Текст книги "Игорь Северянин"

Автор книги: Наталья Шубникова-Гусева

Вернувшись из первой поездки в Болгарию через Югославию, Северянин 1 января 1932 года возвращается в Тойлу, где так «своеобразно очаровательно». В письме Августе Барановой от 5 мая пишет: «Теперь до осени засел в деревне. Ловлю осенних лососок, поймал уже 9 штук: З'А, 2'А, 1%, ¹Л, 1 и три по Vi ф[унта]. Одна, – фунтов в 7, сорвалась, это очень досадно. Но она порвала себе губу».

В Тойле с августа два с половиной месяца у Северянина гостит знакомая из Лондона, осенью приезжают «поэт и магистр философии» Вальмар Адамс и жена поэта Виснапу. Из письма Софье Карузо от 18 августа: «31 июля у нас состоялся большой музыкальный праздник. Пел хор в 650 человек, играл духовой оркестр в 135 инструментов. Съехалось со всего округа более трёх тысяч. Вечером был спектакль и, конечно, танцы. Такие развлечения, как музыка и пенье, я приветствую: они говорят о музыкальности и культурности народа».

В Ревеле в Красном концертном зале «Эстония» Северянин участвует в концерте Русского мужского хора с чтением «Новейших стихов». Он писал Чукалову: «16-го февраля я был приглашён общественными организациями выступить в большом концерте в Ревеле. Публики было более тысячи человек. Встречали меня восторженно, хор в 40 человек пел мне “Славу”». 17 февраля в Нарве на интернациональном литературно-музыкальном вечере он выступает с чтением стихотворений из книг «Классические розы» и «Адриатика». О том же вечере он пишет Августе Барановой 5 мая: «В феврале выступил в Ревеле и Нарве, в апреле снова в Нарве. Первый раз в зале было 250, а вторично 400 человек. В Ревеле же 1200. Везде приём был очень хорошим». 16 апреля Северянин принимает участие в концерте-бале в Нарве в зале общества «Святогор», устроенном Союзом участников бывшей Северо-Западной армии и русских эмигрантов. В Тойле поэт пишет, делает переводы с болгарского и готовит новую книгу стихов.

«Прошла уже половина лета: отцвели сирень и яблони (у нас это совсем недавно!), отзвучали соловьи, в лесу набухают грибы, – приближается осень. Опять уже осень? Так скоро? – вопрошал Северянин 5 июля 1932 года в письме Барановой. – Да, да, осень. Так проходит жизнь... Мы целыми днями у моря, у речки, в парке. <...> В настоящее время мы с Фелиссой Мих[айловной] сделались издателями: печатаем в Нарве на свой счёт новую книгу стихов “Адриатика”. Нас побудило на этот шаг два обстоятельства: невероятная дешевизна типографского труда и необходимость (неизбежность, увы!) скорого заработка: сбережения наши от последней поездки кончаются, иссякают, – надо хоть на дорогу до Югославии заработать. Но это удастся только в случае распродажи половины издания. Всего же мы печатаем 500 экземпляров]».

Книга «Адриатика. Лирика» (Эстония. Нарва: Издание автора) появилась 5 августа 1932 года. Библиография и список выступлений помещены на обложках.

Из письма Софье Карузо от 18 августа: «В настоящее время мы вновь готовимся вступить в полосу испытаний, и вся надежда, как я Вам уже писал, на распродажу новой книжки, вышедшей в свет только 5 авг[уста]».

Среди немногочисленных отзывов о книге – рецензия Г. Соргонина (Георгия Розвадовского) «Адриатическая бирюза» в журнале «Наше время» (Вильно, 1932):

«Новая книга стихов Игоря Северянина – это лирические воспоминания о путешествии, которое совершено им год тому назад по Югославии и Болгарии.

В нежных, красивых стихах северный поэт, восхищенный богатством юга, стран “Мандаринов и мимоз”, воспевает с удивительной простотой этот новый мир.

Какой изумительный каприз природы!

 
Ты представь, снег разгребая на дворе:
Дозревают апельсины... в январе!
Здесь мимоза с розой запросто цветут.
Так и кажется – немые запоют!
 

...Поэт счастлив, что одна мечта свершилась и он увидел долгожданное Адриатическое море. И юг привлекает, зовёт Игоря Северянина, ибо там – снова любимое море, солнце, лазурь, горы, грозы, ливни и маленькие города с их приветливыми виллами.

