Текст книги "Игорь Северянин"

Автор книги: Наталья Шубникова-Гусева

Поездка в Берлин, столицу русской эмиграции начала 1920-х годов, была задумана поэтом ещё при Тринадцатой. Затем началась переписка с Евгенией Гуцан, но путешествие откладывалось, прежде всего из-за недостатка средств.

Наконец, больше двух месяцев, с 6 октября до 24 декабря 1922 года, Северянин с Фелиссой Круут жил в Берлине, и поэт встретился там с Евгенией Гуцан и своей дочерью Тамарой. Генрик Виснапу писал жене из Берлина 18 октября 1922 года: «Игорю его бывшая Злата нашла комнату. И знаешь, сколько он платит – 400 цемецких марок, включая еду, за двух человек! Это 50 эстонских марок в день; где на родине можно найти такое место?»

В Берлине Северянин встречается с художниками Иваном Пуни и Ксенией Богуславской, поэтами Георгием Ивановым, Александром Кусиковым, Владимиром Маяковским, Борисом Пастернаком, Виснапу и его женой, Гайлитом, актёрами Ольгой Гзовской и её мужем Владимиром Гайдаровым, Николаем Минским, Зинаидой Венгеровой, Дмитрием Костановым, Борисом Вериным и др.

Собирая материалы для первых номеров своего журнала «Русская книга», Александр Семёнович Ященко обратился к одному из прославленных поэтов начала века Игорю Северянину. В ответ на просьбу издателя журнала поэт посылает ему свою библиографию и просит способствовать изданию его книг в Берлине у издателей А. С. Закса и Ивана Павловича Ладыжникова.

Ященко внимательно отнёсся к просьбе Игоря Северянина: выслал ему первый номер журнала «Русская книга» за 1921 год, а также вёл переговоры с берлинским издателем А. С. Заксом об издании его новых книг.

О встречах с поэтом в Берлине рассказывал Роман Гуль: «Помню, как пришёл в “НРК” Игорь Северянин со “своей Тринадцатой” [это была Фелисса Круут]. Глядя на него, я невольно вспомнил его вечер в Политехническом музее в Москве в 1915 году, когда я был студентом. Громадный зал Политехнического ломился от публики, стояли в проходах, у стен. Северянин напевно читал, почти пел (надо сказать, довольно хорошо) стихи из “Громокипящего кубка”, из “Златолиры”, и эти уже известные публике стихи покрывались неистовыми рукоплесканиями: аплодировала неистово молодёжь, особенно курсистки. В Северянина из зала летели цветы: розы, левкои.

Поэт был, как говорится, на вершине славы. И в ответ молодёжи пел

 
Восторгаюсь тобой, молодёжь!
Ты всегда, даже стоя, идёшь!
И идёшь неизменно вперёд!
Ведь тебя что-то новое ждёт!
 

Ещё сильнее гром рукоплесканий, сотрясающий зал. А сейчас передо мной в кресле сидел Северянин, постаревший, вылинявший, длинное бледное лицо, плоховато одет. Его “Тринадцатая” – серенькая, неприметная, тоже бедновато одетая.

 
В тот страшный день, в тот день убийственный.
Когда падёт последний исполин,
Тогда ваш нежный, ваш единственный
Я поведу вас на Берлин!
 

Это “военные” стихи Северянина 1914 года. И вот “он привёл нас в Берлин”. Северянин в Берлине дал “поэзоконцерт”. Публики было мало. <...> Как раз в это время на побывку в Берлин приехал В. Маяковский. Они встретились. И даже выступали вместе на каком-то вечере русского студенческого союза. С ними выступал и Кусиков. Но я не пошёл, ибо эгофутурист превратился в ничто, а футурист, “наступив своей песне на горло”, преобразился в сытого казённого пропагандиста. В 1914—15—16-м годах их можно (и даже интересно) было послушать. Но в 1922-м в Берлине – трудновато».

