Текст книги "Игорь Северянин"

Автор книги: Наталья Шубникова-Гусева

22 марта 1919 года состоялось первое выступление Северянина в Таллине в Русском театре при участии артистов театра – Арбениной, Рахматова, Владимировой и др. Следующий поэзовечер «Стеше des Violettes» в Таллине в Русском театре при участии Вини Лайне прошёл 29 мая. Сближение с эстонскими писателями особенно ярко проявилось на вечере эстонских поэтов Генрика Виснапу, Аугуста Гайлита и других в Нарве в помещении Эстонского собрания 23 августа 1919 года. Псевдоним Северянина был произнесён по-эстонски: Игорь Pohjalane!

В Эстонском литературном музее хранится почтовая карточка с рекламой поэтических книг Марие Ундер, Артура Адсона, Генрика Виснапу, Аугуста Гайлита, Фридеберта Тугласа и Иоганнеса Семпера. На лицевой стороне в дружеском шарже авторы изображены за столом. На обороте – их автографы на память Игорю Северянину о его первом выступлении в Тарту 28 октября 1919 года (сделаны карандашом на эстонском языке).

Отношения складывались равноправно – Северянин стремился сделать эстонскую поэзию достоянием русских читателей и готовил сборник переводов «Поэты Эстонии». Владея языком на бытовом уровне, он пользовался при переводе подстрочниками. Судя по сохранившимся письмам, эстонские коллеги не только проявляли интерес к работе Северянина, но и оказывали помощь. Аугуст Алле сообщал ему 14 января 1922 года, что Туглас по его просьбе «получил ответ от Реймана, что он родился в 1893 г.». При этом обращался к поэту: «Дорогой Игорь Pohjalane!»

Борис Правдин спешил порадовать 3 апреля 1920 года: «На днях, возвращаясь домой в 12-м часу вечера, я слышал как какой-то джентльмен, идя в одиночестве по улице, во всё горло распевал “Весенний день горяч и золот” на Ваш мотив. Явление для Tartu весьма примечательное».

В рецензии на первый концерт из цикла выступлений поэта 1,6,8, 14, 29 сентября в Таллине в зале ресторана «Мои Repos» («Последние известия», 3 сентября) сообщалось под рубрикой «Театр»:

«Концерт – “Villa Mon Repos”

(Первая гастроль Игоря Северянина)

На концертной эстраде “Villa Mon Repos” впервые выступил Игорь Северянин. <...> При совершенно смолкнувшем зале Северянин прочёл ряд поэз преимущественно из сборника “Громокипящий кубок”, как известно, наиболее интересного.

Как воспоминание далёких петербургских времён, безвозвратно канувших в Лету, прозвучали напевные строки “Письма голубого”, “Ананасов в шампанском”, “В жёлтой гостиной серого клёна” и много другого, что поэт неустанно читал, отвечая на несмолкавшие вызовы публики. Кажется, так в “Mon Repos” не принимали ещё никого».

Нельзя не отметить и сообщение об участии в вечере певца, фамилия которого так много говорит советскому человеку, – отца Георга Отса: «Выступал и баритон г. Отс, артист эстонской оперы, недавно приглашённый в “Моп Repos”. Красивым, сочным голосом артист пропел ряд романсов...»

Северянин становится своеобразной звездой благотворительных концертов: билеты раскупают в один-два дня. Выступая на вечере в пользу газеты «Последние известия» в Таллинском драматическом театре 12 сентября 1919 года, поэт вновь почувствовал восторг «северянисток».

В августе 1920-го он становится постоянным сотрудником русской газеты «Последние известия», выходившей в Таллине до 1926 года, а 1 сентября – постоянным сотрудником рижской газеты «Сегодня».

В газете «Последние известия» его вечера анонсировались, и отчёты о них печатались под рубрикой «Театр» в заметке «Поэзовечер»:

«Третий раз раздаются в Эстонии изысканные строфы Игоря Северянина. В третий раз поэт читает свои стихотворения перед Ревельской публикой, и снова звучат бодрые слова, дышащие любовью к жизни и к солнцу.

