Текст книги "Вельяминовы. Начало пути. Книга 2"

Автор книги: Нелли Шульман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 64 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

– Пожалуйста, – сказала она, дрогнув ресницами. «Если хочешь, я брошу ее в море, и будет так, как будто ты сам ее собрал».

Он наклонился, и, выловив ракушку, съел, чувствуя на губах вкус соли и счастья.

Ее губы – там, на обрыве, среди высоких, темных елей, – тоже пахли солью. В свете костра, сидя напротив него, Таанаг вдруг сказала: «Ты ведь скоро отправишься к своим, на закат».

– Да, – ответил Арлунар, глядя на тихое, спокойное море. «Я знаю все, что надо знать, я пробыл здесь даже больше нужного. Наш шаман был уже стар, когда я уезжал, надо вернуться, и закрыть ему глаза. Так положено. А потом я останусь там».

– И всю жизнь будешь один, – Таанаг пошевелила угли. «Зачем так?».

– Я принадлежу духам, не земле, – Арлунар помедлил. «Поэтому я не могу брать ничего у людей, и должен все добывать сам».

– А отдавать ты можешь? – она встала и оказалась рядом с ним, – совсем рядом.

– Должен, – тихо сказал он.

– Так отдай, – ее руки обняли мужчину сзади и она шепнула: «Я уйду с тобой, на рассвете».

Он даже не успел ничего сказать – вверху, над елями, пронеслось слабое, теплое дыхание ветра, и Таанаг, наклонившись над ним, попросила: «Пусть духи не обижаются, пожалуйста».

Женщина посмотрела на сына, что, держа за руки девочку, водил ее по мелкой воде. Дитя заливисто смеялось.

– Она скоро начнет хорошо ходить, – Федосья взглянула на мужчину. «Мы уйдем сами, а ты останешься здесь, и шторм прекратится».

– Вы не выживете, – Арлунар отрезал кусок тюленьего мяса и протянул женщине на острие ножа. «Твой сын очень мал, ему нет двух, он еще не охотник. Ты не сможешь добыть пищи для всех».

– Тогда выбирай, – ее губы, – вишневые, красиво вырезанные, – чуть улыбнулись. «И делай это быстрее, потому что рано или поздно нас найдут».

«И не пощадят, – хотел добавить шаман, но, увидев ее жесткий, холодный взгляд, понял, что она – знает.

– Таанаг не нашли, – внезапно сказал он. «Год она жила здесь, и ее не нашли. А потом, – он помедлил, – духи разгневались».

– Выбирай, – повторила женщина, и, подозвав сына, стала кормить обоих детей – одновременно.

Шаман протянул руку и погладил Миа по черным, мягким волосам. Она на мгновение оторвалась от груди и рассмеялась.

– Я не могу, – сказал Арлунар, отвернувшись. «У них нет больше шамана. Я не могу, это же мой народ».

– А это твоя дочь, – тихо проговорила женщина и замолчала, глядя на бурлящие волны, что бились о серые, мощные скалы.

Старик взглянул на охотника, и спросил: «Ты уверен?».

Тот жестко рассмеялся: «Мои глаза пока еще не затуманены голодом. Женщина и двое детей, – там, – он махнул рукой, – на той скале, что в стороне заката. Его каяк был на берегу.

– Приходит, когда хочет, и уходит, куда пожелает, – пробормотал вождь, и тяжело, со стоном поднялся. «Буди всех, мы выходим в море».

– Ветер, – попытался, было, сказать охотник. «И вечер уже, скоро ляжет туман».

– Если мы их не убьем, – вождь чуть обернулся у лестницы, – то шторм и не стихнет. Пусть берут луки, гарпуны, копья, – все, что надо. Потом их нужно будет бросить в море – тогда оно утихомирится. Вождь помолчал и добавил: «Так уже было».

– А он? – охотник снял со стены подземного дома копье.

– А он останется в живых, – кисло сказал старик. «В тот раз, давно, того шамана убили – потому что тогда их было несколько. Кроме него, у нас никого нет, – я не знаю, как просить духов, как их задабривать, да и никто не знает. Его терять нельзя. Все, я жду вас на берегу, – вождь неожиданно резво стал подниматься наверх, на свистящий ледяным ветром, освещенный тусклым, заходящим солнцем, холм.