Ирина Одоевцева вспоминала: «За третьим столиком действительно сидит скромная молодая женщина, вовсе не похожая на принцессу, в тёмном платье с длинными рукавами, просто, по-домашнему причёсанная и даже не напудренная – нос её предательски поблескивает. Рядом с ней долговязый брюнет в длиннополом старомодном сюртуке. Черты его большого лица так неподвижны, что кажутся вырезанными из дерева. Он держится прямо, высокомерно закинув голову. Весь он какой-то чопорный, накрахмаленный, как его непомерно высокий, подпирающий подбородок воротник. Таких не только в Берлине, но и в Петербурге уже не носят.

Он сидит молча, с напряжённо-беспокойным видом путешественника, ждущего на вокзале пересадки, и явно чувствует себя здесь совсем не на своём месте. Никто не обращает на него внимания. Никто как будто не знает, кто он.

Неужели это на самом деле Игорь Северянин? Тот самый “гений Игорь Северянин”, гордо провозгласивший о себе:

 
Я покорил литературу,
Взорлил гремящий на престол!
 

Нет, совсем не таким я представляла себе “принца фиалок”.

– Я пойду, скажу ему. Подождите тут. Я сейчас приведу его.

Башкиров отправляется за Северяниным, а я стою у стены и жду.

Я вижу, как Башкиров, подойдя к Северянину, что-то говорит ему и тот отрицательно качает головой, не двигаясь с места. Башкиров возвращается ко мне, смущённый и растерянный.

– Представьте себе, он заявил, что привык, чтобы женщины сами представлялись ему, а он ходить знакомиться с женщинами не согласен. Ни в коем случае!»

С Игорем Северяниным Одоевцева познакомилась в начале 1923 года в Берлине. Её муж, поэт Георгий Иванов, начинал как эгофутурист и вспоминал о Северянине в книге «Китайские тени». Северянин посвятил ему стихотворение «Диссона» (1912), впервые опубликованное в брошюре «Качалка грёзэрки», и два очерка «Успехи Жоржа» (1924), в котором приветствовал его сборник «Сады» (1921), и «Шепелявая тень» (1927), где критиковал его мемуары.

Игорь Северянин не забыл встреч с Ириной Одоевцевой и в 1926 году посвятил ей сонет, который вошёл в издание «Медальоны: Сонеты и вариации о поэтах, писателях и композиторах» (Белград, 1934).

В берлинских выступлениях Северянина участвовала и актриса Ольга Владимировна Гзовская, имя которой было известно всем любителям театра и кинематографа в начале XX века. С особым чувством относилась она к Блоку, который пригласил её на одну из главных ролей в своей пьесе «Роза и крест». Беспокоясь, хорошо ли сыграет Гзовская Изору, Блок писал своей матери в 1916 году: «Гзовская очень хорошо слушает, хочет играть, но она очень любит Игоря Северянина и боится делать себя смуглой, чтоб сохранить дрожание собственных ресниц».

Игорь Северянин ходил на спектакли с участием актрисы и восхищался её голосом. Вершиной творческой жизни Ольги Гзовской была работа в Художественном театре под руководством Станиславского. Актриса особенно прославилась в роли Офелии из «Гамлета» Шекспира и Саломеи из одноимённой пьесы Оскара Уайльда.

Игорь Северянин в посвящённых ей стихах воспел её крылатый голос и небесную русскую душу, посвятив «Сонет Ольге Гзовской» (1921, 21 января. Таллин):

 
Её раздольный голос так стихиен,
Крылат, правдив и солнечно-звенящ.
Он убедителен, он настоящ,
Насыщен Русью весь, – он ороссиен.
 

Одно из лучших стихотворений Северянина о родине, с которой он оказался разлучён, – «Я мечтаю о том, чего нет...», в первой публикации в газете «Последние известия» под названием «Бессмертная поэза» посвящалось О. В. Гзовской (1922).

 
Я мечтаю о том, чего нет
И чего я, быть может, не знаю...
Я мечтаю, как истый поэт, —
Да, как истый поэт, я мечтаю.
 
 
Я мечтаю, что в зареве лет
Ад земной уподобится раю.
Я мечтаю, вселенский поэт, —
Как вселенский поэт, я мечтаю.
 
 
Я мечтаю, что небо от бед
Избавленье даст русскому краю.
Оттого, что я – русский поэт,
Оттого я по-русски мечтаю!
 

