Вы же нам словно отец, сами знаете».
– Я вернусь, – пообещал князь. «Там, – он указал рукой на запад, – сделаю все, что надо, и вернусь. Все ж, сам понимаешь, то народ мой, не могу я его так бросать. Следующим летом ждите меня».
Труп зверя висел на стене пустого амбара. «Давай, – распорядился Тайбохтой, – ножи неси, и клещи. А то я Ланки клык отдал – то первый медведь мой был, я его тринадцати лет убил, а у меня с каждого первого зверя память есть, с этого – тоже надо».
Князь погладил полосатую шкуру и добавил: «А мех вам останется, на пол кинете, все зимой теплее будет».
Часть седьмая
Алеутские острова, весна 1588 года
Океан ревел внизу, под обрывом, бросаясь на каменистый берег тяжелыми, серыми валами.
Мужчина погладил смуглой ладонью робкую, нежную, зеленую траву, и, тяжело, со вздохом поднялся.
Лодки были вытащены на сушу, и вокруг них с клекотом вились тучи чаек. Мужчина – высокий, мощный, в парке из тюленьей кожи, и деревянной, остроконечной шапке, что прикрывала черные, собранные в косу волосы, еще раз посмотрел вдаль. На горизонте громоздились темные тучи. Ветер был таким, что дым, шедший из отверстия в крыше подземного дома, стелился рядом с травой.
В дерне была вырезана дверь – вровень с вершиной холма. Мужчина спустился вниз по лестнице, сделанной из китовых позвонков, и вдохнул сырой запах человеческого пота и тюленьего жира.
Фонари еле мерцали. Люди дремали, и только на возвышении, прикрытом шкурами, сидел, скрестив ноги, кто-то бодрствующий.
– Ну что? – спросили у мужчины, когда он, миновав нары, что громоздились по стенам дома, подошел ближе.
– Шторм не утихает, – Арлунар сел рядом с вождем и погрел руки, протянув их к фонарю.
– Так сделай что-нибудь! – резко сказал старик. В темноте его глаза сливались с изрезанным глубокими морщинами лицом, и Арлунар видел только черную, проваленную пещеру рта.
– Я просил духов, – ответил шаман. «Буду еще».
– У нас припасы заканчиваются, – старик взглянул в глубину землянки. «Я велел с завтрашнего дня не тратить жир на освещение. Все равно еды нет, какая разница, как умирать – при свете, или так».
– Никто не умрет, – резко сказал шаман и поднялся. «Ты понял, старик, – никто не умрет».
– Ты тут не живешь, – усмехнулся вождь. Длинные, вытянутые мочки старческих ушей были украшены серьгами из морских раковин, нос – проколот костью. Арлунар посмотрел на причудливые татуировки, извивающиеся по впалым щекам, и промолчал.
– Ты приходишь, когда хочешь, и уходишь – неизвестно куда, – кисло сказал старик. «Где рыба? Тюленей зимой тоже не было, сам знаешь. Если мы не выйдем в море, то скоро будем, есть трупы собственных детей. Почему духи на нас злятся?
– Откуда я знаю? – шепотом сказал Арлунар. «Я не ем вашу еду, не сплю с вами в одном доме – мне этого нельзя. Я делаю все, чтобы духи были довольны, и прошу их, каждый день прошу. Погодите еще немного».
– Когда я был мальчишкой, так было две зимы подряд, – задумчиво, глядя вдаль, произнес старик. «Трупы лежали на берегу, и никто их не хоронил – не было сил. А потом, – он помедлил, – все стало понятно. Ветры стихли, рыба вернулась, летом мы запасли достаточно еды».
Арлунар, молча, поднялся, и, уже, у выхода, обернувшись, проговорил: «Шторм скоро закончится».
Старик следил за ним маленькими глазами, спрятавшимися в складках отвислых, украшенных синими узорами, век.
Шаман поднялся на вершину холма и вдохнул резкий, напоенный солью ветер. Он пригибал человека к земле, и заставлял его хвататься за грудь – казалось, что ураган, ворвавшись в горло, разнесет его на клочки.
Он достал из-за пояса маленький, рыбьей кожи бубен, обшитый ракушками. Под напором ветра они беспорядочно звенели, перекликались, и Арлунар, прислушавшись, уловил в их звуках что-то тревожное.