Из двадцати стоявших в программе поэз почти половина уже известна по прежним сборникам и поэзовечерам, но тем не менее сегодня (25 сент.) и в них звучала какая-то новая нотка, – я говорю “нотка”, почти в буквальном смысле слова, т. к. в манере чтения поэта произошло какое-то изменение. Его обычное, совершенно своеобразное, пение почти исчезло, и, быть может, от этого и сама мысль и форма, её выражающая, приобрели некую чёткость и кованость.

Я надеюсь вернуться в специальной статье к подробному разбору последних поэз Северянина. Пока отмечу большой и “сознательный” (со стороны публики) успех, который он сегодня имел».

Для того чтобы представить программу такого поэзовечера, приведём заметку до конца:

«Г-жа Аманда Ребанэ произвела превосходное впечатление благодаря очень хорошему голосу приятного тембра (её меццо-сопрано временами переходит в контральто), а также на редкость благородной манере пения. В её исполнении много вкуса и художественного чутья. Делает честь артистке серьёзный выбор исполняемых ею вещей (“Я всё ещё его люблю” Даргомыжского, “Весенние воды” Рахманинова и ария и песня из “Кармен”).

Заслуживает большой похвалы совершенствующийся с каждым разом г-н Глебов. Прекрасно прозвучали романс Врангеля “Ты моё утро” и арии из “Демона” и “Фауста”.

Танцы г-жи Филаретовой очень колоритны и пластичны. В них чувствуется огонь и живость молодости».

Как мы видим, программа участников концерта не была связана с поэзами Северянина, как это было в 1910-х годах. Трудно было найти исполнителей, да и слушателей, помнивших его стихи, оставалось немного. Однако о настоящем успехе Северянина у студентов Тарту во время первого выступления в университете рассказал Вальмар Адамс:

«На округлых тумбах – в центре города и в его заречной части – расклеены афиши, гласящие, что 6 февраля 1920 года в Тарту состоится поэзовечер Игоря Северянина. Все билеты распроданы.

Блещет огнями аула – актовый зал старинного университета. В первом ряду восседает, с неизменной хризантемой в петлице, поэт Генрик Виснапу, подле него беллетрист Фридеберт Туглас со своей статной женой Эло, близ них – красавица поэтесса Марие Ундер и её трубадур из Сянна, рядом лектор Тартуского университета Борис Правдин, владелец Карповой мызы Булгарин и другие широко известные деятели города.

Игорь Северянин исполняет стихотворения из своего сборника “Громокипящий кубок”/ Поэт словно чеканит строки металлически звенящим голосом, подчас распевает их на созданные им самим мотивы. Баритональный бас поэта переполняет весь зал. Каждый слог доносится до балкона, где множество студентов, затаив дыхание, следят за исполнителем, восхищаясь витальностью Северянина, бурно аплодируя даже тогда, когда от них – эстонцев – порой ускользает значение отдельных слов. Жизнерадостность стихов поэта близка молодёжи. Они – призыв к естественной жизни, к миру, любви, веселью, к трудовым ритмам. Да, вопреки всему, жизнь продолжается:

 
Весенний день горяч и золот,
Весь город солнцем ослеплён...
 

Слушатели как бы ощущают: среди них – само Солнце. И, кажется, не было ужасов войны, “щемящего ненужья” нужды, на мгновение даже сдаётся: раскаты боёв навсегда смолкли, настал вечный мир».

Адамс продолжает: «Антракт закончен. Северянин читает стихи, посвящённые эстонским рекам, озёрам, лесам.

После концерта все двинулись небольшой компанией, по приглашению Правдина, к нему, на улицу Тяхе, 31. В передней именитого гостя встречает жена хозяина – француженка. Она приветствует поэта на своём родном языке. И тут обнаруживается, что, охотно “французящий” в своих салонных стихах, Северянин отнюдь не силён в этом языке. Да и всё общество, за исключением Правдина, не способно изъясняться по-французски.

Поднимая первый бокал, хозяин провозглашает здравицу в честь русского поэта на эстонской земле. В том же выспреннем тоне вторит оратору Северянин.