В авторском экземпляре этого стихотворения есть вариант девятой-одиннадцатой строк:

 
Знаю: землю избавить от бед
Предназначено русскому краю.
Оттого я и русский поэт,
Оттого я по-русски мечтаю!
 

Ольга Гзовская вспоминала, с каким интересом публика ходила на поэзоконцерты:

«Зал Литературно-художественного кружка бывал переполнен, особенно по вторникам, когда там на традиционных вечерах выступали знаменитые поэты и артисты... Некоторые лекции-беседы вызывали шумные прения, споры и приводили к бурным столкновениям, особенно когда на них присутствовали представители нового течения – Вас. Каменский, В. Маяковский, Д. Бурлюк и другие. Их выступлений ждали, к ним готовились, о них много говорили. С интересом следили за тем, когда выйдут новые издания В. Брюсова, К. Бальмонта, Игоря Северянина, и торопились их приобрести. Мы спешили первыми выучить и поскорее выступить со стихами на концерте, обновляя свою программу. Позирующий, грассирующий и витиевато-эстетский, блестяще, особенно как переводчик, владеющий стихом Константин Бальмонт; несколько грубоватый и внешне совсем не похожий на поэта Валерий Брюсов (Бальмонт говорил, что он обращается с поэзией, как ландскнехт с пленницей); внешне отдалённо похожий на Оскара Уайльда Игорь Северянин, читавший, напевая, свои стихи на поэзо-концертах, причём каждое стихотворение имело свою, надолго запоминающуюся мелодию».

В 1920 году Ольга Гзовская эмигрировала и выступала с чтением стихов Северянина в Эстонии, а в двадцатых числах января получила приглашение на гастроли в Ригу. Позже она вспоминала:

«По дороге в поезде мы [имеется в виду она и её муж, актёр Гайдаров] встретились с Игорем Северяниным, ехавшим на свои поэзо-концерты. За прошедшие несколько лет с тех пор, как я видела его в последний раз на одном из выступлений в Политехническом музее, он не изменился. Разве только молодая женщина, как выяснилось – его жена, сопровождавшая его, казалась чем-то непривычным: привычнее было видеть Игоря Северянина в окружении многочисленного эскорта девушек и женщин».

Северянин стремился к публике, ждал от неё свидетельств прежней восторженной любви. Из письма Августе Барановой от 3 декабря 1922 года мы узнаем:

«21-го ноября я дал в зале Филармонии] свой концерт. Единственный. Зал был переполнен. Овации напоминали мне Москву. Я доволен. Предлагают повторение вечера, но, к сожалению, я вынужден отклонить: германская марка падает стремительно, жизнь здесь дорожает неимоверно, и мы, пока у нас ещё есть деньги на дорогу, спешим уехать домой... <...> я мечтал побывать везде, я мог буквально разбогатеть, т. к. имя моё до сих пор для публики магнитно, что мне показали Рига, Ковно, Берлин».

В берлинском журнале «Новая русская книга» сообщалось: «21 ноября в помещении Филармонии состоялся поэзовечер Игоря Северянина. Автор читал поэзы из сборников “Громокипящий кубок”, “Златолира”, “Вервэна” идр.».

Вместе с Маяковским и А. Н. Толстым Северянин выступил в советском полпредстве в Берлине в концерте, посвящённом пятой годовщине Октябрьской революции, 7 ноября 1922 года. А затем с Маяковским он читал стихи в Болгарском студенческом землячестве. В воспоминаниях Северянина (1940) говорилось:

«Володя сказал мне: “Пора тебе перестать околачиваться по европейским лакейским. Один может быть путь – домой”. <...>

Мы провели в Берлине в общем три месяца (вернулись домой в Сочельник). Вынужден признаться с горечью, что это была эпоха гомерического питья... Как следствие – ослабление воли, легчайшая возбудимость, легкомысленное отношение к глубоким задачам жизни. Вскоре Ф. М. поссорилась со Златой и отстранила её от участия в совместных наших вечеринках. Между тем Злата, член немецкой компартии, была за моё возвращение домой. Её присутствие меня бодрило, радовало. Она нравилась нашему кружку как компанейский, содержательный, умный человек».

