Текст книги "Игорь Северянин"

Автор книги: Наталья Шубникова-Гусева

Глава вторая
ЭСКЛАРМОНДА. «ВЕЛИКАЯ ФУТУРНАЛЬЯ»

Ещё до знакомства с Маяковским Игорь Северянин 2 ноября 1913 года выступал в Санкт-Петербургском женском медицинском институте вместе с ним, Велимиром Хлебниковым, Николаем Бурдюком и Василиском Гнедовым. Затем 16 ноября на вечеринке вологодского землячества в зале Высших женских курсов вместе с Маяковским, Георгием Ивановым, Осипом Мандельштамом и 29 ноября вновь с Маяковским, Кульбиным и Кручёных в зале «Соляного городка» в Санкт-Петербурге. Иван Грузинов рассказывал, что Владимира Маяковского в первый раз увидел на одном из поэзоконцертов Игоря Северянина: «Это было в конце 1914-го или в 1915 году в Политехническом музее.

Когда поэзоконцерт, в сущности, был окончен, конферансье или кто-то другой из находившихся в эстраде людей объявил о выступлении Маяковского.

Маяковский, сделав шага два-три вперёд, начал чтение стихов. Он был тогда ещё очень молод. Ему едва-едва перевалило за 20 лет. Маяковский прочёл отрывок из поэмы “Облако в штанах”, которая в то время им слагалась.

В числе многих других строк он прочитал тогда на вечере поэзии Игоря Северянина и эти:

 
А из сигарного дыма ликёрною рюмкой
вытягивалось пропитое лицо Северянина.
Как вы смеете называться поэтом
и, серенький, чирикать, как перепел!
Сегодня
надо
кастетом
кроиться миру в черепе!
 

Публика, состоявшая, по-видимому, почти сплошь из приверженцев и поклонников Игоря Северянина, отнеслась к Маяковскому более чем холодно».

Познакомила Маяковского с Северяниным, скорее всего, Софья Сергеевна Шамардина в ноябре—декабре 1913 года: «Я уж не помню, как я их познакомила». В воспоминаниях Северянин замечал: «Странно: теперь я не помню, как мы познакомились с Володей: не то кто-то привёл его ко мне, не то мы встретились на одном из бесчисленных вечеров-диспутов в Санкт-Петербурге. Потом-то он часто заходил ко мне запросто. Бывал он всегда со мною ласков, очень внимателен сердцем и благожелателен ко мне. И это было всегда. В глаза умел говорить правду не оскорбляя; без лести хвалил. С первых же дней знакомства вышло само собой так, что мы стали говорить друг другу “ты”. Должен признаться, что я мало с кем был на “ты”».

Это было время совместных выступлений и подготовки большого футуристического турне по России.

У Северянина была договорённость с поэтом Вадимом Баяном, у которого он побывал в гостях в Симферополе весной 1913 года, о серии концертов в Крыму. Организатором их выступал известный антрепренёр Фёдор Евсеевич Долидзе, прославившийся в 1920-е годы сотрудничеством с Маяковским. Тогда же он Маяковского не знал, его пригласил буквально в последний час Игорь Северянин. «“Я на днях познакомился с поэтом Влад. Влад. Маяковским, и он – гений. Если он выступит на наших вечерах, это будет нечто грандиозное. Предлагаю включить его в нашу группу. Переговорите с устроителем. Телеграфируйте...” Так писал мне Игорь Северянин из Петербурга в Крым в декабре 1913 года», – вспоминал Вадим Баян в очерке «Маяковский в первой олимпиаде футуристов».

Важно и письменное сообщение Игнатьева о трёх приглашениях выступить в провинции, с которыми ещё 14 декабря 1913 года к нему обратился тот же организатор поэтических вечеров Северянина и Маяковского Долидзе: «Сегодня письмо от Долидзе. Имею 3 ангажемента в провинцию». До сих пор считалось, что турне футуристов организовал Северянин, пригласив для поездки в Крым Игнатьева, а позже и Маяковского.

