Текст книги "Игорь Северянин"

Автор книги: Наталья Шубникова-Гусева

Юбилей Северянина совпал с отмечавшимся подобно юбилею столетием со дня смерти Пушкина: «Пушкинский год» и северянинский юбилей. В стихотворении «Пушкину» он говорит, что негоже долго быть вне родины. Накануне торжеств Северянин узнал 6 января 1937 года из газеты «Сегодня» о новом лауреате Пушкинской премии польском поэте Казимире Вежинском. «Между прочим, значится, что он всегда восторгался мною. Мне это было приятно прочесть», – сообщал он Фелиссе Круут. Но бедственное материальное положение и чувство обиды заставили Игоря Северянина написать Открытое письмо Казимиру Вежинскому:

«На всю Прибалтику я единственный, в сущности, из поэтов, пишущих по-русски. Но русская Прибалтика не нуждается ни в поэзии, ни в поэтах. Как, впрочем, – к прискорбию, я должен это признать, – и вся русская эмиграция. <...> Русская эмиграция одной рукой воскрешает Пушкина, другою же умерщвляет меня, Игоря Северянина. <...> Я больше не могу вынести ослепляющих страданий моей семьи и моих собственных. Я поднимаю сигнал бедствия».

В этот момент отчаяния Игорю Северянину пишет Николай Рерих:

«И радостно и грустно было мне получить письмо от 28-го февраля. Радость была в том, что Ваше творчество было мне близким и Ваше имя звучало во всех странах, в которых я был за эти годы. Радость была и в том, что Вы прислали и книгу стихов и манускрипт Ваш – всё это и звучно и глубоко по мысли и прекрасно по форме. А грусть была в том, что Вы пишете и о Вашем и вообще о современном положении писателей, – я бы сказал вообще о положении Культуры. Дело стоит именно так, как Вы и описываете. Книга стала не нужна. В домах подчас не находится книжной полки, а ведь было время, когда книга была другом дома. Сейчас происходит такой армагеддон, который захлёстывает всю жизнь, во всех её проявлениях...»

К пятидесятилетнему юбилею Игорь Северянин получает поздравительную телеграмму 20 мая 1937 года от Вальмара Адамса и Бориса Правдина: «Вечно юный Игорь Васильевич, памятуя некие сроки, приветствуем поэта, друга и рыболова».

Спустя три года поэт отмечает -35-летие своего литературного пути. В интервью 1940 года Игорь Северянин с горькой иронией характеризует три свои облика: биографический – Игорь Лотарев, Игорь-Северянин в ранний период творчества и зрелый поэт Игорь Северянин. В этом нет и намёка на то «восстановление исторической справедливости», на котором продолжают настаивать сторонники дефиса.

В январе 1940 года в рижской газете «Сегодня» Пётр Пильский помещает обширную статью «Игорь Северянин. 35-летие творческой деятельности», где пишет:

«С этим именем связана целая эпоха. Игорь Северянин был символом, знаменем, идолом лет петербургского надлома. Можно привести длинный ряд слов с этим корнем: “лом”: излом, надлом, перелом, – что-то перебалованное, оранжерейное, тепличное вырастало, зацветало на российской тёмной земле,– бедствовало, изгибалось и кокетничало. Кто не помнит успехов Игоря Северянина, его “грёзэрок”, “ананасов в шампанском”, “мороженого из сирени”? Всё изменилось.

Может быть, в последний раз 4 марта 1938 года он читает лекцию об эстонской литературе в Таллинской городской русской гимназии. В таллинской газете “Вести дня” 2 февраля 1940 года публикуется интервью: “Игорь-Северянин беседует с Игорем Лотаревым о своём 35-летнем юбилее”. Беседа завершается словами:

– Вы изволили заметить, что больше почти не пишете стихов. На какие же средства вы существуете?..

