Текст книги "Игорь Северянин"

Автор книги: Наталья Шубникова-Гусева

Современники оценили книгу как культурное событие, но продемонстрировали такое разнообразие трактовок и мнений, в котором «я» Игоря Северянина было неуловимо. От блоковского определения «настоящий, свежий, детский талант» до «хромого принца», казалось, была непроходимая пропасть. Но все эти оттенки, вся «печаль разнообразия», которую почувствовал Борис Пастернак в поэзии Северянина, на самом деле была ему реально присуща и отражалась в мозаике многочисленных критических оценок.

Предгрозье, которое ощутила «душа современности», отметил Василий Гиппиус, увидев в оформлении и «цветочной символике» книги ноты русской хандры. «Обложка книги стихов Северянина, – заметил критик, – напечатана сиреневыми буквами. Второй отдел, центральный в книге, называется “Мороженое из сирени”; первый, вступительный к нему – “Сирень моей весны”. Сирень в разных вариантах упоминается во всей книге как “эмблема сладострастия” – наряду с лилиями, конечно, эмблемами невинности. В первом отделе излагается история “страсти нежной” – ars amandi. – Эта “сирень весны”, очень скоро отцветшей, как всякие цветы чувственности; а “мороженое из сирени” и заключает в себе исконную русскую хандру – в новой разновидности, очень современной: наружно-жизнерадостную, и даже бурную, а внутренне-томящуюся, если вникнуть в эту юношескую поэзию, в её душу, не считаясь с её словесными затеями».

«“Громокипящий кубок”, – отметил Давид Бурлюк, – чересчур громоздко: грома и молнии нет, но тёплое благоуханное рукопожатие вешнего дождя цветов, но девственно-сладостные жадные платки, но лёгкий танец поцелуйных ароматов, – всё это было в первых книгах Северянина».

Сергей Бобров в статье «Северянин и русская критика» сделал беглый обзор критических откликов: «Теперь читаем в “Дне” (I—IV—13): “в лице И. С. перед нами несомненный талант, поэт ‘Божией милостью’, с определившимся поэтическим миросозерцанием... etc”. В “Утре России” (16—III—13) г. Вл. Ходасевич помещает определённо доброжелательную рецензию. “Современное слово”, с некоторыми оговорками – хвалит (“С. Сл.” 17—III—13); хвалят и газеты “Баку” (9—IV—13), “Оренбургский край” (23—V—13), “Пермские ведомости” (9—V—13), “Уральская жизнь” (27—IV—13), “Киевская мысль” (1—V—13). – Антон Крайний в “Новой жизни” (февраль, 1913) говорит о творчестве И. С. как об “описательстве”, где “ego” “и не ночевало”. В “Заветах” (январь, 1913) г. Иванов-Разумник говорит: “подаёт надежды несомненно талантливый Игорь Северянин, если только откажется от своих ‘поэз’, от жалкого кривлянья и ломанья”. В тех же “Заветах” через месяц (1913, № 3) тот же критик посвящает И. С. целую статью, где читаем: “И. С. несомненно талантливый поэт, самобытный и красочный лирик”. В “Современном мире” г. Кранихфельд повторил все свои неразнообразные и запылённые пустячки, которые в достаточной мере надоели ещё в его полемике с модернистами (“С. М.” № 4, 1913). Но и он “приветствовал в лице И. С. большой и многообещающий талант”. <...> В “Русском слове” самый чуткий русский критик (он же и самый умный) г. Измайлов начинает говорить в совершенно ином тоне. Теперь уже оказывается, что у И. С. “есть пьесы прекрасные, нежные, задушевные” – и т. д., когда так недавно ещё И. С. в глазах г. Измайлова был “рецидивистом декаденства” [“Красавица, нюхающая табак” // Русское слово, 1913, 16.V.]. – К. Д. Бальмонт в интервью с сотрудником “Раннего утра” [1913, 7.IV.] говорит, что находит И. С. “талантливым”. Г. Луначарский... <...> нарекает И. С. “талантом” (Киевск[ая] м[ысль], 17—V—13). Знаменитейший Гр. Петров говорит об И. С. сотруднику “Воронежского телеграфа”: “как техник, И. С. редкий поэт; необыкновенный кованый стих, великолепная чеканка ритма, но не нравится мне его кривлянье”. (“Вор. Т.” 4—VI—13). – Ветхий и скучнейший резонёр “Северных Записок” г. А. Полянин “более чем сомневается, чтобы из гения И. С. выработался настоящий поэт” (“Сев. 3.”, № 4 за 1913 г.). Положительные рецензии опубликовал “Волжский вестник” (1913, 7 мая), “Речь” (1913, 24 мая), “Киевская мысль” (1913, 30 июня), “Минский голос” назвал “поэтом-чародеем” (1913, 19 июня)».