Лев Никулин вспоминал о том, как Маяковский относился тогда к Северянину:

«Однако нельзя сказать, что Маяковский вообще отрицал талант Северянина. Он не выносил его “качалки грёзэрки” и “бензиновые ландолеты”, но не отрицал целиком его поэтического дара. После революции он даже подумывал, выражаясь стихами самого Северянина, “растолкать его для жизни как-нибудь”. Он рассказал мне о своей встрече с Северяниным в Берлине. Разговор шёл о выпущенной в Берлине в 1923 году книге Северянина “Соловей”: “Поговорил с ним, с Северяниным, захотелось взять его в охапку, проветрить мозги и привезти к нам. Уверяю вас, он мог бы писать хорошие, полезные вещи”».

Игорь Северянин подсчитал, что с 1910 по 1939 год он выступил перед публикой 301 раз. При этом за 1910—1918 годы он 150 раз читал на публике в тридцати городах России. В зарубежье он выступал в двенадцати странах 151 раз. В те годы Маяковский, немало выступавший, пояснял: «Продолжаю прерванную традицию трубадуров и менестрелей...» О Северянине можно было сказать также поэтично.

1 февраля Северянин отмечает двадцатилетие литературной деятельности. В письме Барановой от 5 февраля 1925 года поэт пишет: «Я очень благодарен Вам за телеграмму с приветствием к моему юбилею и милое письмо. <...> Юбилей прошёл более чем тихо».

27 апреля 1925 года поездкой в Берлин начинается большое европейское турне Игоря Северянина. О пребывании в Берлине Северянин пишет Барановой из Тойлы 22 июня:

«На днях я вернулся из-за границы. 35 дней пробыл в Берлине, 14 – в Праге. За всё время дал (удалось дать) 2 вечера. Оба в Берлине только. Первый вечер дал 100 нем|ецких] марок, второй... 10 м)арок]! Антрепренёр Бран. Та самая Мэри Бран, которая надула Липковскую и пробовала надуть Прокофьева. Других импресарио вовсе не нашлось. Положение ужасное. Думал заработать, но оказалось всё иначе. <...> В Берлине... Лидия Яковл[евна Липковская] предложила мне в октябре устроить совместно с нею концерты в Париже и Бессарабии, где она постоянно живёт. Мне это весьма улыбается. Часто виделся с Юрьевской, Аксариной, Чириковым, Немировичем-Данченко, Гзовской, Гайдаровым и др.

Все они надавали мне своих портретов, книг, всячески обласкали, помогали и письмами, и денежно, и приёмами скрашивали грустное. Морально я доволен поездкой. И даже очень. Но материально – тихий ужас».

4 мая выступает в Берлине в Литературно-художественном кружке. Из письма Августы Барановой от 5 мая 1925 года: «Вчера дал концерт, к сожалению, в маленьком зале, т. к. русских здесь уже мало и все беднота. Настроение не из приятных, ибо жизнь дорога безумно, а денег пока очень мало. Импресарио обеднели тоже и дают гораздо меньше, чем раньше».

Об этом вечере писала газета «Дни»: «Время наложило свою печать на характер его творчества, не слышно нарочитых словечек. Лирика его новых стихов посвящена мотивам гражданским: душа поэта скорбит об умученной родине, тянется к ней, верит в её близкое освобождение; поэт утверждает, что Россию мало любить, надо её и “заслужить”. Эти мотивы встретили у собравшейся в большом количестве публики тёплый отклик. Но наибольший успех всё же выпал на долю нескольких старых “эстетных” стихотворений, которые поэт прочёл в конце вечера».

Здесь прошло выступление на собрании литературного объединения поэтов «Скит». Северянин встретился с писателем Е. Н. Чириковым, которому посвятил стихотворение «Модель парохода (Работа Е. Н. Чирикова)» (1925) и сонет «Чириков» (1926). Запомнилась поэту и встреча с Владимиром Ивановичем Немировичем-Данченко, которую он вспомнил, поздравляя известного актёра и режиссёра спустя пять лет с юбилеем.