– На средства Святого духа, – бесстрастно произнёс Игорь Северянин. <...>

Очень странно! Человек почти безвылазно живёт в красавице Тойле, то в пустынном зимой курорте Гунгербурге, – живёт так в продолжение четырнадцати лет, и вдруг – путешествия, поездки, Таллин, Тарту, Латвия...

В чём дело?

Оказывается, сюда, в Ригу, Игорь Северянин приехал не только повидать своих друзей, – между прочим, фильмового режиссёра Александра Рустейкиса, но ещё и с серьёзной целью. Игорь Северянин за эти годы перевёл эстонских поэтов, числом чуть ли не за сорок, – напр., таких, как Виснапу – теперь задумал перевести в стихах поэтов Латвии – Скалбе, Аспазию. Поэтому, главным образом, он и стал нашим сегодняшним гостем.

Северянин мало изменился. Я не улавливаю у него даже лёгкого серебра седины: счастливец! Поэт, он теперь не хочет писать стихов.

Они остаются у него в душе, их напевы звучат в его ушах, он носит их под сердцем, но не печатает:

– Не для кого! Читатель стихов вымер. Я делаю моим стихам аборты».

Слова Северянина подтверждают оставшиеся в рукописях неизданные книги поэта. Поздних автографов нет или они не сохранились (известно, что последние письма поэт диктовал Вере Борисовне Коренди не в силах писать сам). В Фонде Северянина ЭЛМ есть подборка автографов стихотворений 1909—1934 годов на шестидесяти шести листах, которую предстоит более внимательно изучить, поскольку она могла быть не только случайным собранием рукописей. Листы расположены по хронологии. О разновременном характере автографов свидетельствует прежде всего неодинаковый почерк Северянина. Изучая рукописи этих лет, мы отмечаем резкое различие в графике текстов – от мелкого округлого почерка до крупного, неразборчивого или нарочито витиеватого. Рукописи выполнены на разной бумаге, несколько сделано на небольших кусочках из тетрадей. Важным опознавательным знаком белового автографа, предназначенного для публикации, является подпись автора под стихотворением, чаще всего это росчерк «Игорь-Северянин». В рассматриваемой подборке таких листов двенадцать. Остальные рукописи можно считать сделанными автором для себя, в том числе цикл любовной лирики «Цикламены» (1933), посвящённый Валентине Берниковой.

В Фонде Северянина РГАЛИ сохранились книги из библиотеки Северянина «Соловей» и «Классические розы» с авторскими пометами и вырванными листами, возможно, изъятыми для составления предполагаемого сборника избранных стихотворений. Некоторым подтверждением такого положения вещей служат воспоминания Веры Борисовны Коренди:

«Однажды я увидела Северянина, стоящего у окна. Он был в глубокой и настороженной думе... Две книги лежали на письменном столе: “Классические розы” и “Медальоны”. Он медленно, как будто в глубоком раздумье листал их... потом снова ходил по комнате, снова стоял у окна. В его душе что-то зрело, что-то вынашивалось, что-то пело.

Вдруг он сел за стол, решительно взял ручку.

Я подошла сзади и взглянула в книги. То, что я увидела, потрясло меня: он широкими, уверенными взмахами ручки зачёркивал строки.

“Боже мой! – воскликнула я. – Что ты делаешь? Зачем калечишь чудесные книги?” Он повернулся ко мне, ласково и ободряюще улыбнулся и поднял руку, как бы защищая себя от моих укоров.

“Верушка, мембрана моя! Пойми, слушай, внимай, а главное пойми! Пойми, я рождаюсь вторично. Я рождаюсь совершенно иным, я перевоплощаюсь. Понимаешь? И строки мои тоже. Я хочу идти бодрым шагом в ногу с эпохой. А эпоха эта великая, чудесная, светлая. Я же поэт! Неужели же я могу остаться немым свидетелем? Стоять в стороне, как безмолвный зритель, как бескультурный тип? Ну, слушай, я прочту тебе строки моего новорождённого младенца, слушай!”