Новые впечатления сливаются в новую, свежую волну радостных, любимых напевов. Поэтическое сердце, облагороженное зеркальностью адриатических волн, доверчиво и искренно открывается перед всё новыми и новыми неожиданными картинами чародейного края.

И поэт восторженно приветствует этот привлекательный Юг лирическим взлётом в безграничную синь, уходя надолго от тяжёлой и жестокой повседневности. Особенно прекрасны в этой книжке “Адриатика” – стихи “Январь на Юге”, “Горный салют”, “В долине Неретвы”, “Адриатическая бирюза” и “Наступает весна”. А в “Голубом цветке” повторяет безустанно красивые строки стиха —

 
Всех женщин всё равно не перелюбишь.
Всего вина не выпьешь всё равно...
 

И хорошо, что верный своему призванию, Игорь Северянин не умолкает, а продолжает творить.

Восемнадцать книг! Шестнадцать тысяч экземпляров стихов.

Один, живя на берегу Финского залива, в северной глуши Эстонии, Игорь Северянин в своём уединении пишет свои впечатления о балканских странах. Он радостно вёз “привет от Балтики седой” на Юг, любя этот новый для себя край, как любит он родину и людей, забывших его как человека и как поэта».

21 июня 1933 года Игорь Северянин вместе со своей женой Фелиссой Круут приезжает в Сараево в замок Храстовац (Hrastovac), где проживёт ровно четыре с половиной месяца. В письме, адресованном Августе Дмитриевне Барановой 28 июня, поэт пишет: «Сегодня ровно неделя, как мы приехали сюда, в старинный (600 лет) замок в 120 комн[ат] гр[афини] Герберштейн, чтобы провести здесь несколько недель при русской школе. От Марибора (Марбурга) 18 кил[ометров] автобусом, от Вены четыре часа в поезде, от Белграда 12 часов езды в скором. Лёгкий горный воздух, прекрасный стол. Вокруг поля, буковые леса, река, горы. Вдали синеют Альпы. <...> Не знаем, как всё устроится, пока же живём здесь, по предложению Державной комиссии, для отдыха, в котором Фелисса Михайловна и я сильно нуждаемся: не забудьте, что мы уже четыре месяца скитаемся, а при теперешних условиях это очень ведь утомительно. Фелисса Михайловна так измучилась и устала, что большую часть дня проводит в постели. В сумерки идёт на прогулку в лес. Есть здесь и речка, где мы иногда ловим рыбу».

Отдых в старинном замке украсила поэтесса из Сараева Валентина Васильевна Берникова (1902—1973), которая приехала погостить со своим мужем. Игорь Северянин познакомился с Берниковой ещё во время своей первой поездки в Югославию в 1932—1933 годах и посетил её дом в Сараеве. Она вспоминала: «Он был окружён сараевскими женщинами, красавицами, его восторженными поклонницами. А глазами он искал меня. Был очень хорошо воспитанным человеком, очень хорошим собеседником». Северянин писал в стихотворении «В третий приезд», датированном «Босния. Сараево, 2 июня 1933 года», как нравится ему этот край:

 
Кажцоразно цветами увенчанный
И восторженностью обогрет,
С превосходною русскою женщиной
День-другой коротает поэт.
 

Его прельщают сербки, боснийки и «весь город, нагорный и сказочный», но «всего остального пленительней / И конечно, милее всего / Образ женщины обворожительной / И встревоженных глаз торжество». Шутя, Северянин признавался, что спрятался в горах от назойливых поклонниц: «И в Храстовац, средневековый замок, / Сел под замок...» Это было написано 1 августа 1933 года, в самый расцвет новой любви, тайной, романтической. «Фея света» – так назвал Северянин стихотворение об ожидании встречи с этой женщиной. Он дал стихотворное предисловие к её сборнику стихов «Хрупкие цветы», изданному в Нарве (1934).

Северянин объединил стихи, посвящённые Берниковой, в лирический цикл «Цикламены», созданный в июле-сентябре 1933 года в замке Храстовац. В стихах, полных эротики и страсти, поэт воспевает не только знакомую женщину, её движения, стан и даже фасоны и расцветки её платьев, но и все тропинки, кусты и словенский лес, цветы, радовавшие коротким цветением в роще, и грозу. В цикл вошло 16 стихотворений: «Цикламены», «Яблоневые рощи», «Прогулка», «Туалет», «Портрет», «Твои стихи», «Искренний романс», «Фея света», «Уехала...», «Теперь...», «Места...», «По рыцарской тропинке», «Диво», «Могло быть так...», «Ты отдалась...», «В те дни...».