Шаман встряхнул бубном и, подняв голову, надвинув на лицо деревянную шапку, – так, что было видны только сделанные в ней прорези для глаз и рта – обведенные яркой охрой, – запел.
Потом он, вздохнув, убрал бубен и постоял, ощущая на лице ветер. Он, казалось, стал еще сильнее. Тучи надвигались ближе, и соседний остров – скала, что была покрыта ковром свежей травы, уже почти скрылась с глаз.
Его каяк был спрятан меж больших камней, так, что сверху, с обрыва, лодку и вовсе не было видно. Между островами простиралась полоса бурлящей, ледяной, серой воды, каяк подкидывало и вертело на волнах, и Арлунар, орудуя веслом, подумал, что ночью, возвращаясь обратно, надо будет грести особенно осторожно – шторм крепчал.
Сидевшие на мелкой гальке пляжа чайки с шумом взвились вверх. Он вытащил каяк на берег и пошел наверх – туда, где в дерне едва виднелась вырезанная дверь.
Внутри было сухо, чисто и пахло какими-то травами. Женщина – высокая, темноволосая, в кожаном халате, спала под шкурами. Мальчик справа, чуть заметно пошевелился, и, припав русой головой к плечу матери, что-то пробормотал.
Второй ребенок – с черными, прямыми, длинными волосами, смуглый, еще по-младенчески пухлый, свернулся клубочком, засунув палец в рот.
Арлунар сел рядом, и долго смотрел на них, вытащив из-за пояса парки костяной, острый, украшенный искусной резьбой кинжал.
Ей снился шторм. Не здесь, там, на юге, где волны – темно-зеленые, с белыми гребнями, бросали и вертели лодку так, что Данилка, испуганно приникнув к ней, громко, отчаянно заплакал.
«Все хорошо», – сказала Федосья, наклонившись, дав ему грудь. «Все хорошо, милый».
– Ветер поменялся, – Волк выругался сквозь зубы. «Нас относит к северу». Земля была видна на востоке – тонкой, темной, едва заметной на горизонте полоской.
– Попробую все-таки ее развернуть, – Волк наклонился за веревкой, но тут огромный вал накрыл шлюпку. Федосья уцепилась за мачту, прикрывая одной рукой сына. Волна схлынула и она, открыв глаза, увидела, что палуба – пуста.
Парус хлопал под сильным ветром, и Федосья, оскальзываясь на досках, отчаянно закричала: «Волк!»
Вокруг ревели волны, рыдал ребенок, а она, сцепив, зубы, поднялась, схватила канат и закрепила парус. Лодку несло вдаль – неудержимо, стремительно.
Она проснулась, приподнявшись на локте, и вытерла лицо. Каждый раз, во сне, она видела его – среди волн, исчезающего где-то там, на горизонте, где таяла в тумане земля. Каждый раз она протягивала руку, стремясь схватить его пальцы, что скребли по борту лодки – и каждый раз не могла дотянуться.
Данилка спокойно спал. Девочка зашевелилась, чуть похныкав, и Федосья, притянув ее к себе, дала ребенку грудь. Она сразу же засопела – довольно, сыто, и женщина, подняв глаза, увидела Арлунара.
– Все хорошо, – улыбаясь, сказала Федосья. С осени, видя его почти каждый день, она так и не привыкла к бесстрастному, смуглому лицу. Он был чем-то похож на батюшку – только выше и шире в плечах.
Мужчина убрал кинжал, и, глядя на нее, ответил: «Нет».
Данилка, сидя на расстеленной шкуре, смотрел, как Арлунар вырезает из кусочка плавника маленькую лодку.
– Дай, – потянувшись, попросил мальчик. «Дай я сам».
– Острый, – озабоченно сказал шаман, и, взяв маленькие руки ребенка в свои, осторожно, аккуратно помог ему. «Вот так, – Арлунар улыбнулся, и Федосья вздрогнула – его лицо вдруг изменилось, стало мягким – на единое мгновение.
Девочка спала в перевязи на ее груди. Федосья выпотрошила рыбу и, взглянув на шамана, вздохнула: «Если все так, как ты говоришь, то мы уйдем – дай нам лодку».
Данилка плескался на мелководье. Здесь, в уединенной, защищенной от ветра бухте, не видной с большого острова, было безопасно. Шторм ревел за полосой камней, и сюда долетали только редкие порывы ветра.