В заметке «Художник и критика», за подписью Junior (М. О. Гершензон) говорилось: «Игорь Северянин, конечно, истинный поэт; такой певучести, такой классической простоты и сжатости слов и стиха давно не было в нашей поэзии, не было и такой свежести,, нелитературности. Как скажется в дальнейшем его очаровательный талант – этого он сам не знает, конечно. Но взгляните: он уже определил своё амплуа и провозгласил его во всеуслышание: я – поэт экстаза, каприза, свободы и солнца. <...> В эпиграфе к книге, и в её заглавии, и в предисловии Ф. Сологуба – то же определение: я – молодость, я – непосредственность, я – солнечный, дерзкий, жизнью пьяный! <...>

Зачем он связывает себя и объясняет себя читателям? Это, разумеется, органично, – ведь и Пушкин начинал, как солнечный, однако роли себе не приписывал и её не объявлял; но, может быть, тут есть и вина русской традиции, исконной привычки нашей критики “формулировать” сущность каждого из наших писателей».

Наиболее значительны появившиеся сразу после выхода книги рецензии Осипа Мандельштама, Владислава Ходасевича, Иванова-Разумника, Александра Измайлова, Николая Гумилёва.

Высокую оценку, несмотря на долю иронии, дал поэтическому таланту Северянина Осип Мандельштам в «Гиперборее»: «И всё-таки лёгкая восторженность и сухая жизнерадостность делают Северянина поэтом. <...> Безнадёжно перепутав все культуры, поэт умеет иногда дать очаровательные формы хаосу, царящему в его представлении. Нельзя писать “просто хорошие” стихи. Если “я” Северянина трудноуловимо, это не значит, что его нет».

Владислав Ходасевич в рецензии на первое издание в «Утре России», опубликованной сразу после выхода книги, писал: «“Футурист” – слово это не идёт к Игорю Северянину. Если нужно прозвище, то для Северянина лучше образовать его от слова “present”, “настоящий”. Его поэзия необычайно современна. <...>

Образы поэта смелы и выразительны, приёмы – своеобразны. Он умеет видеть и изображать виденное. Его стихи музыкальны и иногда, как лучшие строки Бальмонта. Правда, кое-что в них безвкусно, неприятно, развязно, но всё это недостатки временные. Дарование поэта победит их».

В 1914 году Ходасевич отметил в стихах Северянина новизну словаря, соединение «пошловатой элегантности» и «божественного целомудрия» и выделил поэта среди футуристов как «дарование значительное». «Талант его, как художника, – писал Ходасевич, – значителен и бесспорен. Если порой изменяет ему чувство меры, если в стихах его встречаются безвкусицы, то всё это искупается неизменною музыкальностью напева, образностью речи и всем тем, что делает его не похожим ни на кого из других поэтов. Он, наконец, достаточно молод, чтобы избавиться от недостатков и явиться в том блеске, на какой даёт право его дарование. Игорь Северянин – поэт Божией милостью».