Марфуша спала, чмокая губами, прижавшись к теплой коже под Федосьиной паркой. «Ну что ж твой отец такой упрямый-то, а? – вздохнула та, и погладила дитя по голове. «Хотя конечно, мой батюшка тоже вон – вернулся на закат, народ свой бросить не смог просто так.

Я бы с вами сама уплыла, – подумала женщина, – но шторм ведь какой. И вас двоих прокормить еще надо, тут прав твой отец».

– Мама, – сонно сказал Данилка. «Папа где?».

– С Иисусом, – Федосья перекрестилась и внезапно почувствовала, как наворачиваются на глаза быстрые, горестные слезы. «Господи, призри раба Божьего Михаила под сенью присутствия твоего, – сказала она тихо, – даруй ему вечный покой в обители твоей, иже нет там ни скорби, ни несчастья. Введи его в сонм праведников, Господи».

– Папа! – вдруг, приподняв голову, сказал мальчик.

Арлунар спускался вниз. В открытое отверстие вливался ночной холод и рев бури.

Федосья вдруг покраснела, и, запахнув парку, проговорила: «Это по-нашему, значит «отец».

Он маленький еще, не понимает».

– Он все понимает правильно, – хмуро ответил Арлунар. «Бери детей, беги на берег. Там мой каяк, – увидишь. Садись и плыви до камней, там жди меня. Сможешь?».

– Смогу, – Федосья устроила девочку в перевязи, и, наклонившись, подхватила Данилку. Тот, обняв ручками, мать за шею, прошептал: «Куда?».

– Далеко, – она обернулась к шаману, уже стоя на лестнице, и спросила: «Что случилось?».

– Сюда плывут с моего острова, с факелами. Ну, быстро, – Арлунар подтолкнул ее и, достав бубен, надвинул на лицо деревянную, раскрашенную яркими цветами, маску.

Федосья уложила детей под тюленьи шкуры и придерживала каяк на месте, орудуя веслом.

Лодка была длинная, на несколько человек, но легкая и устойчивая. Внутри, лежали гарпун и копье, и Федосья, одной рукой держа весло, второй – достала из-за пояса свой нож с костяной ручкой, что подарил ей батюшка.

Она нашла крест на шее, и, коснувшись его губами, сказала: «Господи, помоги нам». На вершине холма вдруг вспыхнул огромный столб огня. «Это они землянку подожгли, – подумала Федосья. Стало светло, как днем, и она увидела на обрыве лучников.

Женщина пригнула голову и бросилась на шкуры, закрывая детей своим телом.

Стрелы посыпались в тихую воду залива, люди сверху закричали что-то, и вождь, махнув рукой, велел всем спускаться к лодкам.

Федосья внезапно вздрогнула – сильные руки уцепились за борт каяка, и Арлунар, подтянувшись, забрался внутрь. «Вода еще ледяная, – вдруг подумала Федосья, набрасывая на смуглую, мокрую спину шкуру.

– Дай весло, – сказал он. «Из лука стрелять умеешь?».

Федосья кивнула и потянулась за оружием. «Я сжег землянку, – каяк ловко проскользнул между камнями в бушующий простор залива. «Это их задержало. Ну и, – шаман вдруг рассмеялся, – попросил, чтобы ветер усилился. Духи согласились».

Женщина увидела мечущиеся между волнами каяки и опустила лук. «Их стрелы не долетят сюда».

– Не долетят, – согласился Арлунар и плотнее укрыл детей. «Все, держись, мы идем в самую бурю».

– Зачем ты это сделал? – спросила Федосья, глядя на беснующийся океан вокруг.

– Ты же сама сказала – это моя дочь, – удивился шаман.

Каяк пропал из виду, слившись с черными, огромными валами, исчезнув в безлунном, беззвездном, мрачном пространстве ночи.

Интерлюдия
Эдо, весна 1589 года

Фонарики, протянутые над узким, мелким каналом, – от одного чайного домика, к другому, чуть колыхались под свежим, ночным ветром. Окна комнаты на втором этаже были раскрыты, к стене была прислонена покрытая красной тканью платформа, где стояли куклы в причудливых, роскошных одеждах.

– Ее же надо убирать, после праздника, – мужчина, что лежал на татами, – высокий, широкоплечий, с чуть тронутыми сединой, русыми волосами, потянулся за сакэ. «Налить тебе? – спросил он девушку, что сидела на нем, все еще тяжело дыша.