В этих поэтических шедеврах выражены все оттенки чувственной любви. Не случайно и название всему циклу дано по одноимённому стихотворению «Цикламены».

 
Лилово-розовые цикламены,
Прохладно-сладкие, в пять лепестков,
Неизменимые и в час измены
Неизменяемой Манон Lescaut,
 
 
Вы независимыми лепестками, —
Индейской перистою головой! —
Возникли вечером в саду пред нами
И изливали аромат живой.
 
 
И страстно хочется мне перемены,
Столь неосознанной и смутной столь,
Как увлекающие цикламены,
В чьём свежем запахе восторг и боль.
 

Цикламен (альпийская фиалка, дряква) – обильно цветущее растение с приятным запахом, характерная примета леса, которым любовался Северянин, живя в Боснии. Поэт отметил сходство внешнего вида цветка в пять независимых лепестков с «индейской перистою головой», а его особый живой аромат, в котором «восторг и боль», соотнёс с неизменяемой любовью Манон Леско, героини романа аббата Прево.

«Как только в России в конце XIX века цветок вошёл в моду, – пишет Ольга Кушлина, – украсил жардиньерки “роковых женщин”, он действительно отказался от своего русского имени и от лесного собрата, накинув флёр загадочности – стал цикламеном. Мода была подкреплена частыми изображениями своеобразных, причудливо изогнутых лепестков и стеблей на тканях, вазах, тарелках. И разумеется, на пике популярности цикламена появились приторно-сладкие духи».

Характерно, что Северянин связывает запах цикламена с телесной красотой и женским соблазном вслед за Фёдором Сологубом. В романе Сологуба «Мелкий бес» Людмила Рутилова пользуется духами с запахом цикламена как самым верным способом обольщения, собираясь на первое свидание с невинным Сашей. Его удивляет «сладкий, но странный, кружащий, туманно-светлый, как золотящаяся ранняя, но грешная заря за белой мглою» запах французских духов – «Цикламен» от Пивера. Тогда Людмила поясняет: «Слушай: три духа живут в цикламене, – сладкою амброзиею пахнет бедный цветок, – это для рабочих пчёл. Ведь ты знаешь, что по-русски его дряквою зовут.

– Дряква, – смеючись повторил Саша. – Смешное имечко.

– Не смейся, пострел, – сказала Людмила... и продолжала: – <...> ...И ещё он пахнет нежною ванилью, и уже это не для пчёл, а для того, о ком мечтают, и это его желание, – цветок и золотое солнце над ним. И третий его дух, он пахнет нежным, сладким телом, для того, кто любит, и это – его любовь, – бедный цветок и полдневный тяжёлый зной... Он радует, нежный и солнечный цикламен, он влечёт к женщинам, от которых сладко и стыдно, он волнует кровь».

Но у Северянина цветочная символика цикламена и его живой аромат сливается с другими живыми запахами голубенького цикория, акации, грецкого ореха, яблоневых рощ, а главное, они согреты живыми и искренними чувствами и эмоциями.

 
Мы все переживали здесь вдвоём:
Природу, страсть и чаянья, и грёзы.
«Ты помнишь, как сливались наши слёзы?» —
Спрошу тебя твоим же мне стихом.
 
 
Ты из своей весны шестнадцать дней
Мне радостно и щедро подарила.
Ты в эти дни так бережно любила...
Я женщины ещё не знал нежней!
 

Так писал Игорь Северянин в стихотворении «Уехала...», созданном на следующий день после отъезда Валентины Берниковой 27 августа 1933 года.

В «Автопредисловии» к восьмому изданию «Громокипящего кубка» поэт писал: «Работаю над стихом много, руководствуясь не только интуицией...» И это правда. Его творческие находки позже отразились в его собственной теоретической работе.

В творчестве поэта можно встретить стихи, посвящённые поэзии, поэтическому мастерству и особенностям стихосложения (например, «Поэзоконцерт», «Пролог. “Эго-футуризм”», «Эпилог “Эго-футуризм”» и др.). В книге «Ананасы в шампанском» Игорь Северянин пишет, характеризуя «будуарные» темы, преподнесённые с сокровенной или откровенной иронией:

 
Каждая строчка – пощёчина. Голос мой – сплошь
издевательство.
Рифмы слагаются в кукиши. Кажет язык ассонанс.
 