– Я космополит, – заявляет он, – но это не мешает мне любить маленькую Эстию. Страну эту любил и мой мэтр – Фёдор Сологуб, избравший Тойла для своего летнего отдыха».

«Эстония окружила меня гостеприимством, и мне хочется её отблагодарить хотя бы тем, что я примусь за перевод её стихотворцев, начиная от классика Крейцвальда до Адамса. В этом краю высоко ценят поэзию, здесь творят замечательные стихотворцы:

 
У Ридала, Суйтса, и Эн но
Ещё не закрылись глаза...
 

<...> Господа, провозглашаю тост за процветание Эстии – этого светлого оазиса!»

Характерно, что первый сборник переводов Северянина с эстонского языка – «Amores» Виснапу – вышел в Москве в конце 1921 года (на титуле – 1922-й). Границы ещё были проницаемы, и нэп позволял международное сотрудничество в книгоиздании (например, берлинские издания Есенина, Пастернака, Северянина, Маяковского и др.). К этому времени в таллинских газетах «Последние известия» и «Свободное слово» Северянин опубликовал около двадцати своих переводов. Возможно, по поводу подготовки «Amores» Корней Чуковский записал в дневнике 19 и 21 февраля 1922 года: «Сяду сейчас за Северянина... Нужно держать корректуру Уитмэна – переделывать Северянина». В письме А. М. Коллонтай Северянину от 29 ноября 1922 года указывалось: «Вы не издаётесь разве в Москве, в Госиздате? Мне казалось, что я там видела Ваши произведения. Снеситесь с ними».

Естественно, в переводах отразилась яркая индивидуальность поэта. В предисловии к книге Генрика Виснапу «Amores» Александр Кусиков прямо написал, что Северянин, переводя оригиналы, их «северянизировал до “грёзоужаса”». Однако вряд ли всё исчерпывается каламбурной фразой Кусикова. «Переводческая деятельность Северянина, до сих пор являющегося крупнейшим переводчиком эстонской поэзии на русский язык, практически не изучена, – пишет Галина Пономарёва,– но своё кредо переводчика он недвусмысленно выразил в предисловии к стихам Алексиса Раннита (Долгошева) “Via dolorosa”: “Я старался при переводе настоящей книги дать именно перевод, а не пересказ мысли и предмета, старался уловить дух, настроение, ритм внутренний и внешний, богатство ассонансных рифм и яркость слов, где они имелись в подлиннике”».

Вот, к примеру, стихотворение Юхана Лийва «Осень»:

 
Бархат сосен вечно зелен.
Одиночье грёз...
Сосен зелень ярко-цветна,
Желтозлать берёз.
Ярко-цветна зелень сосен,
Желтозлать берёз.
И поляна – вся в объятьях
Предосенних грёз.
 

Трудно без знания эстонского языка с достоверностью определить степень «северянизации» оригинала, – но слова «одиночье», «предосенняя грёза», «желтозлать» образованы в соответствии с его словообразовательными моделями. Переводчик позволял себе выражать собственное отношение не только к тексту, но и к его автору. В объёмной статье «Эстонская поэзия. Краткий обзор старой эстонской поэзии» Северянин дал несколько беглых характеристик, не слишком академичных. Например, о Якобе Лийве: «В сонете “На пути Поэзии” он говорит о своём желании достичь её вершин, чему мешает отсутствие проводника в лице гениальности...»

В августе 1921 года появилось сообщение о том, что Северянин готовит том «Утёсы Eesti. Антология эстийской лирики за сто лет». В издательстве «Библиофил» объявляется о его намерении издать такую антологию, содержащую произведения Фридриха Рейнгольда Крейцвальда, Михаила Веске, Лидии Койдулы, Юхана Лийва, Анны Хаавы, Эрнста Энно, Густава Суйтса, Марие Ундер, Йоханнеса Барбаруса, Аугуста Алле, Йоханнеса Семпера и Генрика Виснапу.