Федосья сдвинула капюшон парки и, достав костяной гребень, распустив косы, стала их расчесывать.
– Это не из-за вас, – хмуро сказал шаман. «Ты же знаешь. Это из-за меня. Из-за нее, – он кивнул на девочку. Та подвигала нежными губками, и чуть зевнула.
Он так и держал в руках костяное лезвие. Федосья, потянувшись, забрала у него нож и повторила: «Дай нам лодку».
Арлунар посмотрел на дочь и, опустив голову в руки, тихо сказал: «Пока шторм не утихнет, вы никуда не уйдете».
– Так сделай так, чтобы он утих, – женщина посмотрела на него странными, цвета морской воды глазами, и добавила: «Ты же можешь. Я видела».
– Мог, – Арлунар поднялся. «А теперь, – он помедлил, – духи просят жертвы. Как тогда, осенью».
Шаман играл с Данилкой, запуская лодку, смеясь, рассказывая что-то ребенку, а Федосья, покачивая девочку, – про себя она называла ее Марфой, – вдруг прошептала: «Не будет больше никаких жертв».
Тогда она очнулась от плача. Данилка подполз к ней и зашарил рукой по промокшей парке, прося грудь. Все тело болело, и Федосья, подняв голову, увидела на каменистом берегу остатки их лодки – с пробоиной в борту, истрепанной штормом.
Вокруг было тихо и пусто – ветер спал, и океан – огромный, серо-зеленый, лишь чуть заметно колыхался.
Над водой бухты летали, кружились, кричали птицы – великое множество, белые, черные, пестрые. На скалах громоздились гнезда, и Федосья, с трудом поднявшись, придерживая ребенка у груди, взглянула наверх. Кто-то спускался на пляж, торопясь, тяжело дыша, скользя на влажной глине. Федосья, оглянувшись, спрятавшись под лодку, прикрыла Данилку своей паркой. Она замерла, положив руку на тяжелый камень с зазубренным, смертельным краем, и стала ждать.
Сердце быстро, отчаянно билось. Данилка прижался к ней, и Федосья чувствовала, как колотится кровь в ее висках.
Кто-то стоял рядом с лодкой. Она ощутила его дыхание, – совсем близко, – и подняла камень.
Голос – красивый, низкий мужской голос, что-то сказал – умоляюще. Федосья взглянула на него искоса и заметила на будто вырубленном из камня лице, – следы слез.
Мужчина, – высокий, в кожаной, отделанной перьями птиц, парке, еще раз повторил это слово, и помог ей подняться на ноги.
Федосья устроила Данилку в перевязи, и, даже не думая, дала ему грудь.
Мужчина побледнел – сразу, мгновенно, и отступил на шаг. Он справился с собой, и, отведя глаза, произнес то же слово, указывая на вершину холма.
Федосья кивнула и пошла за ним.
В землянке – маленькой, но сухой и чистой, – пахло кровью и смертью. Федосья отложила заснувшего ребенка и наклонилась над родильницей.
Темные, раскосые глаза женщины смотрели на дитя, что, слабо, устало крича, лежало груди. Федосья протянула руки, и, завернув девочку в шкуру, устроив ее в своей перевязи, улыбнулась.
Умирающая женщина нашла руку Федосьи и крепко сжала ее, не отводя взгляда от своей дочери.
– Выкормлю, – сказала та, стирая холодный пот с лица женщины. «Ты не волнуйся, выкормлю». Родильница, услышав уверенный голос, потянула Федосью к себе. «Миа, – сказала она, коснувшись темной головки девочки, – Миа».
Потом, много позже, Арлунар сказал ей: «Это значит – «та, что наверху». Так называют ребенка, когда просят духов прийти за ним».
– Ну, уж нет, – кисло ответила ему Федосья, наблюдая за тем, как дитя – пухлое, откормленное, ухоженное, спало на нарах, укрытое шкурами. Оно прижалось к Данилке, и тот, чуть посапывая, повертевшись, зевнув, сказал: «Тепло».
Мать умирала быстро. Федосья, посмотрев на непрекращающееся кровотечение, обернулась тогда к мужчине и покачала головой. Тот указал ей на деревянные, чистые нары, и задернул за собой завесу из тюленьей шкуры.
– Ты ее убил? – спросила она у Арлунара уже весной, когда девочка бойко ползала по зеленому склону. «Свою жену?».