– Это я должна наливать, – усмехнулась она, глядя в карие, красивые глаза.

– Ну, теперь я буду, – мужчина потянул ее к себе. «Дай губы, и вообще – я еще не закончил».

– Я чувствую, – томно сказала ойран, – хрупкая, белокожая, с вычерненными зубами. От уложенных в причудливую прическу волос пахло вишней. «А откуда ты так хорошо знаешь наши праздники?».

– Десятый год к вам плаваю, – мужчина выпил. «Что, – он кивнул на платформу, – не боишься поздно выйти замуж? Говорят же, что если кукол держать на виду, то жениха не найдешь».

– Меня в шесть лет сюда продали, – рассмеялась девушка, обводя рукой комнату. «Какие там женихи! А куклы красивые».

– Ну, уж не красивей тебя, – мужчина уложил ее на спину и велел: «А ну, волосы распусти.

Заплачу я за твоего парикмахера, не бойся».

Девушка вынула шпильки и на расстеленный поверх татами драгоценный, светлый шелк хлынула волна черных волос. Мужчина раздвинул ее ноги, – широко, – и, наклонившись, пробуя ее, смешливо сказал: «Не думал, я, что почти в пятьдесят так нравлюсь молоденьким девушкам».

Ойран, приподнявшись, застонала: «Еще!», пропуская меж холеных пальцев его волосы.

Мужчина оторвался на мгновение от сладкого и влажного, сказав: «Конечно. Я ведь заплатил за всю ночь, птичка моя, как это там тебя зовут, – он рассмеялся, – Сузуми-сан. Это ведь воробей, верно?

– Ты хорошо знаешь японский, – ойран приникла к нему всем телом и вдруг, чуть задрожав, сказала: «Пожалуйста!».

– Я вообще способный, – мужчина прижал ее к шелку, и, вдыхая аромат цветов, приказал: «А ну лежи тихо!»

Сузуми подтянула к себе сброшенный пояс – весенний, расшитый рисунками камыша и перелетных птиц, и, засунув его себе в рот, еле сдерживая крик, отдалась на его волю, раскинув руки, вцепившись в края татами.

Над городом вставал нежный, розовато-сиреневый рассвет. Сузуми спала, накрывшись кимоно, уткнувшись лицом в белую, мягкую руку. В деревьях на той стороне канала запели, защебетали птицы и она вдруг, насторожившись, подняла голову, отбросив с милого, утомленного лица спутанные волосы.

Щебетание раздавалось совсем близко – как будто птица сидела на крыше дома. Сузуми прислушалась, и, сложив губы в трубочку, чуть засвистела.

В проеме окна появилась веревка, и человек – в невидной серой одежде странствующего торговца нырнул в окно.

– Сумасшедший! – Сузуми ахнула. «Если тебя увидят, тебе несдобровать».

Красивые, тонкие губы мужчины изогнулись в улыбке. «Ну что, воробышек, много денег у этого комодзина?»

Ойран сморщила изящный носик: «Куча золота, вам будет, чем поживиться. Вот, – она, как была, голая, встала на четвереньки и порылась в кучке сброшенного шелка, – это он мне заплатил только за сегодняшнюю ночь. Еще дал на парикмахера и на кимоно, а то он его мне порвал».

– Ах, ты мой воробышек, – ласково сказал мужчина, раздеваясь. «Ну, что, этот южный варвар тебя совсем загонял, или ты все-таки пустишь меня к себе, хоть ненадолго?».

– Я хочу надолго, – Сузуми покрутила задом, и оперлась на острые локти. «Ну как я могу отказать? – вздохнул мужчина и, наклонившись, шепнул: «Когда он придет в следующий раз, сделай так, чтобы он ушел только к полудню, хорошо?».

Ойран кивнула, и, сказала, закусив губу: «Все, что угодно, для тебя, Оборотень».

– Я знаю, – усмехнулся тот, и пригнул голову девушки вниз, заглушая ее стоны.

Виллем де ла Марк взглянул на моряков, что стояли сзади него, и велел: «Так. Никто не смотрит на даймё, никто не поднимает головы и уж тем более никто не говорит с ним, пока он не обратится к нам первым».

– Это унизительно, – пробормотали сзади.