И он стал, сверкая радостью, читать мне свои перевоплощённые строки. И действительно. Это было свежо и прекрасно. Это было славословие века великих событий. А главное – он был счастлив. А для меня его счастье было самое главное. Его удовлетворённость собой, своим творчеством, своим поэтическим словом.

“Прекрасно, Игорь! – сказала я. – Это же действительно твоё второе рождение! Вот теперь ты стал настоящим ‘королём поэтов’! Поздравляю!” И не было дня, счастливее этого. И человека, счастливее моего поэта.

10.06.1940 г. Усть-Нарва».

В газете «Сегодня», где печаталось интервью с поэтом, сообщалось о предстоящем праздновании 35-летия его творчества в Таллине:

«Вступительное слово скажет эстонский поэт Валмар Адамс. Декламировать стихи Северянина будут на эстонском языке, в переводах Виснапу и Раннита. <...> Прочтут стихи Северянина М. Шнейдер-Брайар, – по-испански, а на эсперанто А. Иытер.

Выступит на этом вечере и сам юбиляр. Игорь Северянин будет читать свои новые стихи и переводы с эстонского.

Затем пойдёт концертное отделение.

Примадонна театра “Эстония” Милве Лайд исполнит, между прочим, песню на слова Северянина “Виктория Регия” на музыку С. Прохорова. Солист “Эстонии” Воотале Вейкат споёт “Поэзу об Эстонии”, – музыка для неё специально для этого вечера написана эстонским композитором проф. Адо Ведро. Участвует в этом вечере юбилейного чествования Северянина и лучший эстонский пианист Бруно Лукк, как и многие другие деятели эстонской литературы и музыки.

К этому празднеству исполнил портрет Игоря Северянина известный молодой художник Б. Линде».

Вечер в Таллине в зале Клуба Черноголовых в связи с 35-летием литературной деятельности «известного поэта и переводчика Игоря Северянина» состоялся 14 марта 1940 года. Действительно, его можно было с полным правом назвать эстонским – Северянин стал настоящим представителем эстонской поэзии в русской литературе. Помимо сборников Генрика Виснапу и антологии «Эстонские поэты за сто лет» в 1937 году в переводе Северянина вышла книга стихов эстонской поэтессы Марие Ундер «Предцветенье», а в 1939-м в его переводе появился сборник стихов Генрика Виснапу «Полевая фиалка».

За эту деятельность поэт от эстонского правительства получил денежное пособие. Историю своего хождения за пособием он подробно рассказал в письмах Фелиссе Круут.

В номере 18 рижского журнала «Для Вас» печатается стихотворное послание Александра Перфильева «Игорю Северянину»:

 
Нет, не совсем мы в мире одиноки,
И стало сразу на душе светлей,
Читаю ваши дружеские строки,
А в них тепло и аромат полей.
 

Таков был последний юбилей Игоря Северянина, мало напоминавший былые праздники, поэзоконцерты и гастроли. Его масштаб катастрофически сузился – не только на родине, но и в центрах эмиграции о поэте не вспоминали.

Продолжая разговор о культуре, «прогнившей, как рокфор», Рерих в следующем письме из Гималаев рассказывает Северянину:

«В прошлом году Б. Григорьев писал мне с великим отчаянием, как бы предрекая конец всякой культуры. По своему обычаю я возразил ему, что не нам судить, будут ли сжигать наши произведения. Ведь мы вообще не знаем ни читателей, ни почитателей наших. Помню и другое отчаяние, а именно, покойного Леонида Андреева, который писал мне о том, что “говорят, что у меня есть читатели, но ведь я-то их не вижу”. Именно все мы не видим их. Может быть, и Вам иногда кажется, что у Вас нет читателей. Но даже в нашей горной глуши нам постоянно приходится слышать прекрасные упоминания Вашего имени и цитаты Вашей поэзии. Ещё совсем-недавно одна неожиданная русская гостья декламировала Ваши стихи, ведь Вы напитали Вашими образами и созвучиями многие страны. Все мы находимся в таком же положении. Уж очень щедро было русское даяние. Потому-то так трудно усмотреть и урожай. Русская музыка, русский образ, русские слова запечатлёны во всех странах света. Нет такого дальнего острова, где бы не отобразилась русскость. Даже и в трудах и в трудностях будем беречь русское сокровище. Оно так велико и прекрасно, что – за ним будущее... Пока что весь мир несмотря на зависть должен был поклониться и русской литературе, и театру, и живописи – всему русскому».