«В. И. НЕМИРОВИЧУ-ДАНЧЕНКО

Toila, 28.1.1930 г.

Глубокоуважаемый и дорогой Владимир Иванович!

Мне грустно, что приходится поздравлять Вас с восемьдесят пятым днём Вашего рождения с таким большим опозданием, но только сегодня получил я от редакции “Сегодня” Ваш адрес, о котором своевременно сделал запрос, поэтому простите меня великодушно и примите самые искренние, самые добрые от Фелиссы Михайловны и меня пожелания здоровья и всяческого благополучия.

Летом исполнится пять лет, как мы виделись с Вами в Праге, и мы не забывали за это время Вашего к нам сердечного и участливого отношения, ласково и радостно вспоминая дни, с Вами проведённые. Помним и совместные обеды в “Радио”, и часы у Вас.

Передайте, пожалуйста, наши искренние воспоминания Елене Самсоновне, Валентине Георгиевне, Евгению Николаевичу, Сергею Ивановичу, Бельговскому и всем тем милым людям, с кот|орыми] мы встречались пять лет назад у Вас.

За эти годы мы побывали однажды в Польше, дважды в Латвии. Больше никуда не ездили. Постоянно живём в своей деревушке у моря. Живётся трудненько, заработков никаких, если не считать четырёх долларов в месяц из “Сегодня”. До сих пор, слава Богу, помогало Эстонское Правительство, благодаря которому мы кое-как и существовали. Однако, нельзя ручаться за это впредь. Писатель я никакой, поэтому заработать что-либо трудно. Как лирик, не могу много заработать: никому никакая лирика в наше время не нужна, и уж во всяком случае она не кормит. До сих пор мучает меня долг профессору] Заблоцкому (12 долларов]), но отдать, при всём желании, никаким образом не могу. И нет даже надежд, т. к. книги не выходят, вечера дают такие гроши, что едва на дорогу хватает. Здоровье и моё, и жены тоже оставляет желать лучшего.

Но, несмотря на все невзгоды (а у кого их нет?), живём мы, погруженные целиком в природу, отрешившись от мирской суеты и бестолочи. Судьбой своей мы очень довольны и на Бога не ропщем.

В глубине душ теплится надежда на скорое возрождение Родины: уж слишком нагло и безобразно гоненье на Церковь, и значит – вскоре восстанет, возмутится народ. Не может не возмутиться: Русский он! Пока я думаю так, я могу жить.

А я так – наперекор очень многому – всё же думаю.

Да сохранит Господь Вас, дорогой и любимый Василий Иванович, и да поможет Он нам увидеть Россию, снова обратившейся к религии, а значит – и к поэзии.

Всегда неизменно Ваш Игорь-Северянин».

Северянин возвращается в Тойлу, по пути выступив в Риге, в Театре русской драмы. Из заметки в рижской газете «Сегодня»: Северянин «всё тот же несмотря на то, что страна... от Северянина улетела и корчится теперь под пьяные песни Есенина и Маяковского. И потому грустно. Хорошие стихи, из них несколько, что безусловно останутся навсегда. Живой русский поэт, правда, запутавшийся в красоте напрасной. А движения нет... А всё же слушаешь с удовольствием».

7 августа 1925 года Северянин даёт поэзоконцерт в Усть-Нарве. Однако доходов его выступления приносят мало, и всё лето поэт поглощён в денежные расчёты и добывание куска хлеба. Следующие два года были довольно скудными. Выступления были небольшие, их было немного, но публика неизменно встречала поэта нескончаемыми овациями. Северянин участвовал в концерте известного певца И. В. Филиппова в городе Нарва-Йыэсуу. В газетном отчёте о последнем из названных выступлений говорилось: «Можно быть не особенным поклонником его манерного исполнения своих стихотворений, но в последних никто не может отрицать несомненного поэтического таланта. Очень понравилось публике прочитанное автором стихотворение – вариации на мятлевские слова “Как хороши, как свежи были розы...”».