Приведённое ниже стихотворение «Сказка», в котором поэтически раскрывается суть стихотворных размеров, написано Игорем Северяниным в 1908 году.

Певучий дактиль плеском знойным

Сменяет ямб мой огневой.

Мирра Лохвицкая

 
Под лунный лепет колокольца
Играет локоном Триоль.
Октава льёт в цепочку кольца.
Тоска – элегии пароль.
 
 
Клянётся рыцарь Романсеро
Бесовской дюжиной Рондо,
Что нет препон для кабальеро.
Рондо смеётся из ландо.
 
 
От пьяных оргий Дифирамба
Бежит изнеженный Ноктюрн,
Бежит к луне тропою Ямба
И просит ласки,просит зурн.
 
 
Педант-Сонет твердит: «Диаметр»...
Льстит комплименты Мадригал.
И декламирует Гекзаметр:
«Уста Идиллии – коралл»...
 
 
Злясь, Эпиграмма ищет яда.
Потупил глазки скромный Станс.
Поёт растроганный Романс.
И фантазирует Баллада.
 

В «Теории версификации» Игорь Северянин приводит примеры использования в русской поэзии (в том числе изобретённых самим поэтом) 25 «стилистических [или строфических] форм», в числе которых триолет, рондель, virelai, lai. Определяя эти редкие стихотворные формы, поэт обнаруживает хорошие познания в области истории и теории стиха. Поэт стилизует средневековые западноевропейские стихотворные формы: сонет, триолет, рондо, рондель, секстина, вирелэ, лэ, в которых строфика и объём фиксированы. Например, в стихотворении «Весенние триолеты» (1913) – восьмистишная форма строфы, в которой первая строка повторяется после третьей и шестой, а вторая в самом конце:

 
Ещё весной благоухает сад,
Ещё душа весенится и верит,
Что поправимы страстные потери,
Ещё весной благоухает сад...
О, нежная сестра и милый брат!
Мой дом не спит, для вас открыты двери...
Ещё весной благоухает сад,
Ещё душа весенится и верит...
 

Поэт Константин Фофанов назвал Игоря Северянина – «царевич Триолет».

Особый интерес представляют десять изобретённых Северяниным новых строфических форм: миньонет, дизэль, кэнзель, секста, рондолет, перекат, квадрат квадратов, квинтина, перелив, переплеск, часто наименованные в духе латинского и французского счисления – дизэль от десяти, кэнзель от пятнадцати, секста от шести, квадрат квадратов от четырёх, квинтина от пяти. Северянин использовал эти формы в своём творчестве и описал в «Теории версификации».

Одна из десяти изобретённых и обоснованных Северяниным форм – строфа из восьми строк, выполненных анапестом – миньонет – (фр. mignon) – крошечный, грациозный; русский парный бальный танец – вальс. Северянин написал несколько миньонетов, например, «Berceuse» – «Громокипящий кубок»; «Твои уста – качели лунные...», «Гудят погребальные звоны...» – сборник «Златолира» (1914) и др. В качестве примера в «Теории версификации» приведён миньонет «Виктория Рэгия».

 
Наша встреча – Victoria Regia:
Редко, редко в цвету...
До и после неё – жизнь элегия
И надежда в мечту.
 
 
Ты придёшь, – изнываю от неги я,
Трепещу на лету.
Наша встреча – Victoria Regia:
Редко, редко в цвету.
 

В сборниках Северянина кэнзели – форма стихотворения из трёх пятистиший – следуют с продолжающейся нумерацией. В своём труде поэт цитирует «Кэнзель XII» из его книги «Вервэна» («Птицы в воздухе кружатся...», 1920). Наиболее известны «Кэнзели» (1911), вошедшие в «Громокипящий кубок».

 
В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом
По аллее олуненной Вы проходите морево...
Ваше платье изысканно, Ваша тальма лазорева,
А дорожка песочная от листвы разузорена —
Точно лапы паучные, точно мех ягуаровый.
 

Ирина Одоевцева вспоминала, что Северянин читал ей это стихотворение по её просьбе в числе лучших стихов «Громокипящего кубка» в Берлине в январе 1923 года: «Я продолжаю слушать эти знакомые мне с детства поэзы, над “фантастической безвкусицей, безграничной пошловатостью и лакейски-приказчичьими изысками и новаторством” которых Гумилёв и все мы привыкли издеваться. Но сейчас они кажутся мне совсем иными. Я как будто впервые слышу их, и они очаровывают меня».