О турне футуристов наиболее подробно и красочно вспоминал Вадим Баян, который начинал сочинять под влиянием поэзии Северянина. Предоставим ему слово. «В эту осень футуристы всех разновидностей, без различия направлений, единым фронтом вышли на бой со старым миром искусства, а наиболее активная часть во главе с Игорем Северяниным организовала турне, чтобы громко пронести по городам России свои идеи. По лихорадочному тону письма уже прославленного в то время Северянина и по бешеному вою газетных статей было видно, что в литературу пришёл какой-то “небоскрёб”, который своим появлением повысил температуру общества. В это время Маяковский уже грохотал в Харькове и делал наскоки на другие города. Казалось, это двигалась по городам ходячая колокольня, которая гудела на всю Россию. А когда красными галками полетели сообщения о жёлтой кофте, я вспомнил сухую, красиво отлитую фигуру в оранжевой кофте с чёрным самовязом, которую всего лишь месяц назад я видел в Петербурге, в Тенишевском зале, на лекции Чуковского “О русских футуристах”, всколыхнувшей тогда весь литературный Петербург. Я сидел во втором ряду как раз позади Маяковского, сидевшего в окружении всех московских футуристов, вплоть до Алексея Кручёных, который по просьбе Чуковского для иллюстрации лекции, а может быть просто для удовольствия публики, тут же вместе с Игорем Северяниным выступил со стихами и в заключение живописно стукнулся лбом об стол».

Первой артисткой-футуристкой, выступавшей на поэзоконцертах под именем Эсклармонды Орлеанской, была Софья Шамардина, роман с которой положил начало любовному соперничеству двух поэтов: Северянина и Маяковского. Жизнелюбивый, иронично-восторженный, одаряемый «миллионами поцелуев» Северянин посвятил ей автобиографическую поэму «Колокола собора чувств» (1925), в которой писал:

 
Из Минска посылает Сонка
Своих экстазов сувениры...
 

«Сонка» – поэтическое имя Софьи Сергеевны Шамардиной (1894—1980). В марте 1913 года, когда Северянин вместе с Фёдором Сологубом и Анастасией Чеботаревской выступал в Минске, на концерте к нему подошла гимназистка Софья Шамардина. Этот «промельк» был немедленно воспет поэтом:

 
В каждом городе, в комнате девьей
Есть алтарь королеве,
Безымянной, повсюдной,
Он незримо-голуб.
Вы ненайденную потеряли
Бирюзу на коралле,
Но она в вашей чудной
Озарённости губ...
 

(«Промельк»)

Вскоре юная провинциалка приехала из Минска в Петербург учиться на Бестужевских курсах. Красивая, любознательная, она познакомилась со многими писателями, артистами, художниками – Чуковским, Прониным, Маяковским, Хлебниковым, братьями Бурлюками и др. Софья Сергеевна бывала в кабаре «Бродячая собака», на вечерах футуристов, на модных вернисажах. Неудивительно, что она оказалась любимой женщиной и предметом соперничества двух ярчайших поэтов – Владимира Маяковского и Игоря Северянина.

Осенью 1913 года Корней Чуковский читал лекцию о футуристах в Медицинском институте и пригласил туда Шамардину – так состоялась первая встреча Сонки с Владимиром Маяковским. Их роман развивался бурно. «Вспоминается, – писала Шамардина, – как возвращались однажды с какого-то концерта-вечера. Ехали на извозчике. Небо было хмурое. Только изредка вдруг блеснёт звезда. И вот тут же, в извозчичьей пролётке стало слагаться стихотворение: “Послушайте, ведь если звёзды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно?..”».

Как известно, в трагедии «Владимир Маяковский», представленной на сцене петербургского театра «Луна-парк» в декабре 1913 года, есть строки:

 
Что же, – значит, ничто любовь?
У меня есть Сонечка-сестра!
(на коленях)
Милые! Не лейте кровь!
Дорогие, не надо костра!
 