Иванов-Разумник в «Заветах» писал о Северянине: «Он смел до саморекламы, и он, несомненно, талантлив. Эта излишняя развязность и смелость, вероятно, скоро пройдут; недаром он заявил уже где-то “письмом в редакцию”, что вышел из кружка “эгофутуристов”. Но талантливость при нём была и осталась; и эта подлинная талантливость заставляет принять этого поэта и говорить о нём серьёзно и со вниманием». Критик увидел силу Северянина в том, что он «подлинный лирический поэт, чувствует по-своему, видит по-своему, – и по-своему же выражает то, что видит и чувствует. В этом “по-своему” он иногда слишком смел, а иногда поэтому в выражениях его многое спорно, многое раздражает, особенно в виду его любви к острым и новым словообразованиям».

«Игорь Северянин, это красавица, нюхающая табак, хромой принц, алмаз с отбитым боком, джентльмен в пенснэ из польского золота, талантливый художник, почему-то предпочитающий писать помелом пёстрые плакаты, – высказывался Александр Измайлов в статье «Красавица, нюхающая табак». – Это не мэтр и не ересиарх футуризма, – наоборот, признание и любовь придут к нему, конечно, в ту минуту, когда он оставит в детской все эти ранние игрушки, весь этот ажур парикмахерски прифранченных слов и найдёт спокойный и честный язык для выражения нежных, наивных, прелестно-грустных переживаний, какие знает его душа. <...>

Тот ненастоящий, окалошенный, орекламленный, с 30-ю тысячами интервьюеров и “льстивой свитой”, Игорь Северянин остался бы только мишенью газетных острот. Пред настоящим – иная дорога, где ему говорят: добро пожаловать!..»

«О “Громокипящем кубке”, поэзах Игоря Северянина, – заметил Николай Гумилёв в «Аполлоне» в 1914 году, – писалось и говорилось уже много, Сологуб дал к ним очень непринуждённое предисловие, Брюсов хвалил их в “Русской мысли”, где полагалось бы их бранить.

Книга, действительно, в высшей степени характерная, прямо культурное событие. <...> Игорь Северянин – действительно поэт и к тому же поэт новый. Что он поэт – доказывает богатство его ритмов, обилие образов, устойчивость композиции, свои остро пережитые темы. Нов он тем, что первый из всех поэтов он настоял на праве поэта быть искренним до вульгарности».

Несмотря на частые критические выпады, после выхода «Громокипящего кубка» имя Северянина включается в ряд признанных современных писателей. «Максим Горький, Леонид Андреев, Д. С. Мережковский, Ф. Сологуб, И. А. Бунин, Бальмонт, Брюсов, Блок, а из более молодых Сергеев-Ценский, Шмелев, Игорь-Северянин – всё это крупные таланты, которые оставили свой неизгладимый след в русской литературе», – писал критик Александр Изгоев в газете «Камско-Волжская речь» в 1914 году.

Вскоре после выхода в свет «Громокипящего кубка», 9 марта 1913 года, Игорь Северянин выступает в концертном зале Благородного собрания. Лекцию «Искусство наших дней» читает Фёдор Сологуб, поэтические иллюстрации – Анастасия Чеботаревская. Затем по приглашению Сологуба и Чеботаревской поэт отправляется в первое концертное турне по городам России, выступает в Минске, Вильно, Харькове, Екатеринославе, Одессе, Симферополе, Ростове-на-Дону, Баку, Тифлисе, Кутаиси – всего они посетили 39 городов!

Жена Фёдора Кузмича Сологуба (1863—1927), известная писательница и переводчица Анастасия Николаевна Чеботаревская (1876—1921) любила покровительствовать молодым поэтам. Став женой и соавтором Фёдора Сологуба, она создала в доме на Разъезжей улице один из самых популярных литературных салонов 1910-х годов.

Как шутил Александр Блок, «женившись и обрившись, Сологуб разучился по-сологубовски любить Смерть и ненавидеть Жизнь». Зинаида Гиппиус вспоминала: «Ф. К. Сологуб с особенной горячностью, даже как будто с увлечением, относился к юному тогда “эгофутуристу”, поэту Игорю Северянину. Говорю “как будто”, потому что Сологуб был человеком с тройным, если не пятерным дном, и, даже увлекаясь, никогда на увлекающегося похож не был. Во всяком случае, это в квартире Сологуба положено было первое начало “поэзовечеров”, у Сологуба мы, тогдашние петербургские писатели, познакомились с новым поэтом и с напевным чтением его молодых стихов. Это были стихи, впоследствии такие известные, из “Громокипящего кубка”: первая книга И. Северянина, скоро потом вышедшая с интересным сологубовским предисловием».