«Игорь Северянин захватил всю аудиторию и имел большой успех» – так писали о вечере «Классические розы» в Тарту, состоявшемся 23 октября 1927 года. Игорь Северянин проводит несколько вечеров под таким названием в конце 1920-х годов в Эстонии и Польше и читает на них стихи 1923—1927 годов, которые неизменно горячо принимала публика.

Игорь Северянин выступал не только перед любителями поэзии, но и перед писателями Болгарии, Югославии, Польши. Он сохранил немало афиш и газетных вырезок, с некоторыми поэтами он был в переписке, других переводил.

Северянин не раз посещал Варшаву в 1924—1931 годах. В творческом отношении важно вспомнить его первое знакомство с польской столицей – об этом рассказывает цикл «Дорожные импровизации».

Пять стихотворений из цикла «Дорожные импровизации» написаны в августе – на пароходе «Rugen» («Над Балтикой зеленоводной...»), в Берлине («...Повсюду персики в Берлине...») – и в сентябре 1924 года в Варшаве. В польской столице поэт ощутил соблазн «встречных полек», их сдержанную страсть, оживлённость улиц Новый Свет и Маршалковской. Но более всего в стихах отразились романтические впечатления от встреч с Лидией Липковской и прогулки по улице Шопена, которого так любили певица и поэт:

 
Пойдём на улицу Шопена —
О ней я грезил по годам...
Заметь: повеяла вервэна
От мимо проходящих дам...
 
 
Мы в романтическом романе?
Растёт иль кажется нам куст?..
И наяву ль проходит пани
С презрительным рисунком уст?
 
 
Благоговейною походкой
С тобой идём, как не идём...
Мелодий дымка стала чёткой.
И сквозь неё мы видим дом,
 
 
Где вспыхнут буквы золотые
На белом мраморе: «Здесь жил,
Кто ноты, золотом литые,
В сейф славы Польши положил».
 
 
Обман мечты! здесь нет Шопена,
Как нет его квартиры стен,
В которых, – там, у гобелена, —
Почудился бы нам Шопен!..
 

В напевном, поистине музыкальном стихотворении ощущается ритм шопеновских мазурок, ярких импровизаций, энергичная смена ракурсов и настроений...

Заключительное стихотворение завершает сюжет шутливой сценой свидания со «Снегуркой» – Липковской:

 
Уже сентябрь над Новым Светом
Позолотил свой синий газ.
И фешенебельным каретам
Отрадно мчаться всем зараз...
 
 
Идём назад по Маршалковской,
Что солнышком накалена,
Заходим на часок к Липковской:
Она два дня уже больна.
....................................................
Лик героини Оффенбаха
Нам улыбается в мехах...
 

Цикл «Дорожные импровизации» стал своеобразной моделью для последующих произведений этого рода. В них наблюдения над природой нового края освещаются живым интересом автора к окружающему миру, а его переживания и воспоминания приближают эти картины к читателю. Так построены цикл «У озера» и поэтическая книга «Адриатика».

В феврале 1928 года Северянин совершил новую поездку в Варшаву, где был 11 февраля приглашён с женой на завтрак в эстонскую дипломатическую миссию. На завтраке присутствовали Александр Ледницкий и Дмитрий Философов. В первые же дни он встретился с давним знакомым, известным адвокатом и поэтом Лео Бельмонтом, два стихотворения которого он перевёл – «Каждый шут» и «Я – Млечного пути сияние...». Последний перевод, датированный 4 февраля 1928 года, переполнен излюбленными Северяниным противопоставлениями – диссонансами:

 
Я – дьявольская пентаграмма
И я же ангела крыло.
Я – марево. Я – благость храма.
Дорога в рай. И мук чело.
 

Лео Бельмонту посвящался и перевод стихотворения Юлия Словацкого «Моё завещание» – датировано «Варшава, 6-е февраля 1928 г.» и опубликовано в газете «За свободу!» (№ 33). Этим стихотворением Северянин открывал свои выступления в Варшаве.