– Я начинаю думать, уважаемый, – ядовито сказал де ла Марк, – что вам не так уж дорога монополия на торговлю с Японией. Может быть, нам сразу стоит отдать ее португальцам или англичанам?».

– И все равно, – не утихомиривался моряк.

Виллем вздохнул и пригладил русые, чуть тронутые сединой волосы. «Я тут десять лет плаваю, и даже еще не начал понимать этих людей. Единственное, что я знаю – денег тут столько, что, при удачном исходе нашей миссии, вы шлюх в золоте купать будете. И сдайте шпаги – тут нельзя быть с оружием».

– Их вернут, – добавил Виллем, передавая прислужнику свой клинок – тяжелый, с простым стальным эфесом. Он задержал на мгновение руку на шпаге, и, чуть вздохнув, снял кинжал.

Замок еще строился, от стен пахло сырой штукатуркой и свежим деревом. В огромном, низком зале, с темным, отполированным до блеска полом, было пусто. Шелковые, вышитые ширмы, стоявшие на возвышении, отгораживали выход во внутренние покои.

За ними раздалось какое-то шуршание, и моряки склонили головы. Правитель области Эдо, первый вассал великого министра Тоётоми Хидэёси, даймё Токугава Ияэсу появился на помосте. Он сел, расправив складки изысканного кимоно – черного, с фиолетовыми журавлями. Поправив мечи за поясом, обведя зал немигающими, узкими глазами, даймё коротко сказал: «Начнем».

В харчевне было шумно, пахло вареным мясом и человеческим потом. Толстый хозяин выставил на прилавок две деревянные миски с лапшой и закричал: «Следующий!»

– Как они орут, – Оборотень поморщился и добавил: «С чердака и то слышно».

– Зато место безопасное, – утешил его помощник.

– Это верно, – согласился Оборотень. В маленькое, подслеповатое окошко доносились возгласы уличных торговцев, стук лошадиных копыт, скрип колес повозок. Внизу на узкой, усеянной забегаловками, аптеками и лавками, улице, царила полуденная толкотня.

Оборотень потянулся за рисом, и, слепив длинными, гибкими пальцами шарик, украсив его кусочком сырого угря, чуть полюбовался, прежде чем отправить в рот.

– Как писал великий Сайгё, – мужчина промокнул губы шелковой салфеткой:

 
Даже постигнув суть
Этого бренного мира,
Все же невольно вздохнешь:
Где они, мудрые люди?
Ныне нигде их нет.
 

– Например, носить с собой золото, когда идешь к ойран – не похоже на поступок мудрого человека, – Оборотень улыбнулся. Улыбка у него была красивая, и сразу стало заметно, как он еще молод.

– Даймё, говорят, голову снимает, за этих комодзинов, – пробормотал кто-то. «Кто их тронет – сразу на плаху ляжет».

Оборотень съел креветку и усмехнулся, держа в пальцах хвостик: «Как говорят, ветры завтрашнего дня подуют завтра. А там, откуда я родом, еще добавляют – волков бояться – в лес не ходить».

Шайка расхохоталась.

– Смейтесь, смейтесь, – Оборотень обиженно закатил глаза. «Я бы сам им занялся, но, по понятным причинам – не могу. Так что, – он обвел глазами карманников, – нам нужен кто-то маленький и быстрый. Воробышек говорит, что этому комодзину уже под пятьдесят, вряд ли он угонится за юношей. Давайте решать, а потом – разделим прибыль за неделю.

– Сто двадцать краж за последний месяц, – даймё отбросил бумаги и гневно посмотрел на чиновников. «Это по четыре кражи в день, уважаемые. Срезают кошельки, взламывают лавки, тянут с возов. Еще немного, и, – он обвел рукой стены зала, – и сюда доберутся.

Окрестные жители уже говорят, что всем этим заправляет какой-то демон.

– Оборотень, – кисло сказал один из самураев.

– Что? – Иэясу повернулся к нему.

– Так его называют, – пояснил чиновник, – «Оборотень». Никто не видел его лица.

Утверждают, – добавил он.

– Что за чушь! – поморщился даймё. «Обыкновенные воры сколотили шайку и делают, что хотят. Не для того великий министр назначил меня правителем области, чтобы каждая шваль чувствовала себя здесь хозяином. Выставите посты на всех оживленных улицах, и пусть следят в оба.