Несмотря на едкие характеристики творчества Северянина, Гиппиус, как и многие писатели этого круга, с удовольствием слушала северянинскую мелодекламацию, посещая салон Сологуба. «Я очень помню, – писала Гиппиус, – эти вечера в квартире Сологуба. Он, вместе с заботливой, всегда взволнованной А. Н. Чеботаревской, нежно баловал Игоря Северянина. После долгих “поэз” – мы шли весёлой гурьбой в столовую. Нам не подавали, правда, “мороженого из сирени”, но “ананасы в шампанском” – случалось, и уж непременно удивительный ликёр, где-то специально добываемый, – “Creme de violette”».

Однако поэзия Северянина находилась словно бы в стороне от «Великого пути» Зинаиды Гиппиус. Неудивительно, что в связи с выходом книги Игоря Северянина «Громокипящий кубок» она неодобрительно отзывалась о его творчестве, считала его стихи «описательством», где «“ego” и не ночевало», называла поэта «обезьяной Брюсова». Но для Игоря Северянина Гиппиус была замечательным поэтом и строгим критиком на протяжении всей его жизни. В стихотворении «Поэза о поэтессах» (1916) Северянин рассуждал не без иронии:

 
Как мало поэтесс! как много стихотворок!
О, где дни Жадовской! где дни Ростопчиной?
Дни Мирры Лохвицкой, чей образ сердцу дорог,
Стих гармонический и веющий весной?
...............................................................................
Мельчает крупное. Кто – прошлому соперник?
Где просто женщина? Где женщина-поэт?
Да, только Гиппиус и Щепкина-Куперник:
Поэт лишь первая; вторая мир и свет...
 

В стихотворении «Пять поэтов» Северянин вводит имя Гиппиус в пятёрку важных для себя современников. В 1931 году он писал дружившей с ним в эмиграции Софье Ивановне Карузо: «Я человек большой веротерпимости. <...> Люблю Гумилёва и одновременно Гиппиус». В стихотворении «Гиппиус» Северянин запечатлел непререкаемость авторитетного мнения «декадентской мадонны»:

 
Её лорнет надменно-беспощаден,
Пронзительно-блестящ её лорнет.
В её устах равно проклятвю «нет»
И «да» благословляюще, как складень.
 

Критик русского зарубежья Константин Мочульский, осуждая его, не без основания счёл, что в творчестве Северянина «в искажённом и извращённом виде изживается культура русского символизма. <...> Солнечные дерзания и “соловьиные трели” Бальмонта, демоническая эротика Брюсова, эстетизм Белого, Гиппиус и Кузмина, поэзия города Блока – всё слилось во всеобъемлющей пошлости И. Северянина. И теперь в эпоху “катастрофических мироощущений” эта скудость духа русского поэта ощущается особенно болезненно».

Северянин посвятил Зинаиде Гиппиус стихотворение «Балтийское море» (1913):

 
Сребреет у моря веранда,
Не в море тоня, а в луне,
Плывёт златоликая Сканда
В лазурной галёре ко мне.
 
 
Как парус – раскрытые косы,
Сомнамбулен ликий опал.
Глаза изумрудят вопросы,
Ответ для которых пропал...
 

«В апреле 1913 года, – вспоминала Гиппиус, – Ф. К. Сологуб прислал мне в Ментону (где мы тогда находились) письмо, со вложением стихов Игоря Северянина о Балтийском море и посвящённых мне. Письмо было откуда-то из Крыма, там Сологуб жил тогда вместе с И. Северянином, а, может быть, попали они туда, совершая одно из совместных своих турнэ по России».