Справедливо указание литературоведа Рейна Крууса на связь названия антологии, предлагаемого Северяниным, с подаренной ему матерью антологией «Русские поэты за сто лет» (1901). Действительно, столетний период «от Пушкина до наших дней» создавал панораму русской поэзии, будущий поэт читал и перечитывал этот том с карандашом в руке, отмечая отдельные строки и целые стихотворения. Нечто подобное он хотел представить и эстонским читателям. Но работа над рукописью продолжалась, попытки издать её в «Библиофиле» оказались неудачными. В апреле 1923 года сообщалось о предстоящем выходе подготовленной Северяниным антологии «Сто лет эстонской лирики» в издательстве В. Бергмана (Тарту), но и здесь книга вышла только в 1929 году под названием «Поэты Эстонии: Антология за сто лет (1803—1902 гг.)». В ней было 143 стихотворения тридцати трёх поэтов, при этом больше других – 16 стихотворений Генрика Виснапу.

В «Заметках о Маяковском» Игорь Северянин вспоминал: «В Берлине мы часто встречались с Генриком Виснапу, его женой Ing, Авг. Гайлитом, Гзовской, Гайдаровым, 3. Венгеровой, Минским, Богуславской, И. Пуни, Костановым, Вериным, жившим под Мюнхеном у С. С. Прокофьева и часто к нам приезжавшим». Нельзя не обратить внимания на порядок перечисления участников тех дружеских встреч, для многих уже в эмиграции: на первом месте оказались не друзья юности, а эстонский поэт Генрик Виснапу (1890—1951) и его супруга Хильда Эльфрид Франццорф (1898—1941), известная под поэтическим именем Инг.

Знакомство Северянина с ними уже в первые годы эстонской жизни дало поэтические плоды. Как отмечалось выше, в сентябре 1918 года в переводе Виснапу были опубликованы три стихотворения Северянина на эстонском языке, а Северянин перевёл «Amores». Шутливой репликой на изящное заглавие переводимой книги стало стихотворение Северянина:

 
У Виснапу не только лишь “Хуленье”
На женщину, дразнящее толпу:
Есть нежное, весеннее влюбленье
У Виснапу.
 
 
Поэт идёт, избрав себе тропу,
Улыбкой отвечая на гоненье;
Пусть критика танцует ки-ка-пу —
 
 
Не в этом ли её предназначенье?..
Вдыхать ли запах ландыша... клопу?!
– О женщины! как чисто вдохновенье
У Виснапу!
 

(«Рондо Генрику Виснапу»)

«Здесь живёт мой друг и даровитый последователь Генрик Виснапу, – говорил Северянин. – В Эстонии я встретился с первой женщиной, с которой решил обвенчаться». Они подружились домами, часто бывая в гостях друг у друга. На взаимоотношения двух семейных пар накладывало отпечаток то обстоятельство, что Хильда Франццорф с детских лет болела туберкулёзом лёгких. Нередко во время обострений ей приходилось жить в санатории или подолгу оставаться в больнице. Тогда по просьбе Виснапу Северянин вместе с Фелиссой Круут навещал Инг. Об одной из таких печальных поездок Северянин сообщал поэту Георгию Шенгели в письме от 10 марта 1928 года, когда, возвращаясь из Варшавы, посетил курорт Эльву под Юрьевом, чтобы «навестить угасающую в чахотке (лилии алой...) очаровательную жену видного эстонского лирика, с которым нас связывают, – вот уже десять лет, – дружеские отношения».

Тогдаже было написано стихотворение «Внезапная горлом кровь», включённое в сборник «Классические розы» (1931). Хотя посвящение не значилось в тексте, в каждой строке ощущалось глубокое сопереживание автора...

Врачебный прогноз был неутешительным. В марте 1931 года Северянин писал Софье Карузо: «...она в последнем градусе чахотки, эта обречённая, чуткая, изумительно красивая женщина». Постоянно общаясь с Инг, поэт и в своих длительных путешествиях поддерживал переписку с ней. Инг, в свою очередь, интересовалась событиями его жизни. Сохранилась её открытка от 1 апреля 1931 года, где, поздравляя с Пасхой, она спрашивает о случившемся во время поездки Северянина по Югославии крушении поезда.