Её имя могло остаться и во второй трагедии поэта – четырёхактной поэме «Облако в штанах» (1915). Рассказывают, что в четвёртой части повторялось: «Сонка! Сонка! Сонка!» Позже Маяковский объединил все женские образы поэмы одним символическим именем – Мария.

Не случайно в поэме Маяковский ревниво называл и северянинское нежное имя «Тиана»:

 
Судорогой пальцев зажму я железное горло звонка!
Мария!..
Поэт сонеты поёт Тиане,
а я – весь из мяса,
человек весь, тело твоё просто прошу,
как просят христиане —
«хлеб наш насущный
даждь нам днесь».
 

В северянинском стихотворении «Тиана» драматизм переживания иронически снижен, любовное чувство сочетается с лёгким соблазном:

 
Тиана, как жутко! как жутко, Тиана!
Я пил и выплёскивал тысячи душ
И девьих, и женских, – всё то же; к тому ж
Кудесней всех женщин – ликёр из банана!..
 

Имя Тианы возникло и как отголосок споров между поэтами об отношении к жизни, о понимании любви в дни совместных выступлений в Крыму, в январе 1914 года.

После ссоры Маяковского и Северянина, не желавших уступать лидерство на поэтической сцене, их гастрольные пути разошлись. Отправляясь в Одессу, Северянин вместе с Вадимом Баяном, Виктором Ховиным, Борисом Богомоловым составил собственную концертную программу. Обычно в начале вечера известный критик-интуит Ховин читал доклад о поэзии Северянина, затем артисты исполняли его стихи, а сам поэт выходил к публике в третьем отделении. Но кто поедет в далёкую зимнюю Одессу? Вероятно, поэт просил профессиональную актрису и свою возлюбленную Лидию Рындину принять участие в этом турне. Но пришлось вместо Рындиной призвать неопытную, но деятельную Софью Шамардину.

«Ах, мои принцессы не ревнивы, потому что все они мои», – не без хвастовства писал Северянин в стихотворении «Прогулка короля». Так Сонка, вызванная из Петербурга на юг России, превратилась на время в Эсклармонду Орлеанскую (по имени героини оперы Массне). Во время выступлений в честь Софьи Шамардиной в Екатеринославе была написана одна из самых изящных поэз Игоря Северянина «В коляске Эсклармонды» (1914):

 
Я еду в среброспицной коляске Эсклармонды
По липовой аллее, упавшей на курорт,
И в солнышках зелёных лучат волособлонды
Зло-спецной Эсклармонды шаплетку-фетроторт.
 
 
Мореет: шинам хрустче. Бездумно и бесцельно.
Две раковины-девы впитали океан.
Он плещется десертно, – совсем мускат-люнельно, —
Струится в мозг и в глазы, по-человечьи пьян...
 
 
Взорвись, как бомба, солнце! Порвитесь пены блонды!
Нет больше океана, умчавшегося в ту,
Кто носит имя моря и солнца – Эсклармонды,
Кто на земле любезно мне заменил мечту!
 

Владислав Ходасевич заметил, что «коляска Эсклармонды» – родная сестра знаменитой «каретки куртизанки», самое действие, как и прежде, происходит на курорте. Тут же вспоминаются другие строки из «Кубка»:

 
Элегантная коляска, в электрическом биеньи...
 

И т. д.

«Шинам хрустче», – говорит Северянин, и тотчас же вспоминается «хрупот коляски» всё из того же стихотворения, которое ныне перепевает автор. Тут же, – как пишут в афишах кинематографа, – «по желанию публики, ещё только один раз...».

Стихотворение написано в Екатеринославе (с 1926 года – Днепропетровск, с 2016-го – Днепр) во время второго турне Северянина по югу России. Шамардина вспоминала:

«Нашёлся какой-то меценат, который устроил поездку Северянина на юг.