– Я бы скорее убил себя, – хмуро ответил шаман. «Я взял ее руку и ждал. А потом… – он помолчал и вдруг тихо, мелодично запел:
Если бы ты была моей женой,
Я обрядил бы тебя в лучшую парку,
Я положил бы рядом с тобой твои иглы,
Твои корзины, ножи и шкуры,
Ты бы сидела в теплой и сухой пещере,
Ожидая меня. Вместо этого твой дым
Рассеялся в небесах, как будто ты была
Рождена рабыней, а не дочерью вождя
Моя Таанаг.
– Это значит «вода», – хмуро сказал потом шаман, и, поднявшись, взяв на руки дочь, долго стоял с ней на обрыве холма, рассказывая что-то, – тихо, ласково.
– Я не мог иначе, – сказал Арлунар, когда дети уснули, и они сидели с Федосьей, разделывая рыбу. «Я ее сжег, там, – он указал вниз, – на берегу. Так делают с рабынями, а она была свободной женщиной, ее отец – сильный вождь, там, – на восходе солнца, – шаман указал на восток.
– Там есть земля? – спросила Федосья, пересыпая рыбу солью, укладывая в плетеную корзину.
– Много, – ответил шаман. «И много людей. Таанаг пришла за мной оттуда, хотя могла бы остаться у себя на островах, стать женой хорошего охотника».
– Значит, она тебя любила, если решила стать твоей женой, – Федосья подняла бровь и посмотрела на заходящее над океаном солнце.
– Она никогда не была моей женой, – жестко ответил Арлунар. «У меня не может быть ни жены, ни детей, – иначе духи разозлятся и пошлют ветры, и голод. Люди будут болеть, и умирать, и вскоре тут не окажется ни одного человека».
– Ну, – посмотрела на него женщина, – у тебя уже есть дочь.
Шаман, ничего не ответив, сбежал вниз, и, спустив на воду каяк, оттолкнувшись веслом от берега, вскоре пропал в сером, бескрайнем просторе воды.
– Когда я был мальчишкой, – вождь потянулся за костяной плошкой с тюленьим жиром, и, обмакнув в нее палец, облизал, – у нас был сильный шаман. Рыба никогда не уходила от острова, тюленей зимой было множество, киты – и те приплывали в наши воды. А потом все закончилось. Я же говорю – два голодных года. Даже самых лучших охотников не хоронили в пещерах, чтобы сжигать людей – не хватало сил.
Арлунар поигрывал костяным ножом, глядя в сырой мрак подземного дома.
– Еще несколько дней шторма, – спокойно сказал старик, – и рыбы тут будет не найти. Даже если, – он со значением посмотрел на Арлунара, – ветер утихнет. Ты того шамана не помнишь?
– Я тогда еще не родился, – спокойно ответил мужчина. «Но мне рассказывали».
– Рассказывали, да, – пробурчал вождь. «Когда вас выбирают, когда лодка идет меж островов, и люди выводят детей на берег – сколько вам тогда лет обычно?
– Девять, десять, – ответил шаман.
– Потому что вы уже должны уметь бить зверя и птицу, должны уметь рыбачить, – старик вдруг усмехнулся. «Но быть детьми. А потом вас отвозят на восход, и я уж не знаю, что с вами там делают, – и знать не хочу, – он внезапно сжал сильными пальцами рукав парки Арлунара.
Тот высвободился.
– Одно ты должен знать, – сказал старик ему в спину, – что случилось с тем шаманом, и, – он помедлил, – остальными, может случиться и с тобой. Если не прекратится шторм.
Он сидел на обрыве и смотрел на море. Там, на восходе, откуда он привез Таанаг, оно было другим, – более мелким, ласковым, теплее, чем здесь.
Девушка стояла по щиколотку в воде, собирая ракушки с прибрежных камней. Ее черные, длинные, прямые волосы, украшенные повязкой из рыбьей кожи и перьев, растрепал ветер.
Она посмотрела на Арлунара, что шел по пляжу, и вдруг крикнула: «Спасибо за штиль!».
Тот улыбнулся и Таанаг, шлепая босыми, смуглыми ногами по бирюзовой воде, подошла к нему, протянув ракушку. Он коснулся узкой, тонкой ладони и, покраснев, пробормотал: «Нам нельзя, ты же знаешь».