Северянин, как сообщает Михаил Петров, подробно рассказал о катастрофе на перегоне между станциями Мостар и Яблоница в ночь на 24 января 1931 года и нарисовал положение вагона первого класса, в котором находился он с Фелиссой.

Хильда Францдорф не раз гостила в Тойле у супругов Лотаревых. В письме Августе Барановой от 5 октября 1932 года Игорь Васильевич сообщал: «На днях уехала от нас жена поэта Виснапу, пробывшая две недели...»

Последняя жена Северянина Вера Коренди вспоминала, что Инг перестала приезжать к нему в конце 1930-х годов: «Во время краткого пребывания в Таллине у нас бывал пианист Орлов, Иван Бунин, Дмитрий Смирнов (оперный певец). Часто приходил Генрих Виснапу. Он бывал всюду, но без жены – Инг. Она была закадычной подругой Ф[елиссы] М[ихайловны] и даже не входила в дом, отправляясь обратно в Тойла. Но он прожил у нас два дня вСонде, где мы оставались недолго из-за злого нрава хозяйки».

Так, год за годом, в трогательном общении Инг и Игорь прошли свой земной путь до роковой для обоих черты – 1941 года.

Глава вторая
ФЕЛИССА КРУУТ: ЛЮБОВЬ КОРОННАЯ

В мае 1921 года Северянин вместе с Марией Волнянской (Домбровской) ездил по эстонским докторам – ухудшилось состояние её здоровья. Лекарства не приносили облегчения. Северянин писал Августе Барановой 5 июня 1921 года: «Весь май прошёл в поездках по Эстии – по докторам, т. к. здоровье Марии Васильевны весьма расшатано за последние годы. Она всегда-то была малокровна и слаба, перенесённые же за это трёхлетье невзгоды сильно отразились на ней. Теперь мы на днях вернулись из Дерпта (я дал там попутно концерт)...»

Летом в письмах Барановой Игорь Северянин сообщал: «...с 11-го марта по 29 апр[еля) мы с М[арией] Васильевной] уезжали из Эстии – сначала были в Риге, а из Латвии проехали в Литву, где дали вечера в Ковно и Шавляве. В Ковно прожили 27 дней. Всего же за это время дали 3 вечера (1 в Риге). В январе мы уже один раз побывали в Риге, где было тогда дано 2 концерта».

Осенью 1921 года Игорь Северянин и Мария Волнянская расстались. На октябрьском закате Северянин встретил Фелиссу Круут. В письме Августе Барановой от 13 октября 1921 года Северянин признался:

«Со мной в Берлин едет эстийская поэтесса Фелисса Крут [так!], моя невеста. Она – девятнадцатилетняя очаровалка. Мария Васильевна, за семь лет не пожелавшая меня понять и ко мне приблизиться, снова одинока. Я жалею её, но виноватым себя не чувствую. Вы знаете сами, что давно уже всё шло к этому. Жить с поэтом – подвиг, на который не все способны. Поэт, пожертвовавший семью годами свободы своей во имя Любви и её не обретший, прав прекратить в конце концов принесение этой жертвы, тем более что никому она и не нужна, ибо при “нужности” была бы признательность и более бережное отношение. Я благодарен Балькис за все её положительные качества, но одно уже отрицательное – осуждение тэта – изничтожило всё хорошее».

После разрыва с Северяниным Мария Волнянская, по одним сведениям, вернулась в СССР, подругам – осталась в Ревеле и выступала в кабаре.

Время расставания с Марией Волнянской совпало с тяжёлым событием: 13 ноября 1921 года в возрасте семидесяти шести лет умерла мать Северянина Наталья Степановна Лотарева (Шеншина), последняя из родных ему людей. Она была похоронена в Тойле. Образовавшуюся пустоту помогла преодолеть только вспыхнувшая в октябре любовь к Фелиссе Круут.