В день начала Второй мировой войны, 1 сентября 1939 года, в газете «Вести дня» был опубликован очерк Северянина о посещении его дома в Тойле советским полпредом в Эстонии Фёдором Раскольниковым и его женой в 1930 году. Северянин сказал: «Прежде всего я не эмигрант. И не беженец. Я просто дачник. С 1918 года».

Почему же только спустя девять лет, в 1939 году, Игорь Северянин написал мемуарный очерк «Визит полпреда»? Появление этого очерка было связано с трагическими событиями в жизни Раскольникова, которые произошли в июле—августе 1939 года и широко освещались в зарубежной печати. В связи с тем, что Верховный суд СССР объявил его вне закона, Раскольников 26 июля 1939 года в парижской газете «Последние новости» опубликовал заявление «Как меня сделали “врагом народа”» и «Открытое письмо Сталину». После осуждения Раскольникова Игорь Северянин не побоялся вспомнить о своей встрече с ним в 1930 году во время его пребывания в Эстонии в качестве полномочного представителя СССР (1930—1933) и подчеркнул тем самым свою независимость от всякого рода политических игр. «Долой политику – сатанье наважденье!» – эти строки из своего стихотворения «Долой политику!» (1921, сборник «Фея Eiole») Игорь Северянин цитирует в очерке «Визит полпреда».

В очерке упоминается жена поэта Фелисса Круут и Ирина Борман, «знакомая барышня», гостившая в то время в Тойле. Говорили о стихах, музыке и живописи. Северянин читал «Поэзу благословения», «Начальники и рядовые» и др. Гуляли по живописному парку. По просьбе гостей Игорь Северянин показал им виллу-дворец купца Елисеева, в то время она была одной из резиденций президента Эстонии, которая располагалась недалеко от дома, где жил поэт (разрушена во время Второй мировой войны).

Одной из героинь очерка Игоря Северянина стала запомнившаяся ему молодая, милая женщина, жена полпреда Муза Раскольникова. Незадолго до поездки в Эстонию они поженились и после свадьбы уехали за границу, два-три раза в год приезжая в СССР на короткие сроки. Отпуск обычно проводили, путешествуя по Европе.

«Элегантная и миловидная женщина», знающая многие стихи Северянина наизусть, Муза Васильевна Канивез (Раскольникова; 1910? – после 1989) – вторая жена Фёдора Фёдоровича Раскольникова (1892—1939), после его брака с Ларисой Рейснер, познакомилась с поэтом летом 1930 года. Северянин вспоминает, что полпреда с женой привёз к нему в Тойлу приятель Раскольникова, известный эстонский государственный и общественный деятель. Его имя установлено – Александр Ойнас (1887—1942), член Государственного собрания Эстонии.

Встречи и разговоры с Игорем Северяниным запомнились Музе Канивез и поэту надолго и отразились в их воспоминаниях. Муза Раскольникова – очень начитанная и привлекательная женщина. Она любила театр, увлекалась Таировым, знаменитой «Принцессой Турандот», поставленной Вахтанговым, «Днями Турбиных» в Художественном. «Чудесный, щемящий душу грустной нежностью» «Лес» Мейерхольда очаровал её. Она по нескольку раз смотрела балеты и слушала одни и те же оперы в Большом театре. Много читала, увлекалась поэзией Блока, Белого, Ахматовой, Анненского, была хорошо знакома с поэзией Есенина, Маяковского, Игоря Северянина. Зачитывалась и популярными в го время зарубежными авторами. В «Виктории» Кнута Гамсуна она обратила внимание на слова: «Что такое любовь? Ветерок, шелестящий в розах, или золотое свечение в крови?»