В воскресенье 12 февраля 1928 года Игорь Северянин выступал в Варшаве, в Пен-клубе:

«Польский клуб литераторов и журналистов устроил “Чашку кофе”, на которой находящийся в Варшаве Игорь Северянин прочёл короткий доклад “Об эстонской поэзии”, сопроводив его переводом ряда произведений эстонских поэтов последнего столетия... На “чашке кофе” из видных поляков-писателей присутствовали г-жа Налковская, гг. Серошевский, Гетель, который перед докладом, как председатель польского “Пен-клуба”, приветствовал И. Северянина, Слонимский и др. ...Из русских были: Д. В. Философов, Е. С. Шевченко, А. М. Фёдоров и С. Ю. Кулаковский.

После “чашки кофе” в Пен-клубе, которая окончилась около 8 часов вечера, Игорь Северянин читал свои произведения в зале Гигиенического общества. Газета “За свободу!” сообщала в отчёте, что несмотря на карнавал и время предвыборной кампании вечер Северянина привлёк много публики. Прочитанные поэтом стихи “Фокстрот”, “Те, кто морят мечту”, “Культура! Культура!” и др. оказались “неожиданными, но чрезвычайно уместными”. А после стихотворения “Моя Россия”, прекрасно продекламированного поэтом, слушатели устроили Игорю Северянину овацию. Далее поэт прочёл целый цикл прелестных лирических стихотворений – “Озеро Кензо”, “Озеро девьих слёз”, “У лесника” и пр. – в которых лирика соединилась со многим нынешним автобиографическим Игоря Северянина. И это трогало и восторгало публику. Третью часть программы можно было бы озаглавить “Классическими розами”. Игорь Северянин прочёл одно стихотворение с таким именно названием и целый ряд других, которые явились доказательством того, что Игорь Северянин действительно завершил, как мы о том писали, круг прежней своей поэзии и вступил в новый период творчества – тишины, раздумья и лирической углублённости».

Благодаря подробному описанию вечера поэзии можно представить, что в начале 1928 года у поэта сложилась в основных чертах будущая книга «Классические розы» (1931).

Любопытно отметить, что кроме приёма в Пен-клубе и зале Гигиенического общества Северянин выступил с аншлагом 13 февраля в зале Союза еврейских литераторов и журналистов, 15 февраля был на завтраке у Александра Ледницкого в писательском кругу и 16 февраля в «Русском доме» на Маршалковской, организатором которого выступил Союз русских писателей и журналистов в Польше. Напротив, приезжавшему за несколько месяцев до того Владимиру Маяковскому было отказано в проведении публичных чтений в связи с местными выборами, а Бальмонт смог прочитать свою лекцию лишь для узкого круга.

Северянина принимали писатели-авангардисты литературной группы «Скамандр». Его послание «Поэтам польским» помечено 31 января 1928 года, и в нём упоминаются «чёткий Тувим», «в бразильские лианы врубавшийся Слонимский», солнечный Вежинский.

 
Восторженное настроенье
Поэтов польских молодых
(Они мои стихотворенья
Читают мне на все лады).
 

Северянин вспоминает о встрече с ними в 1924 году:

 
Три с половиною зимы
Прошло со дня последней встречи.
Разлукой прерванные речи
Легко возобновляем мы.
 

Польша встречала поэта радушно. Следующие выступления были в Вильно (Вильнюсе). Об интересных творческих контактах там говорят два перевода с польского языка стихотворений Евгении Масеевской – «Окно» (23 февраля 1928 года) и «Утро» (28 февраля).

Северянин, вероятно, выбрал эти стихи по созвучию «пейзажа души». То, что видит поэтесса через окно, и в том и в другом случае есть отражение её духовного мира:

 
Тень гаснет. Ужели и есть только счастье,
Что здесь на стекле посинелом?
И это уж радость!
Чьи цели —
Сон?
 

Переводчик сохранил оригинальную графику стиха на протяжении десяти строф. Особенно тонко внутренний диалог воспроизведён в «Утре»:

 
Вот утро.
Вот утро в тумане.
Дождя блещет галька на стёклах.
 
 
Как утло
Ползут очертанья
Виденья сквозь шторы. Я около...
 
 
«Так нужно», —
Шепнули несмело
Часы. Покоряюсь. Пусть снова
 
 
Недужна
Скорбь буднего тела
(Ведь всё же исполнилось слово...)