Фелисса Михайловна Круут (1902—1957) – таково русифицированное имя «милой эсточки», единственной венчанной жены поэта. Их встреча, определившая его эмигрантскую судьбу, произошла в Тойле 9 октября 1921 года. Через десять лет один из разделов книги «Классические розы» был назван в память об этом событии «9-е октября». Северянин видел Фелиссу ещё девочкой, когда в мае 1914 года снимал двухэтажную дачу в Тойле у её отца. Теперь он надеялся на собственное возрождение рядом с юной девушкой, «стихи читавшей Блока».

21 декабря 1921 года, после сорокового дня по кончине матери, состоялось венчание Игоря Северянина и Фелиссы Круут в православном Успенском соборе Тарту. Вальмар Адамс вспоминал: «Этот высокий, в долгополом чёрном сюртуке, человек с лицом цыганского барона привлекает к себе все взоры... В Эстонии он встретился с первой женщиной, с которой решил обвенчаться». По словам Юрия Шумакова, присутствовавшего на венчании Северянина и Фелиссы Круут, «шафером невесты был эстонский поэт-сатирик Аугуст Алле. Человек среднего роста, он, видимо, утомился держать венец над Фелиссой Михайловной. Ростом она была под стать высокому Северянину. Недолго думая шафер надел венец на голову невесты, “короновав” её».

Немногим ранее, очевидно занимаясь подготовкой к этому событию и озабоченный поиском денег, Северянин провёл 14 декабря 1921 года поэзоконцерт «Оазис в пустыне» при участии Бориса Правдина в Тарту, в зале «Burgermusse».

В письме от 29 декабря 1921 года Северянин сообщал Августе Барановой:

«Светлая Августа Дмитриевна!

Вчера я получил Ваше письмо – № 11. Мне до сих пор не удалось выехать за границу. С 13.Х., когда я последний раз писал Вам, произошли события: 13 ноября я потерял мать. Она скончалась в полной памяти, уснула тихо. Лежала 12 дней, не болела вовсе, только ничего не ела.

20.XI. я выехал в Ревель, где пробыл 6 дней. Оттуда – в Юрьев. Дал 14.XII. концерт. В Тойлу вернулся только 24.XII. 21.XII. женился в Юрьеве на молодой, – ей всего 19 лет, – эстийской поэтессе. Теперь живу в Тойле у неё в доме. В Эстонии полная для меня безработица. 2.1. конц[ерт] в Нарве, оттуда еду в Гельсингфорс, после – на Запад.

В настоящее время занят переводами эст[онских] модернистов.

Всегда пишите на Тойлу: Это адрес постоянный. Я буду писать отовсюду.

Письмам Вашим всегда душевно рад.

Целую Ваши ручки.

Ваш Игорь».

Северянин ежегодно отмечал дату венчания с Фелиссой, например, на книге А. Блока (Собрание сочинений. Т. 1. Берлин, 1923) он написал:

«Дорогой Фелиссе

в день пятой годовщины моего единственного

законного брака.

Её Игорь. Eesti. Toila. 21.XII. 1926».

Северянин видел в Фелиссе не только юную девушку, способную стать новой музой поэта, но и эстонскую поэтессу, которой он покровительствовал. Готовя антологию эстонской поэзии, он так характеризовал Фелиссу в письме руководителю издательства «Библиофил» Альберту Оргу от 20 января 1922 года:

«Что касается “незнакомого изд-ву поэта Крут”, я отвёл ему, на этот раз – уже по моему крайнему разумению, подобающее его таланту место и именно с той целью, чтобы дать безымянному имя...

Этот так смутивший почтенное изд-во поэт – моя первая и единственная законная жена, я же не имею обыкновения не только жениться на бездарностях, но избегаю с ними (конечно, по возможности) всяческого общения».

Четыре стихотворения Фелиссы Круут, сочинённые по-русски, были напечатаны в таллинской русской газете «Свободное слово» в 1921 году и два в переводе Северянина с эстонского. Приведём строки стихотворения, названного по-северянински «Дизэли»:

 
Ветер качает меня.
Тихи качели —
Томные ели.
Речка проходит, пленя.
Ветер качает меня
Сонно, без цели.
Прошлое тонет, звеня.
Души, кто пели,
Все онемели.
Ветер качает меня.
 