Он посмотрел за окно, на нежный, поднимающийся за горами закат и приказал: «Чтобы к следующей неделе этот Оборотень сидел в застенке, понятно? Город должен был безопасным, не для того я столько денег трачу на его обустройство. Понятно, господа? – чиновники закивали, и даймё, посмотрев на них, уже выходя, пробормотал: «Хоть сам этих воров лови, толку же ни от кого нет».

– Вы отлично управляетесь с соколом, – Ияэсу одобрительно посмотрел на голландского капитана. «И в седле сидите прекрасно».

Виллем выпустил птицу, и, наблюдая за тем, как она нагнала цаплю, сказал: «Я все же дворянин, ваша светлость. У меня даже замок есть, правда, – он хмыкнул, – полуразрушенный».

– Как и у многих наших аристократических родов, – вздохнул даймё, и посмотрел в голубовато-серое, прозрачное небо. «Ваш сокол расправился с птицей, капитан. Поедем, подберем ее, – Ияэсу мягко тронул поводья лошади.

– Очень красивая у вас страна, ваша светлость, – внезапно сказал Виллем, оглядывая нежно зеленеющую равнину. На горизонте, идеальным конусом возвышалась священная гора Фудзияма.

– Если бы не междоусобицы, – даймё махнул рукой охране, и кто-то из самураев подобрал добычу. «Хотя дайте время, и вся страна объединится под управлением одного человека, – Токугава тонко, – будто тень пробежала по губам, – улыбнулся.

Виллем поднял глаза и мягко проговорил, глядя на раскинувшего крылья, садящегося к нему на перчатку сокола: «Иногда ради своего народа приходится идти на жертвы, ваша светлость».

– Вы знаете, наверное, что великий министр Хидэёси запретил проповедовать вашу религию? – даймё поднял бровь, и погладил сокола по красиво выгнутой шее. «Как вы и говорите, капитан – народ должен быть единым».

– Я не католик, – Виллем чуть усмехнулся. «И я, ваша светлость, их еще дома не любил».

Даймё чуть прикрыл веки и процитировал: «Когда выезжаешь в деревню, охотиться с соколом, то понимаешь тяготы военной жизни, становишься ближе к людям, упражняешь мускулы, и не обращаешь внимания на жару и холод».

– Это я написал, – добавил Токугава.

– Очень верно, – согласился Виллем.

– Тут рядом знаменитые теплые источники, – даймё указал на покрытые густой зеленью холмы, – у меня там дом. Простой, сельский. Поедемте, капитан, отведаем плодов нашей охоты.

– С удовольствием, ваша светлость, – Виллем поклонился, и передал даймё сокола.

«Прекрасная птица».

– Я сам ее учил, – в непроницаемых глазах Токугавы вспыхнул огонек приязни.

Сузуми приподняла голову, и, зевнув, провела губами по груди мужчины. Виллем, не открывая глаз, сказал: «Мне надо идти, но на прощанье – сделай-ка, милая то, что ты так хорошо делаешь».

Девушка рассмеявшись, исчезла под шелковым кимоно.

– Ну что, еще пара охот с даймё, – мысленно усмехнулся Виллем, закинув руки за голову, – и все будет в порядке, торговые привилегии лягут в мой карман. Горячие источники, как же.

Впрочем, девушки там тоже были горячи, – он приподнял кимоно и, ласково погладив Сузуми по голове, велел: «Ничего не забывай, птичка, как я тебя учил».

Та смешливо кивнула, и вернулась к своему занятию.

Потом капитан оделся, и, потрепав ее по щеке, улыбнувшись, заметил: «Ну, теперь уж на следующей неделе, – у меня дела».

Сузуми-сан, чуть погрустнев, проводила его до двери, и, выглянув в окно, отвязав от рамы большого воздушного змея, выпустила его на волю.

– А вот и наш дракон, – пробормотал Оборотень, незаметно высунувшись на улицу, наблюдая за тем, как змей парит над соломенными крышами торгового квартала.

– Давай, – обратился он к худенькому, смуглому, легкому юноше, – принеси нам золота, и побольше».

Виллем, еле протолкнувшись через толпу на гомонящей, полуденной улице, – здесь, в Эдо, моряки стали уже привычным зрелищем, и уже никто не показывал на него пальцем, как десять лет назад, – остановился перед харчевней.