Среди изобретённых поэтом и обоснованных в «Теории версификации» – знаменитый «Квадрат квадратов», который состоит из четырёх строф по четыре строки в каждой строфе, причём все слова каждой строчки первого четверостишия полностью повторяются в строках трёх последующих четверостиший и только переставляются местами. По Северянину, «квадрат квадратов рифмуется внутри четырежды во всех своих шестнадцати стихах и читается сзади наперёд, как спереди назад». При этом изощрённая форма не только не кажется искусственной, а естественно сочетается с взволнованной мучительной исповедью лирического героя.

 
Никогда ни о чём не хочу говорить...
О поверь! – я устал, я совсем изнемог...
Был года палачом, – палачу не парить...
Точно зверь заплутал меж поэм и тревог...
 
 
Ни о чём никогда говорить не хочу...
Я устал... О поверь! изнемоги совсем...
Палачом был года – не парить палачу...
Заплутав, точно зверь, меж тревог и поэм...
 

«Квадрат квадратов» особенно восхитил композитора Сергея Прокофьева, находившего у Северянина «контрапункт» и «начатки» композиторского дарования. Не случайно Брюсов назвал Игоря Северянина «художником, которому открылись тайны стиха».

«Теория версификации» завершается «Заключением», в котором автор даёт рекомендации современному поэту: избегать стереотипов и какофонии, глагольных и общепринятых рифм и др., и, напротив, как можно шире пользоваться вновь найденными эпитетами, метафорами, антитезами и пр., а также новыми рифмами ит.д., что логично для поэта, не терпящего «примелькавшихся тонов». Но и, казалось бы, неожиданный для Игоря Северянина при его тяготении к оригинальным неологизмам совет избегать «неоправданных и вычурных неологизмов, варваризмов, в которых нет особой надобности, и безусловных архаизмов», лишний раз говорит о том, что сам поэт не занимался бездумным словотворчеством, а стремился к подлинному новаторству.

2 ноября Северянин уезжает из Сараева из замка Храстовац. В письме Августе Барановой от 15 декабря пишет из Югославии: «С 18 ноября живём здесь. Прочёл одну лекцию и дал концерт. Были пущены в ход оба раза приставные стулья, и многие стояли. Но цены до смешного низкие: от 20 до 5 дин[аров]. Ежедневно десятки визитёров, интервьюеров, фотографов и пр. Почти всегда у кого-нибудь обедаем и ужинаем. Одна почитательница даже ананасы в шампанском на десерт устроила!.. Были на “Онегине” и “Вертере”. Ни мига свободного. Пишу в пальто. Едем на вернисаж выставки А. Ганзена». 24 ноября читает лекцию о русских поэтах начала века, 27 ноября состоялся поэзоконцерт в Белграде. 3 декабря 1933 года журнал «Радио» (Белград, № 49) сообщал: «Игор Север^анин: В воскресенье 3 декабря в 19 ч. на радио час исполнения его произведений».

Уже 5 января 1934 года началось полугодовое пребывание Северянина и Круут в Кишинёве. В письме Барановой от 19 января поэт сообщал: «Наняли особняк в одну большую тёплую комнату. В центре города. Пробудем до весны.

При редакции открываются курсы версификации, и я приглашён преподавателем. Думаю, кроме того, объездить всю Бессарабию, читая лекции о русской и эстонской поэзии и устраивая вечера своих стихов».

Это были последние месяцы вне эстонской земли, последние надежды на литературный заработок и последняя тёплая зима поэта. С декабря 1930 года супруги проводили зимние месяцы в южных краях – в Югославии, Болгарии, Румынии. Вспоминая об этом в стихотворении «К Далмации», датированном «Таллин, 23 ноября 1939», Северянин писал:

 
Мы прежде зим не замечали,
На юге зимы проводя,
Меняя вьюжные вуали
На звоны южного дождя.
 
 
Мороз не леденил дыханья,
На Бога воздух был похож,
И жизнь – на первое свиданье,
Когда без пенья весь поёшь.
 
 
Душа лучилась, улыбалась,
Уплывом в даль упоена,
И жизнь бессмертною казалась
От Далматинского вина!
 

В Бессарабии ждали Игоря Северянина. Ещё 20 июля в газете «Наша речь» (Бухарест) была опубликована заметка «Игорь Северянин в Югославии». Через полгода русская газета «Наша речь» сообщала в рекламном стиле:

 
Та-ра-рах! Та-ра-рах!
Нас встретила гроза в горах.
Смеялся молний аметист
Под ливня звон, под ветра свист.
 