«Множество его стихов я знала наизусть. В школе одно время мы увлекались его поэзией. Оскар подарил мне несколько книжек Северянина: “За струнной изгородью лиры”, “Ананасы в шампанском. Поэзы”. В нашей суровой юности его поэзы были совершенно неуместны. Однако мы повторяли “Это было у моря, где ажурная пена, / Где встречается редко городской экипаж. / Королева играла в башне замка Шопена, / И, внимая Шопену, полюбил её паж”. Действительно, было “гротескно” представить себе комсомолок в красных платках, повторяющих эти “красивости”. Но, вероятно, “Ананасы в шампанском”, “Мороженое из сирени” и проч. были в какой-то мере бессознательным желанием смягчить суровость нашей жизни. Скоро это увлечение прошло. И я с интересом смотрела теперь на бывшего “Короля поэтов”. Это был высокий, аскетического типа человек, державшийся с большим достоинством».

В 1935 году он писал в стихотворении «Что нужно знать»:

 
Твоя душа постичь стихию
Сердец вспенённых не смогла.
Так смолкни, жалкий: увела
Тебя судьба не без причины
В края неласковой чужбины.
Что толку охать и тужить —
Россию нужно заслужить!
 

Сложный политический период, отягчённый для Северянина семейной драмой и болезнью, стал использоваться его близкими и, напротив, чуждыми людьми для разного рода спекуляций вокруг его имени. На чьей стороне хотел быть Северянин? Мифы слагались и во благо поэта. Так Шумаков вспоминал:

«В 1953 году я встретил в Таллине жену Игоря Северянина (Игоря Васильевича Лотарева) В. Б. Коренди. Вот что она мне рассказала: “Игорь Васильевич в 1917 году привёз свою мать из Петрограда лечить в Эстонию. В Тойла он имел дачу. Однако мать умерла. Игорь Васильевич остался здесь. Грянула революция. Северянин мучился в сомнениях – что делать? Его окружили эмигранты, обещали ему создать условия для творческой жизни. Печатали его стихи, устраивали концерты. В 1935 годуя стала его женой. Родилась дочь. Северянин тосковал по родине. Иногда мы ездили на границу, и он бросал в реку Россонь, текущую в Россию, сплетённые им венки цветов... “Пусть плывут на родину”, – говорил он».

Несомненно, Вера Борисовна акцентировала «советскость» Северянина, прежде всего стараясь сохранить его архив и ускорить издание его произведений. Требовалось постоянно доказывать, что Северянин был «вынужденным эмигрантом», мечтал о возвращении, был лоялен. Поскольку Коренди была гражданской женой, ей приходилось также доказывать свои права на северянинское наследие. Борьба, в которую она вступила, заставила её прибегнуть к фальсификации. Так пошли слухи, в том числе и от Шумакова, о дочери Валерии (в реальности это дочь Коренева).

В новой ситуации переосмысливались более ранние стихи Северянина. Иначе зазвучало стихотворение «Грустный опыт» (1936), в котором горечь от покинутого дома в Тойле интерпретировалась как тоска по советской России:

 
Я сделал опыт. Он печален.
Чужой останется чужим.
Пора домой; залив зеркален,
Идёт весна к дверям моим.
Ещё одна весна. Быть может,
Уже последняя. Ну что ж,
Она постичь душе поможет,
Чем дом покинутый хорош.
Имея свой, не строй другого,
Всегда довольствуйся одним.
Чужих освоить бестолково,
Чужой останется чужим.
 