«Мы часто переписывались с Сологубом. Бывало, и в стихах. Ничего не сохранилось из этой переписки. Но сегодняшний приезд Игоря Северянина в Париж заставил меня порыться в старых бумагах и в моей памяти. Клочок бумаги с ответом Сологубу “для передачи Игорю Северянину” – нашёлся. Его я печатаю ниже.

Ф. К. Сологубу
(Ответ)

 
...Я вижу, Игорь Северянин
Тремя морями сразу ранен.
Зане —
Он грезит Балтикой на Чёрном бреге
И поэтические шлёт побеги
Сюда, ко мне
На Mediterranee
Ну что ж, скажите – я благодарю,
Хотя морями вовсе не горю. <...>»
 

Ментона, апрель, 1913 г.

Ответ на послание Северянина Гиппиус включила в небольшую мемуарную заметку, раскрывающую историю этих стихотворений. Память не подвела Зинаиду Николаевну и на этот раз. Действительно, Северянин и Сологубы были в Одессе с выступлениями во время турне. На бланке одесской гостиницы в марте 1913 года написано также стихотворение, посвящённое В. Я. Брюсову, «Тоска о Сканде». В нём варьируются те же мотивы «прибалтийского» фольклора, сказаний о Сканде и Эмарик.

«Не могла не увлечься своеобразной поэзией Северянина и Анастасия Чеботаревская, получившая образование в Париже и переводившая самые модные сочинения Ги де Мопассана, Метерлинка, Стендаля. Несомненно, именно по её настоянию осенью 1912 года Фёдор Сологуб специально устроил у себя вечер Северянина, чтобы представить его “всему Петербургу”.

Анастасия Николаевна также заботилась о северянинской известности. Даже наступающий 1913-й год Северянин был приглашён встретить в их доме, а в письме Всеволоду Мейерхольду о планах создания собственного артистического кабаре Чеботаревская замечала: “Между прочим, Игорь Северянин написал маленькую вещицу, очень милую, которая могла бы пойти в программе”».

Не случайно на титульном листе сборника «Громокипящий кубок», едва появившегося из печати, Северянин написал Анастасии Чеботаревской:

«Радостно отдать эту вдохновенную книгу Вам, дорогая —

всегда – Анастасия Николаевна!

Бессмертно Любящий автор. 1913. Марта 3-го».

Через две недели Северянин получил ответный подарок, книгу «Афоризмы Оскара Уайльда» с надписью:

«Принцу поэтов – Игорю Северянину книгу его гениального

брата

подарила Ан. Чеботаревская. Одесса. 17.III.1913».

«Был март 1913 года, – вспоминал Северянин. – Мы с Анастасией Николаевной Чеботаревской-Сологуб, пользуясь первой неделей Великого поста, во время которой зрелища и концерты в России в те времена не разрешались, поехали отдохнуть в Ялту, прервав в Одессе своё турне. Сологуб уехал читать лекцию в Полтаву, и через неделю мы условились встретиться с ним в Симферополе, чтобы продолжать оттуда наши совместные выступления в Крыму и на Кавказе».

В тот год Чеботаревская составляла антологию «Любовь в письмах выдающихся людей XVIII и XIX века» (1913).

В предисловии к этой изящной книге Фёдор Сологуб отмечал: «Душа, просветлённая любовью, весь круг своих переживаний озирает с особенным, иногда возвышенным, иногда нежно-интимным, иногда страстным, иногда ещё иначе окрашенным, но всегда значительным чувством. Только те письма, в которых выражается это очаровательное излияние любви на весь круг и повседневных и чрезвычайных переживаний, только их и выбирала составительница этой книги, и только тех авторов включила она в круг своего выбора, которые давали в своих письмах эту восхитительную эманацию любви». Действительно, именно глубокой любовью к своему избраннику, Фёдору Кузмичу, были окрашены для Чеботаревской и литературное творчество, и человеческие пристрастия, и повседневные заботы.