– Что я там вчера поел у Сузуми? – вспомнил он. «Риса с рыбой? Да, это не обеды у даймё. А сегодня еще на корабль ехать, проверять пушки перед отплытием. Зайду, – он уже, было, собрался переступить порог, но вдруг почувствовал прикосновение чьей-то быстрой, ловкой руки к своему карману.

Виллем, даже не думая, одним движением, выхватил кинжал, и ткнул им нападающего – не видя, куда бьет. Кошелек, – он проверил, – был на месте. Смуглый, маленького роста юноша стоял на коленях, наклонившись вперед, зажимая рукой кровоточащую рану.

От перекрестка, награждая зевак ударами мечей по голове, уже спешили трое – в официальных кимоно с гербом рода Токугава.

Виллем вытащил из мешочка, что висел на шее, охранную грамоту с подписью и печатью даймё.

Чиновник отмахнулся от него, и, оглядев юношу, наступил подошвой деревянной сандалии на тонкие пальцы.

– Пожалуйста…, – пробормотал тот.

– Где Оборотень? – чиновник кивнул двум другим, и те пригнули голову юноши к земле. Тот молчал.

Раздался отвратительный хруст ломающихся костей, и чиновник, брезгливо вытирая подошву сандалии о кимоно юноши, повторил: «Где Оборотень?»

– Я скажу, – побледнев, ответил карманник. «Я все скажу».

– Что-то долго его нет, – Оборотень нахмурился, и, высунув голову в окошко, обвел глазами улицу внизу. Он застыл на мгновение, и, спокойно сказал: «Все уходят отсюда. Поодиночке.

Кто готов работать дальше – оставляет знак в условном месте. Я вас найду. Все, быстро!

Незаметный издали люк в крыше открылся, вниз, во двор, была спущена веревочная лестница, и шайка мгновенно разбежалась.

– Пора становиться монахом, – смешливо сказал Оборотень, и, сбросив серое кимоно, засунув его под солому, натянул робу отшельника. Он надел на голову плотно облегающий, кожаный мешок с прорезями для глаз, и, взяв в руки колокольчик с посохом, сгорбившись, стал спускаться по узкой деревянной лестнице вниз, в харчевню.

Чиновники уже бежали ему навстречу.

– Хвала Будде, – отшельник позвенел и сунул самураям ящик для пожертвований, что висел у него на шее.

– Пошел вон, – зарычал чиновник, отталкивая монаха, поднимаясь наверх.

– Хвала Будде, – грустно сказал монах, – и, – одним быстрым, легким движением забрав с прилавка медные монеты, сунул их в ящик.

Уже выходя, он услышал изумленный голос одного из посетителей: «Клянусь, я сюда их положил, мгновение назад!»

– Ну, так я их не видел, – сварливо отозвался хозяин. «Плати, а то я тебя сейчас головой в чан окуну».

Виллем оглянулся и увидел монаха в грубых, деревянных сандалиях, что, выйдя из харчевни, брел по обочине, звеня колокольчиком.

Монах оглянулся, – быстро и ловко, будто проверяя, нет ли кого у него за спиной, и капитан заметил, как играет полуденное солнце в голубых глазах.

– Не может быть, – пробормотал Виллем и подошел к вышедшим на улицу, переругивающимся чиновникам.

– Упустили Оборотня? – усмехнулся капитан. «Так вон он, – Виллем указал на монаха.

– Он просто взял на себя обет хоронить трупы, – отмахнулся самурай. «Такие монахи обязательно прикрывают лицо – они все равно, что буракумин, неприкасаемые».

– А вот сейчас и проверим, – Виллем положил руку на эфес шпаги и стал проталкиваться через толпу.

Он увидел, как монах – неожиданно высокий для японца, широкоплечий, но гибкий, наклонившись, поправил пряжку сандалии.

Через мгновение он уже бежал. «Черт, – подумал Виллем, оглядываясь, – хоть бы одна лошадь была под рукой. Этот парень, судя по всему, меня раза в два младше, я его не догоню».

Он все-таки бросился за монахом, и, еле увертываясь от торопящейся навстречу толпы, закричал: «Держи вора!».

Торговец, что сидел на возе со свежей рыбой, расхваливая свой товар, внезапно соскочил, и, взявшись за оглобли, вывалил все под ноги бегущему человеку.