Присоединение Эстонии к Советскому Союзу произошло в августе 1940 года. Войска проходили и через Тойлу. Северянин откликнулся на эти события стихотворениями. Начало им положено 28 июля 1940 года, когда был написан «Привет Союзу!». Вторым сентября датировано письмо Игоря Северянина Георгию Шенгели, по которому можно судить, во-первых, о том, что о нём вспомнили в столице СССР, а во-вторых, о желании поэта получить «живую работу» в Москве: «И я очень рад, что мы теперь с Вами граждане одной страны. Я знал давно, что так будет, я верил в это твёрдо. И я рад, что это произошло при моей жизни: я мог бы и не дождаться...»

Таким образом, в случае с Игорем Северяниным с советским контекстом приходится соотносить творчество писателя, который формально в рассматриваемый нами период эмигрантом уже не считался, но и право называться «советским» ещё не доказал. По словам Елены Куранды и Сергея Гаркави, «фиксации и соотнесению с советским контекстом в данном случае подлежит не просто некий определённый корпус текстов, написанных Игорем Северяниным на территории ЭССР и напечатанных в СССР, но творческий, жизнетворческий и личностный феномен, находящийся в более сложных отношениях с контекстом, обусловленным объективными обстоятельствами». Эта непростая биографическая и творческая ситуация, связанная к тому же с «политическим моментом», отразилась в письме Георгию Шенгели от 2 сентября 1940 года: «Капиталистический строй чуть совсем не убил во мне поэта: последние годы я почти ничего не создал, ибо стихов никто не читал. На поэтов здесь (и вообще в Европе) смотрели как на шутов и бездельников, обрекая их на унижения и голод. Давным-давно нужно было вернуться домой, тем более что я никогда врагом народа не был, да и не мог быть, так как я сам бедный поэт, пролетарий, и в моих стихах Вы найдёте много строк протеста, возмущенья и ненависти к законам и обычаям старой и выжившей из ума Европы».

Известно о четырёх публикациях стихов Игоря Северянина в советской печати. Две из них состоялись летом и в начале осени 1940 года в нарвской газете «Советская деревня». Обращают на себя внимание очень быстрая реакция поэта и на текущие события, и декларация своей позиции в новом, только что возникшем органе печати.

Во вторник, 13 августа, два дня спустя после беседы с корреспондентами «Правды», стихотворение «В наш праздник» появляется на страницах газеты. Вторая публикация в той же газете, состоявшаяся 6 сентября 1940 года, включала в себя два стихотворения Игоря Северянина: «Наболевшее...» («Нет, я не беженец, и я не эмигрант...»), написанное за год до того (1939, 26 октября), и «Привет Союзу!» («Шестнадцатиреспубличный Союз...»), написанное 28 июля 1940 года.

«Как видим, – отмечают Елена Куранда и Сергей Гаркави, – “Огонёк” (а скорее всего, Г. Шенгели, пристраивавший стихи Игоря Северянина в центральной советской печати) предпочёл в качестве дебюта Северянина в роли советского поэта другое стихотворение, написанное в 1933 г., в его эмигрантский период. В качестве объяснения можно привести следующие соображения. “О том, чьё имя вечно ново” – произведение на беспроигрышную, с точки зрения создания советской репутации поэту, “пушкинскую” тематику, в чём (в создании новой репутации – советского, или, по крайней мере, лояльного советской стране поэта) Игорь Северянин, безусловно, нуждался».

Но это не меняет существенно положения Северянина ни литературного, ни бытового. В письме Георгию Шенгели от 17 января 1941 года: «Несколько слов по поводу стихов, переданных вами в редакцию “30 дней”. Я был бы крайне заинтересован в их помещении и в оплате, т. к., прямо скажу, весьма тяжко не иметь своего заработка... Болезнь моя более чем серьёзна, но я часто стараюсь её убавить, чтобы не разорять друга на лекарства, доктор же у меня в Усть-Нарве давнишний приятель и денег за совет не берёт. Но здесь, в Пайде, я к врачам не обращаюсь. Безработица – одна из главных причин моих сердечных припадков».