Кусок чёрного шёлка, серебряный шнур, чёрные шёлковые туфли-сандалии были куплены в Гостином дворе. Примерка этого одеяния состоялась в присутствии Северянина и Ховина. “Платье” перед концертом из целого куска накалывалось английскими булавками. И сандалии на босу ногу. Северянин очень торопил выезд, чтоб не помешал Маяковский. Помню, были в Екатеринославе, Мелитополе, Одессе. Читала стихи – что откроется по книге. Вообще было смешно, а под конец стало противно. До и после концертов или бродила по улицам (даже верхом ездила), или сидела в номере одна и думала, что же всё-таки будет дальше».

О своих отношениях с Софьей Шамардиной Северянин рассказал в «Воспоминаниях о Маяковском» и в поэме «Колокола собора чувств». Образ Сонки – «весенней зорьки» – в поэме романтизирован. Поэт не скрывал свою любовь к ней, а в памяти Шамардиной осталась только комната Северянина с «бамбуковыми этажерочками, каким-то будуарным письменным столиком, за которым он бездумно строчил свои стихи».

Софье Шамардиной, помимо «Промелька» (1913), посвящены также стихи «Сердцу девьему» (1913), написанные после их знакомства в Минске, во время турне Северянина и Сологуба.

Сонке

 
Она мне принесла гвоздику,
Застенчива и молода.
Люблю лесную землянику
В брильянтовые холода.
 
 
Рассказывала о концерте
И о столичном том и сём;
Но видел поле в девьем сердце,
Ручьи меж лилий и овсом.
 
 
Я знаю вечером за книгой,
Она так ласково взгрустнёт,
Как векше, сердцу скажет: «прыгай!»
И будет воль, и будет гнёт...
 
 
С улыбкою сомкнув ресницы,
Припомнит ольхи и родник,
И впишет чёткие страницы
В благоуханный свой дневник.
 

В феврале 1914 года в Одессе – последнем пункте турне эгофутуристов по югу России было написано стихотворение «Никчёмная» (впервые опубликовано в книге «Ананасы в шампанском»), в котором поэт подвёл итог личным и творческим отношениям с доброй безжалостницей:

 
Слушай, чуждая мне ближница! обречённая далечница!
Оскорбить меня хотящая для немыслимых услад!
Подавив негодование, мне в тебя так просто хочется,
Как орлу – в лазорь сияльную, как теченью – в водопад!
 

О самом концерте писалось, что Баяну и Эсклармонде много аплодировали, что Северянин был встречен овациями: «...его знают. Ему громко заказывают его стихи».

Во время Первой мировой войны Шамардина была сестрой милосердия. После Октябрьской революции 1917 года стала профессиональным партийным и советским работником: секретарь земотдела Тюменского губревкома, член коллегии уездного ЧК в Тобольске, председатель Главполитпросвета и член коллегии Наркомпроса Белоруссии. Там Софья Сергеевна вышла замуж за партийного деятеля Белоруссии И. А. Адамовича. В 1937 году она была репрессирована, отбывала срок в лагере и только через 17 лет реабилитирована.

Вадим Баян восторженно вспоминал время своего триумфа – совместных выступлений с настоящими столичными поэтами: «Пожар футуризма охватил всю наиболее взрывчатую литературную молодёжь. Хотелось культурной революции и славы... Воспалённые поэты, по мере своих материальных возможностей, метались по стране, жили в поездах всех железных дорог и на страницах всех газет.

Находясь наполовину в Петербурге, штаб-квартиру в то время я имел в Симферополе, где жила моя мать. Организацию турне товарищи возложили на меня, и отправным пунктом нашего литературного похода я эгоистически избрал Симферополь, куда я приехал из Петербурга отдыхать после кипучей работы по подготовке к выходу в свет в издании “Т-ва Вольф” моей книги “Лирический поток”.