Рейн Круус, публикуя материалы о её поэтических опытах, отмечал, что в антологию эстонской поэзии, вышедшую только в 1929 году, стихи Фелиссы не включены. «Современники... подчёркивали главным образом сам факт сочинения стихов на неродном языке. В. Адамс расценивает опыты Ф. Круут с лингвистической точки зрения как показатель овладения языком: “Супруга Северянина была эстонкой, но и она настолько хорошо выучила русский язык, что даже понемногу сочиняла стихи на этом языке”... Показательно, что и Северянин высокую оценку произведениям Ф. Круут мотивирует их формальной и языковой правильностью».

В марте 1924 года, в предисловии к рукописному сборнику стихов Круут «Танки», Северянин вновь утверждает: «Молодая поэтесса выполняет задание блистательно: ничего лишнего, ничего бесцветного. Ритмы её характерны для тем. Рифмы и ассонанс оправданны. Диссонансы смелы и остры. Аллитерации ярки. Стилистически танковые вариации безукоризненны. Великолепно владеет эстийская дочь моря русским языком!» Поясняя особенности избранной ею стихотворной формы, Северянин подчёркивает: «Танка – японская форма версификации – хороша уже тем, что в ней всего пять стихов, и поэтому автор приучается к сжатости и скупости в словах. Нужно уметь заключить мысль или настроение в эту маленькую формочку». Сведений о рукописи сборника не найдено. Рейн Круус привёл стихотворение, воспроизведённое по памяти Арсением Формаковым в письме С. Санину от 27 июля 1979 года:

 
Закатный солнца вздох
Окрасил платья вырез,
Когда шла мостик через.
– В её корзинке мох
И лиловатый вереск.
 

В письме Фелиссе после разрыва отношений Северянин настойчиво просит её восстановить рукопись утраченного сборника в стиле «танка» и опубликовать его.

«Я ехал с девушкой, стихи читавшей Блока...» – писал Северянин в стихотворении «Не более, чем сон». Действительно, Фелисса хорошо знала поэзию и разделяла любовь к стихам мужа. В письме Георгию Шенгели 12 сентября 1927 года Северянин отмечал: «Она пишет стихи и по-эст[онски] и по-русски, целодневно читает, выискивая полные собрания каждого писателя. Она универсально начитана, у неё громадный вкус». Фелиссе были посвящены северянинские книги «Фея Eiole» и «Менестрель», десятки стихотворений...

При всём обилии увлечений и влюблённостей поэта почти 15 лет Северянин и Фелисса были вместе. «Жена моя – хорошая, добрая, изящная, – пишет Северянин Августе Барановой. – Боготворит меня и моё творчество, сама пишет стихи по-эст[ийски] и по-русски. Я посылаю Вам одно из её русских стихотворений]. Мне с нею очень легко и уютно. Беспокоит меня только её здоровье: на днях она готовится стать матерью и чувствует себя очень слабой».

1 августа 1922 года у Лотаревых родился сын, названный Вакхом. Молодые жили в доме родителей Фелиссы. Благодаря их помощи они смогли уже в октябре совершить длительную и очень плодотворную для Северянина поездку в Берлин. Она участвовала в гастрольных поездках Северянина под именем Ариадны Изумрудной, выступала в концертах, знакомилась с друзьями его молодости, которые встречали поэта в эмиграции. Например, в Париже Николай Оцуп отмечал: «Не очень изменился автор “Громокипящего кубка” и в лучшей части своего таланта. Правда, вместо “ананасов в шампанском” он воспевает сельскую природу и рыбную ловлю, вместо забав и соблазнов света воспевает семейную жизнь и свою жену».

В стихотворении «Дороже всех» Северянин подчёркивал, что Фелисса для него «дороже первой Златы», то есть Евгении Гуцан. Сохранился автограф Северянина Фелиссе на фотографии:

«Не омрачай лица моего словами, тебе не свойственными.

Помни, кто ты для меня: ты, ведь, вечная, непреходящая, непреложная моя подруга.

Игорь. 1923. X. Тарту. Eesti».