Северянин вспоминал об Анастасии Александровне: «Всю жизнь, несмотря на врождённую свою кокетливость, склонность к лёгкому флирту и болезненную эксцессность, она оставалась безукоризненно верной ему, и в наших духовно обнажённых длительных беседах неоднократно утверждала эта некрасивая, пожалуй, даже неприятная, но всё же обаятельная женщина: “Поверьте, я никогда и ни при каких обстоятельствах не могла бы изменить Фёдору Кузмичу”. И я, не очень-то вообще доверявший женщинам, ей верил безусловно: воистину сама истина чувствовалась в её словах. Сологуб платил ей тою же монетой и, если на некоторых своих, в кругу ближайших людей, вакхических вечерах и истомлял себя какою-нибудь “утончёнкой”, дальше неги, каждому видной, дело не шло, в такой же “неге” нет измены, как понимают это слово углублённые».

Увлечённый вниманием замечательной женщины, Северянин с удовольствием сопровождал Чеботаревскую на поэтические вечера, в театры. В очерке «Сологуб в Эстляндии» поэт рассказывал, как «однажды в Екатеринодаре, зимой 1913 года, давали “Миньону” с какой-то (фамилии не помню) испанкой в заглавной роли. Время приближалось к восьми. Анаст[асия] Никол [аевна] что-то очень долго в этот вечер одевалась, и я начал уже нервничать.

– Так мы и к увертюре опоздаем, – говорил я. И вот Сологуб, не любивший музыку, поддерживал меня.

Кстати, интересный штрих: мы всё же в тот вечер поспели к началу, когда оркестр только ещё рассаживался, но увертюры не услышали: она была выпушена целиком».

Северянин сочинил стихотворение в духе новой живописной теории, заявленной Михаилом Ларионовым. «Лучизм» художника предполагал изображение предметов в пересечении истекающих из них световых лучей. Поэт рисует «лучистый» этюд словами, которые пучками исходят из анафорических строк.

Это стихотворение, датированное «1913. Февраль», было напечатано в книге Северянина «Victoria Regia» (1915). Переплетённая в парчу вместе с «Громокипящим кубком» книга сохранилась в библиотеке Сологубов.

Ещё один сборник, «Ананасы в шампанском», Северянин надписал:

«Милой Анастасии Николаевне Чеботаревской

с искренней приязнью автор.

Петроград. 1915».

Тогда отношения между ними осложнились из-за непредвиденной ссоры: во время выступлений в Кутаиси весной 1913 года Северянин, не предупредив Сологубов, неожиданно вернулся в Петербург, чем несправедливо обидел их. Он так и не признался, что спешил домой к новорождённой дочери Валерии и Елене Семёновой (Золотарёвой), которая была гражданской женой поэта в 1912—1915 годах.

Но встречи в приморской курортной деревне Тойла, в которой Северянин познакомил Сологубов и где сам отдыхал начиная с 1912 года, вновь сблизили их. «Узнав Тойлу, Сологубы поселились в ней и полюбили её», – писал Северянин. В очерке «Сологуб в Эстляндии» он рассказывал, например, как Анастасия Николаевна «проэктирует пикник.

– Жаль, что нет маленькой, – говорит она об Ольге Афан[асьевне] Судейкиной, которую очень любит. Впрочем, её любит и Сологуб, и я. Мне кажется, её любят все, кто её знает: это совершенно исключительная по духовной и наружной интересности женщина.

– Надо написать ей, – продолжает А. Н., – она с С[ергеем] Ю[рьевичем] теперь должна быть ещё в Удреасе. Отсюда не более двадцати пяти вёрст.

Мы с Ф. К. поддерживаем её. <...> Мне что-то нездоровится. Она пробует мою голову, заставляет лечь на кушетку, заботливо прикрывает меня плэдом, велит Елене подать мартелль и горячего чая и садится около меня. Начинается бесконечная наша постоянная литературная беседа. У А. Н. чудная память. Она так и сыплет цитатами из Мэтерлинка, Уайльда и Шницлера. Постепенно мы переходим на наших милых современников, и прямолинейная язвительность моей собеседницы доставляет мне не одну минуту истинного – пусть жестокого – наслаждения».