Монах поскользнулся и, проехавшись на спине, грустно сказал: «А ведь я когда-то любил угрей!»

Виллем, тяжело дыша, стоя над ним со шпагой в руках, потребовал: «А ну покажите свое лицо!»

Монах поднялся, и, счистив с рясы рыбью чешую, смотря сквозь капитана, обратился к подоспевшим самураям: «Свое лицо я открою, только находясь наедине с его светлостью даймё».

– Наверняка, наследник какого-нибудь обедневшего, но гордого рода, – зевнул один из чиновников, когда Оборотня уводили. «Они часто занимаются такими делами».

– Мне очень жаль, капитан, что вы оказались жертвой преступления, – Токугава махнул рукой, и Виллему налили подогретого саке.

– Ну, – капитан аккуратно взял изящную чашечку, – должен вам сказать, ваша светлость, такие вещи случаются везде. На южных островах меня угораздило ввязаться в какую-то стычку между племенами, оттуда и этот шрам, – Виллем показал себе на висок. «Так что могло быть и хуже».

– Мне не хочется, чтобы Эдо слыл негостеприимным городом, – буркнул даймё. «Все же я стремлюсь развивать торговлю».

– Карманники есть в любом уголке мира, ваша светлость, – Виллем рассмеялся и выпил еще.

«А Эдо – будущая столица Японии, поверьте моему слову».

– Я подготовил указ о ваших привилегиях, – вдруг сказал даймё. «Вы смелый человек, капитан, мне как раз нужны такие союзники. Возвращайтесь и привезите мне пороха, ружей, в общем, – дайме поднялся, и Виллем тут же встал, – всего, что нужно для войны».

– Вы будете воевать, ваша светлость? – осторожно поинтересовался капитан.

– Я буду объединять Японию, – коротко ответил Токугава. Виллем, слушая, как поет за окном какая-то птица, внезапно спросил: «А что этот Оборотень, ваша светлость? Кто он такой?».

– Интересный человек, – улыбнулся даймё и вышел в распахнутые перед ним, огромные, в три человеческих роста, деревянные двери.

– Так как вас зовут, еще раз? – Токугава посмотрел на стоящего перед ним человека. Тот блеснул дерзкими, голубыми, глазами и ответил:

– Оками Масато

– Волк, значит, – усмехнулся даймё.

– Волк, – подтвердил юноша. «Не старше двадцати трех-четырех, – подумал Токугава. «Но какая восхитительная наглость. И японский у него отменный – он еще Сайгё мне вздумал цитировать, мерзавец».

– Откуда вы, и сколько уже в Японии? – спросил Токугава.

– Какая разница? – легко ответил молодой человек. «Как я понимаю, меня тут похоронят, так, что не имеет значения, ваша светлость. Однако жаль, что я не увижу, как вы станете сёгуном»

– Язык свой придержите, – буркнул даймё и хлопнул в ладоши.

Невысокий, смуглый, юноша – широкоплечий, с повязкой, что прикрывала глаз, неслышно появился из-за шелковой ширмы. Изящное, черное с золотом кимоно, украшали силуэты порхающих птиц, из-за пояса виднелись два меча.

– Мне оказана честь сэппуку? – красивые губы Масато чуть улыбнулись.

– Меня зовут Датэ Масамунэ, – сказал юноша, – я будущий даймё провинции Тохоку.

– Одноглазый Дракон, да – Масато посмотрел на него – внимательно. «Это же вы убили родного брата и сами удалили себе раненый глаз?»

– Я, – согласился Датэ.

– Почему тогда «будущий»? – удивился Масато.

– Потому что ее еще надо завоевать. С вашей помощью, – Масамунэ протянул белокурому юноше руку и тот, не колеблясь, пожал ее.

– Смотрите, – вдруг сказал Масато, взглянув в окно, – вишня расцвела.

– Пойдемте, – Датэ указал на дверь, – полюбуемся садом, поговорим.

Оставшись один, Токугава задумчиво потер подбородок и пробормотал: «Только того, кто умеет ждать, можно назвать сильным. А этот, Масато, – даймё усмехнулся, – умеет, хотя и молод».

Даймё вышел на деревянную, прохладную террасу и посмотрел на вишни – розовые, нежные лепестки чуть трепетали под теплым ветром с запада.