От предложения Северянина меня залихорадило, тем более что идеолог нашей группы, “директор” “Петербургского глашатая” Иван Игнатьев, который должен был выступать с докладом “Великая футурналия”, косвенно уведомил меня о предполагавшемся самоубийстве (в начале декабря он писал “если я умру, память мою почтите вставанием”, а 20 января – зарезался). И, конечно, не пополнить группу такой крупной силой, как Маяковский, было бы непростительной ошибкой...»

Итак, 26 декабря 1913 года Игорь Северянин вместе с Маяковским выезжает в Симферополь. О встрече подробно рассказывает Вадим Баян:

«За десять дней до нашего выступления, а именно 28 декабря старого стиля, в 11 часов утра, по прибытии с севера курьерского поезда, у меня в квартире раздался настойчивый звонок и в переднюю бодро вошли два высоких человека: впереди, в чёрном – Северянин, а за ним весь в коричневом – Маяковский. <...> Северянин бывал у меня и раньше и чувствовал себя как дома, а Маяковский вообще не знал, что такое “дома” и “не дома”. <...> Маяковский, крупно шагая, всё время быстро ходил взад и вперёд по комнате. Наконец, когда неразбериха предложений достигла апогея, он решил продиктовать:

– Я предлагаю турне переименовать в Первую олимпиаду футуристов и немедленно вызвать Давида Бурлюка.

Он тут же сел за стол и начал составлять основной текст афиши (рукописи Маяковского у меня сохранились, и я содержание предложенной им афиши привожу в точности). Спотыкаясь пером по бумаге, он написал следующее:

“ПЕРВАЯ ОЛИМПИАДА

РОССИЙСКОГО ФУТУРИЗМА.

Поведёт состязающих[ся]

ВЛАДИМИР МАЯКОВСКИЙ

1. МЫ

Новые гунны. О меди и о мясе. Гении без костюма. Зачем узоры на лицах и галстуки из аршина весны? Если есть Давид Бурлюк, значит, ‘стальные грузные чудовища’ нужнее Онегина, а если пришёл Игорь Северянин, то значит, ‘Сremе de Violette’ глубже Достоевского. Я какой?

II. СОСТЯЗАЮТСЯ

Вадим Баян (стихи)

Игорь Северянин (поэзы)

Давид Бурлюк (стихи)

Владимир Маяковский

(стихи и куски трагедии, шла в Петербурге,

театр Комиссаржевской)”.

Вслед за афишей он написал бесхозяйственную по размерам телеграмму Бурлюку в Херсон и набросал такой грандиозный маршрут, для прохождения которого потребовалось мобилизовать двух устроителей.

В маршрут входило двадцать крупнейших городов России, в том числе и обе столицы. В карте поэта скрещивались такие амплитуды, как “Тифлис – Петербург”, “Варшава – Саратов”. Все предложения Маяковского как организатора Первой олимпиады футуристов были приняты, разработаны и немедленно двинуты в ход. В группу, намеченную нами, из прежней группы, кроме меня и Северянина, был включён только Иван Игнатьев, понравившийся Маяковскому своим выражением: “Неверие – величайшая вера самому себе”».

В декабре 1913 года, читая лекцию «Поэзия вне групп», Владимир Пяст включает в афишу, помимо Анны Ахматовой и Осипа Мандельштама, Игоря Северянина. В реальности именно в это время Северянин оказался в гуще футуристической группы так называемых кубофутуристов. 31 декабря Северянин встречает Новый год в театре Таврического дворянства вместе с Маяковским и Вадимом Баяном и уже 7 января наступившего 1914 года выступает в Симферополе в Театре Таврического дворянства на вечере «Первая олимпиада футуристов» при участии Маяковского, Давида Бурлюка и Вадима Баяна. Предполагалось участие Ивана Игнатьева с докладом «Великая футурналья», но он накануне отъезда из Петербурга покончил жизнь самоубийством.