“Горный салют” Игоря Северянина.

Так же нежданно вчера приехал впервые в Кишинёв прославленный поэт, чьё имя знает всякий читающий по-русски.

Вчера он посетил нашу редакцию. Из беседы с ним мы узнали, что он совершает турне по Европе. В Кишинёве он предполагает устроить вечер поэзии, на котором прочтёт свои стихи. “СТАРЫЕ” и “НОВЫЕ”, потому что есть “старый” Игорь Северянин и “новый” Игорь Северянин».

Этот диссонанс между старым и новым проиллюстрирован цитатами из стихотворения «Дифирамб». Значительно глубже и доказательнее тезис об эволюции творчества Северянина развит в большой статье «Поэт кружевных настроений». Автор хорошо знает русскую-литературу 1910-х годов и вспоминает, как Сологуб писал: «Появление Северянина – это воистину нечаянная радость в серой мгле северного дня». А когда футуристы «увидели в нём своего верховного идола, – «нет, он не ваш, не будущий, – он – наш настоящий, – запротестовал известный критик Измайлов, – он сквозной и лёгкий отразил пороки, уродства, изломы нашей “тринадцатиэтажной” культуры, “гнилой, как рокфор”, над ним синеющее наше небо и с ним смеющийся классический Пан». Размышляя, почему рядом с «молитвенной чистотой и верностью» уживается «вероломная страсть», К. Хршановская восклицает: «Сколько противоречий! Сколько “напевных опьянений”, надуманно-непривычных слов: лесофея, грёзэр, грёзофарс, павлиньевно, олетнено и т. д.». В заключение подчёркнуто обновление его поэзии, «очищение страданием»: «Всё ненужное, наносное, резкое, черезчур бравурное смыто, сглажено, унесено временем. – Остался большой талант, и его миниатюры-стихотворения, кружевные, лёгкие, как предутренний весенний сон, – как “мороженое из сирени”, как эхо нашей молодости».

В Кишинёве Северянин вновь встретился с «северянистками». Он знакомится с Лидией Рыковой, которая страстно влюбляется в поэта. Здесь весной состоялось знакомство с Викторией Шей де Вандт, написаны циклы стихотворений «Виорель», «Тина в ключе». «Вёсен всех былых весенней», «Неземная по-земному бьётся / Вешняя – предсмертная! – гроза».

Кишинёвская газета «Бессарабское слово» опубликовала стихотворение «Грусть радости» с посвящением «В. Шей де Вандт, моей невесте»:

 
О, девушка, отверженная всеми
За что-то там, свершённое семьёй,
Мы встретимся в условленное время
Пред нашею излюбленной скамьёй!
................................................................
Газель моя, подстреленная злыми!
Подснежник бессарабский – виорель!
Виктория! И грустно это имя,
Как вешняя плакучая свирель.
 

В цикле «Виорель» десять стихотворений, девять датированы апрелем—маем 1933 года. Это лирический дневник увлечённого чувствами поэта:

 
Мне любо, обнявши тебя, приподнять
И, стоя, почувствовать вес твой.
Такой невесомый, что трудно понять,
Как сделался воздух невестой...
 

Поэт воспевает «глаза цвета золотой марсалы», «милые уста», но его настроение не идиллическое: «Упорны в

стремленьях своих северяне...» Горечь расставанья для него равна потере смысла жизни:

 
Всю жизнь искать, – найти под старость
И вынужденно отложить...
Я чувствую слепую ярость:
Что значит жизнь без права жить?!
 

Но надо сделать поправку на то, что перед нами «лирический ироник». Через месяц, вернувшись в Дубровник на виллу «Флора мира», Игорь Северянин написал своеобразную исповедь:

 
Итак, в три месяца – три моря,
Три женщины и три любви.
Не слишком ли? Как ни лови,
Безумец, счастья, кроме горя
Ты не познаешь ничего.
В глубинах сердца твоего
Мечте почила неизменность,
И ряд земных твоих измен —
Не прегрешенье, а неценность:
Мгновенный плен – извечный плен...
 

Три женщины, вероятно, Ирина Борман у Балтийского моря, Валентина Берникова у Адриатического и Виктория Шей де Вандт у Чёрного...

И при этом поэт продолжал выступать, зарабатывая деньги для длительной зимовки в Тойле с Фелиссой и жившим на попечении бабушки сыном Вакхом.