Трагическим был конец Анастасии Николаевны: голодной осенью 1921 года, после гибели Блока и расстрела Гумилёва, потерянная и больная, она бросилась в реку и, как писал Георгий Чулков, «второго мая 1922 года одна из последних льдин вынесла тело Анастасии Николаевны на берег Петровского острова. Фёдору Кузмичу довелось проститься со своей умершей подругой, и он надел на палец желанное ему кольцо».

Но Северянин в своём эстонском уединении не знал о гибели Чеботаревской. Вспоминая те счастливые молодые дни, когда он писал «Я хочу быть солучьем...» («Лучистая поэза»), поэт повторял в автобиографическом романе «Колокола собора чувств» (1925):

 
Ему, поэту, и жене
Его я вечно благодарен:
Она всегда лучиста мне,
Он неизменно светозарен...
 

12 апреля 1913 года турне с Сологубом закончилось. 7 июня Северянин писал Брюсову: «Мы с ним выступили в 11 городах, но из Кутаиси я уже уехал в Петербург], желая провести Пасху дома. Он же с Анастасией Николаевной ездил ещё в Батум; вернулись они на третий день Пасхи. Я писал Вам стихи из Одессы, а из Симферополя послал свою книгу, но не знаю, получили ли Вы и то и другое».

Весной 1913 года родилась дочь Северянина Валерия (Валерия Игоревна Семёнова; 1913—1978). К рождению ребёнка поэт поспешил вернуться в Петербург из своего длительного гастрольного турне. Из Тифлиса, где пришлось спешно отказаться от объявленных концертов, он добрался до дома не без приключений (любовных!).

Обращаясь к Фёдору Сологубу в стихотворении, он приносил свои запоздалые извинения, просил «реабилитации»:

 
Ты осудил меня за то, что я, спеша
К любимой женщине, родами утомлённой,
Прервал твоё турнэ, что с болью исступлённой
К ней рвалась вся душа.
 
 
Ещё ты осудил меня за то,
Что на пути домой я незнакомку встретил,
Что на любовь её так нежно я ответил,
Как, может быть, никто!
 
 
Но что же я скажу тебе в ответ? —
Я снова с первою – единственной и вечной,
Как мог ты осудить меня, такой сердечный,
За то, что я – поэт?
 

Северянин был любящим отцом и гордился дочерью, о чём свидетельствует его фотография с младенцем на коленях, помещённая в качестве иллюстрации к первому значительному интервью поэта в «Синем журнале» (1913, № 41) под заглавием «Моя поэзия. Исповедь Игоря Северянина».

8 мая Северянин участвует в вечере Сологуба и Чеботаревской с чтением поэз. В письме Лидии Дмитриевны Рындиной он рассказывал: «Я встретил там Мережковского, Гиппиус, Тэффи, Глебову, “офицерика Колю” и друг. Много лестного услышал я о себе на этом вечере, и много читал новых и старых! – стихов. Читал и “Качалку грёзэрки”». Через два дня поэт выехал на дачу в Веймарн под Петроградом вместе с Еленой Семёновой и дочерью Валерией. В Троицу в Веймарн приезжают Сологубы. 26 июля приезжает Евгений Матвеевич Пуни.

10 сентября Северянин возвращается из Веймарна в Петербург и погружается в житейские и литературные заботы. В октябре он отказывается от нового турне с Сологубами и объясняет решение в письме Лидии Рындиной: «...не поехал по следующим причинам: 1) Болезнь мамы, 2) неполучение аванса, 3) “бесписьменность”, 4) угрозный тон телеграмм его и её: они угрожали... прекращением знакомства!.. Что же! я и прекратил знакомство с ними. Не жалею, – слишком возмущён. Заискивать не рождён. И ведь не акмеист же какой-нибудь, наконец, я! Против него ничего не имею: он действовал под давлением. Ею прямо-таки возмущён. И давно уже. Короче: я доволен своему “освобождению”».