«Первая олимпиада футуристов

I. Владимир Маяковский. Достижения футуризма.

II. И. В. Игнатьев. Великая футурналья.

III. Состязание поэтов.

1. Вадим Баян. “Монолог”.

2. Давид Бурлюк. “Со стоном проносились мимо...”.

3. Владимир Маяковский. “Несколько слов о моей жене”.

4. Игорь Северянин. “Весенний день”».

По той же программе через два дня, 9 января, состоялось выступление в Севастополе в зале Общественного собрания, а 13 января – в Керчи в Зимнем театре. Георгий Шенгели, в то время керченский гимназист, вспоминал, как посетил футуристов в гостинице «Приморская», чтобы прочитать свои стихи:

«Вхожу. Обыкновенный “роскошный номер” провинциальной гостиницы. – Справа диванчик, перед ним стол, окружённый стульями, слева ширмы. На диванчике сидит человек в коричневой куртке с бронзовыми плоскими пуговицами, украшенными изображением якоря. У человека чрезвычайно длинное лицо...

Я поворачиваюсь к длиннолицему человеку. Он деревянно протягивает мне узкую руку и чеканит:

– Игорь Северянин.

...Так вот он какой!..

Наконец, Северянин прерывает молчание; видно ему наскучила эта беседа:

– Прочтите стихи.

Я читаю.

Фурора они не производят, но я чувствую, что меня слушают без иронии, что меня – слушают.

– Прочтите ещё.

Читаю. И ещё.

Северянин говорит:

– Вы правильно читаете, только нужно ещё больше петь.

Я читал, как все поэты, слегка нараспев, что в гимназии всегда вызывало насмешки, а преподавателя словесности просто било по нервам, и он никогда меня не выпускал читать на гимназических вечерах.

...Жизнь определилась в этот миг. Я уверовал, что я поэт и что я прав, любя слово, ритм и звук...

Два-три замечания в связи с бурлюковским анализом обронили и другие. Маяковский отметил банальную рифму; Северянину понравились “часы, где вместо стрелок ползают серебряные черепахи”, – и его замечание не было только любезностью, так как года через четыре эти черепахи появились у него:

 
Как серебряные черепахи
В полдень проползают серны...
 

Милый мой Игорь! Он не похищал у меня образа, он просто забыл, что запомнил его, и нашёл у себя как свой...»

Вспоминая дни тесного общения с Игорем Северяниным, Давид Бурдюк отмечал некоторые особенности его творческого облика:

«Северянин пишет на отдельных листках, почерк пушкинского размаха, хвосты последних слов во фразах идут кверху; если верить наблюдениям графологии, то это обозначает самоуверенный властный характер, такой почерк был у Наполеона (а Чехов писал своих “Нытиков”, потому что его собственная подпись, подобно японо-китайским письменам, падала сверху вниз).

Северянин в разговоре разочаровывает: он говорит неинтересно, то есть не настолько, как вправе от него ожидать по его исключительным стихам, и Северянин чувствует это. Он любит декламировать стихи, но среди чужих, среди публики надо просить долго и прилежно, чтобы Северянин снизошёл со своего величественного спокойствия и снисходительных улыбок. Северянин никогда не читает на “бис”, если овация отсутствует; так, например, на поэзоконцерте в вышеупомянутой Керчи, прочитав одно стихотворение, он ушёл со сцены, потому что публика, по его мнению, мало хлопала. Случилось это потому, что Керчь – глубокая провинция, в составе слушателей не имела тогда лиц, знакомых с творчеством Игоря Васильевича, мешали пониманию и эстетическому заражению футурные словечки Северянина, тогда ещё новые, как, например, “окалошить”, “осупружиться”, “трижды овесененный” и тому подобные, вызывавшие смех, а также пение Северяниным своих стихов.

Северянин говорит речитативом, некоторые слова особо выполняя звуком, концы строф выполняются почти козлетончиком. В публике, лишённой трепета поклонения, это могло вызвать непочтительное отношение. <...>

У Северянина хороши поза и манера держать себя: он умеет обольстительно ничего не делать, в нём всегда чувствуется скрытое, внутреннее “парение”, всегда готовое перейти в творчество. Северянин пишет легко. При мне им были написаны два стихотворения. Одно в номере Симферопольской гостиницы, довольно никчёмное:

 
В уютном номере провинциальной гостиницы...
 

Другое в Керчи после лекционного ужина, это известное:

 
Обожает тебя молодёжь. —
Ты, даже стоя, идёшь (так!).
 

В этот год Крым завалило небывалым снегом. Мороз доходил до десяти градусов. Крым, казалось, перелицевался в северный край. Но, несмотря на то, что он утратил свой колорит и потерял свою специфичность, поэты неудержимо рванулись в Ялту. Прославленная ласковость этого уголка влекла к себе даже Маяковского. Зарядив себя солидным авансом, взятым под турне, мы решили немедленно осуществить свою поездку. Правда, я предупреждал товарищей о том, что Ялта зимой “не в своей тарелке”, но разве их удержишь? В три часа того же дня, переваливая через горы и долины, чёрный лимузин по белому шоссе чертил исторические зигзаги. Зарываясь носом в сугробы, он пыхтел и рычал, как какое-нибудь чудовище. В гудящей машине рядом со мной сидел Маяковский, клокотавший стихами всех поэтов, а визави в откидном кресле – галантный Северянин. <...>

– Нас знает вся Россия, – рассчитывая на культурность старшины, сказал Маяковский.

– Видите ли, хозяин гостиницы “Россия” не является членом нашего клуба, и его рекомендация не может нас удовлетворить, – применяя свой масштаб мышления, ответил ограниченный человек.

Мы прыснули и отвернулись.

– Если тут все такие, то нам тут делать нечего, – вполголоса пробасил нам Маяковский.

А когда мы вышли из калитки на улицу, он “наложил” на Ялту краткую, но выразительную “резолюцию”:

– Скуплю, как у эскимоса в желудке.

Щёлкать зубами в гостинице мы согласились только до утра, а с наступлением рассвета автомобиль выхватил нас из этой мертвечины и благополучно доставил обратно в Симферополь».

«Окинув глазом оклеенный нашими анонсами Симферополь, – писал Вадим Баян, – мы устремились в Бахчисарай по железной дороге.

Этот живописный летом белый городок, зажатый между двумя небольшими горами, зимой выглядел таким же банкротом, как и Ялта.

Ханский дворец был заперт, а это – почти единственная достопримечательность, которой в то время промышлял Бахчисарай. Единственное место, где можно было “отвести душу”, – это шашлычная, но ведь нельзя же всё время есть шашлыки! Наперекор всему пошли искать красок этого легендарного уголка, но, обшарив город, ничего не нашли, кроме угнетающей тишины. Редкие прохожие, черневшие как изюминки в ситном, ничего не могли объяснить нам, так как говорили только по-татарски, а мы татарского языка не знали. Нам хотелось завыть. Тогда к вечеру некий одноглазый человек для утешения посоветовал нам осмотреть кладбище, но эта достопримечательность нас не устраивала, так как мы искали красок жизни, а не смерти.

– Давайте удирать из этого склепа! – предложил Маяковский.

Мы согласились, но тут восторжествовало мнение, что когда удираешь из склепа, то ноги подламываются: бросились на вокзал – ни одного поезда на Симферополь до самого утра, бросились в город – ни одного шофёра с автомобилем, – есть либо шофёр без автомобиля, либо автомобиль без шофёра, словом, всё оказалось на зимнем положении. Наконец, в полночь отыскали в постели одного захудалого шофёра, у которого был автомобиль, но... не было бензина.

– Достаньте в аптеке бензин – повезу, – сказал он.

Бросились в аптеку. Аптекарь спал мертвецким сном, да и весь Бахчисарай уже переваливал на вторую половину ночи».

Выступления становились менее интересными, публика небольших городков не была подготовлена к восприятию новых веяний в искусстве. Вадим Баян продолжал: «Пока Маяковский вдвоём с Бурлюком гуляли по развалинам замороженной Пантикапеи, мы с Северяниным устроили в гостинице совещание по вопросам организации нового турне и составления новой группы выступающих.

Постановили составить группу чисто “эго” – футуристическую, без примеси других “разновидностей”, находившихся в общем лагере футуризма, и при этом портативную и спокойную. В качестве “идеолога” и составителя декларативного доклада, в частности, разъясняющего и причины отделения эгофутуристов от кубофутуристов, решено было пригласить единомышленника, неокритика Виктора Ховина, а для полноты “ансамбля” – С. С. Шамардину. Она выступала под псевдонимом “Экслармонда Орлеанская” в качестве первой артистки-футуристки, воспитанницы студии Мейерхольда, и читала наши стихи. Вечером после выступления (это было 13 января) Маяковский попрощался с нами и, написав Каменскому телеграмму-“курьерю”, рванулся с Бурлюком в Одессу. На другой день газетные корреспонденты, толпившиеся у нас в гостинице, раструбили по всей России о знаменитом разделении футуризма на “эго” и “кубо”».

В январе в Петербурге вышел альманах «Рыкающий Парнас», на который был наложен арест из-за рисунков Павла Филонова и Ивана Пуни. Декларацию «Идите к чёрту!» подписал Игорь Северянин вместе с кубофутуристами Давидом Бурлюком, Кручёных, Лившицем, Хлебниковым, Маяковским. В альманах вошло два стихотворения Северянина: «Письмо О. С.» и «Поэза возмездия».

Давид Бурлюк вспоминал, что итогом «Первой олимпиады российского футуризма» стала «Крымская трагикомедия», написанная Игорем Северяниным:

«После самых нежных и деликатных свиданий с Северяниным во всех газетах через неделю было напечатано и перепечатано известное “Кубофутуристам”:

 
Для отрезвления ж народа,
Который впал в угрозный сплин —
Не Лермонтова с парохода,
А Бурлюков на Сахалин.
 

Это через неделю после подписания им в “Рыкающем Парнасе” строк о Сологубе: “Сологуб схватил шапку Игоря Северянина, чтоб прикрыть свой лысеющий талантик”.

3 февраля состоялся поэзоконцерт Северянина в Екатеринославе.

Екатеринославские газеты “Приднепровский край” и “Вестник Юга” сообщали, что в Екатеринославе состоится поэзоконцерт Северянина, открывающий “европейское турне” (Россия, Франция, Италия, Англия).

Кроме Северянина в концерте “примут лучезарное участие лиропоэт Вадим Баян, первая артистка-футуристка Эсклармонда Орлеанская”... <...> и критик Виктор Ховин – глава эгофутуристического изд-ва “Очарованный странник” – с докладом “Распад декаданса и возникновение футуризма”.

Однако после концерта ни одна из газет никак о нём не отозвалась (единственным “откликом” была сатира-пародия на К. Олимпова, помещённая в “Вестнике Юга” через три дня после концерта)».

После концерта, состоявшегося 7 февраля в Одессе с С. Шамардиной и В. Ховиным, «Одесские новости» поместили статью «Настоящие» (8 февраля, за подписью «Ал. К-ий»), где Северянин и его спутники противопоставлились не «настоящим» футуристам «в пунцовых кофтах с размалёванными носами». Эсклармонда Орлеанская произвела впечатление «юной, изящной и довольно трогательно, с какой-то подкупающей нежностью читающей стихи артиста [Северянина]».

О самом концерте писали, что Баяну и Эсклармонде много аплодировали, что Северянин был встречен овациями: «...его знают. Ему громко заказывают его стихи». В феврале 1914 года Северянин выступает в том же составе с поэзоконцертами в Екатеринодаре, Елисаветграде, Одессе.