Текст книги "Три круга войны"

Автор книги: Михаил Колосов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 30 страниц)

Гурин не сразу сообразил, как ему быть. На всякий случай отошел от землянки и стал в раздумье. Может, вернуться обратно во взвод?

Не успел он еще ничего решить, как дверь скрипнула и из землянки вышел раскрасневшийся Шульгин. Увидел Гурина, оглядел с ног до головы, спросил:

– Уже перебираешься? Ну-ну!.. А не торопишься?

– Приказано…

– Ну-ну… – и он криво ухмыльнулся, закачал головой, побежал куда-то.

Горечь сдавила Гурину горло, подступила непродыхаемым комком. «Да пропади все пропадом! Не нужно мне ничего! Ничего! Пойду во взвод и буду учить курсантов… Или попрошусь на передовую». И повернулся прочь от землянки.

– Э-э, – услышал Гурин голос майора. – Чего стоишь, как витязь на распутье? Смелее, смелее! Смелые города берут.

– Товарищ майор, а может, не надо? Давайте переиграем все, и я вернусь во взвод… Или отправьте меня на передовую.

Майор посмотрел вслед Шульгину, помрачнел, сказал строго:

– Чтобы я больше этого не слышал! Понял? Иди, там капитан Бутенко. Осваивайся побыстрее, с новым пополнением предстоит напряженная работа: сроки подготовки будут сокращены. Ступай!

Шурочка

дверь постучали, и в землянку вошел писарь Кузьмин. Козырнул и на полном серьезе спросил:

– Товарищ старший сержант, разрешите обратиться?

– Да, – выдерживая ту же серьезность, разрешил ему Гурин.

– Вам телефонограмма, – он протянул Гурину бумажку. – В тринадцать ноль-ноль вас вызывают на совещание в политотдел.

– Спасибо, – Гурин посмотрел на часы – было около одиннадцати.

– Разрешите идти?

– Слушай, Кузьмин… Ты почему со мной так официально? Шутишь или издеваешься? – спросил Гурин у Кузьмина.

– Никак нет. Я – по уставу. – Когда Кузьмин разговаривал, казалось, что у него во рту горячая картошка и он, чтобы не обжечься, перекатывал ее там языком с места на место. Поэтому у него получалось: «по уштаву».

– По какому там уставу… У нас звания одинаковые, а ты козыряешь мне, как генералу.

– У вас должность офицерская.

– Ну ладно, – сказал ему Гурин. – Впредь разрешаю тебе обращаться ко мне на «ты», – Василий взглянул на Кузьмина – как он, поймет шутку, примет ее или все так же будет серьезничать?

– Хорошо, – в уголках рта мелькнула и погасла ехидная ухмылочка.

«Значит, издевается, – догадался Гурин. – В чем дело? Почему у него такая неприязнь ко мне?» – но долго не стал над этим ломать голову, решил не обращать внимания: не велика беда – неприязненное отношение писаря. А все-таки скребет самолюбие…

– Не знаешь, как туда добираются? Я ведь в политотделе ни разу не был…

– Младший лейтенант Лукин обычно в таких случаях звонили в минометный батальон и договаривались с лейтенантом Бородулиным. В минбате есть лошади и повозки. А у нас их только две – в хозвзводе, продукты возят.

Бородулин – это комсорг минометного батальона, Гурин его видел несколько раз – приходил к Лукину. Суровый лейтенант. Круглые маленькие глазки, посаженные узко, набрякшие подглазья и пухлые губы делали лицо его сердитым, будто он постоянно на кого-то дулся.

Знал Гурин и комсорга пулеметного батальона – белобрысенького младшего лейтенанта Соколова. Но после Кишинева он что-то его ни разу не встречал…

– Понятно. Попробую и я, как Лукин. А?

– Попробуйте, – сказал Кузьмин.

Кузьмин ушел, и Гурин стал собираться. Вложил в полевую сумку список комсомольцев, тетрадь с планами, дневник о проделанной работе, несколько листов чистой бумаги для заметок.

Не успел одеться, пришел капитан Бутенко, он проводил беседу в третьей роте.

– У-ух! Зимно, едрит его в корень! – Он потер руки, потом похлопал ими по трубе печурки. – Вроде и мороз небольшой, а ветер собачий пронизывает до костей. Ты куда?

– В политотдел вызывают на совещание, Первый раз…

– Ничего! Будь посмелее.

Гурин оделся, сумку повесил через плечо, автомат закинул за спину, натянул пониже шапку, руки сунул в трехпалые солдатские рукавицы, сказал капитану:

– Пошел!

– Иди! – Он осмотрел его, пошевелил недовольно губами.

– Что-нибудь не так? – спросил Гурин.

– С автоматом?

– А что?

– Вообще – правильно: без оружия нельзя. Ну ладно, иди. Я поговорю с майором – надо вооружить тебя чем-нибудь полегче.

Из штаба Гурин позвонил в минометный, попросил к телефону Бородулина. Его позвали быстро.

– Да… – отозвался тот в трубку густым басом.

– Это говорит Гурин, из учебного…

– Знаю тебя, Гурин. Подходи к нашему штабу, поедем все вместе.

Еще издали Гурин увидел: возле штаба минометного прохаживается Бородулин, нетерпеливо поглядывая в сторону стрелкового батальона. «Меня ждет», – догадался Гурин и прибавил шагу.

– Товарищ лейтенант… – козырнул Гурин.

– Привет, – Бородулин протянул ему руку и, не глядя на Гурина, направился к подводе, которая стояла на дороге за деревьями. На ходу сказал: – Знакомьтесь… Не знакомы?

Из-за дерева вышла улыбающаяся девушка в погонах младшего лейтенанта. Гурин козырнул:

– Старший сержант Гурин. Комсорг учебного батальона.

– Ух ты! – она сделала губки трубочкой, улыбнулась. – Какой бравый! – И, насупив брови, серьезно сказала: – Заставляете себя ждать, товарищ старший сержант! Два офицера ждут одного сержанта. Непорядок! – Она говорила, а глаза ее смеялись, видно, что шутила.

– Виноват, исправлюсь! – сказал Гурин.

– То-то! – и она снова улыбнулась, и снова на левой щеке образовалась глубокая симпатичная ямочка. – Боярская. Шура. Комсорг пулеметного, – она протянула Гурину руку.

– Пулеметного?

– Да. А что? Не нравится?

– Да нет… Но там же был…

– Был, да сплыл. И у вас был Лукин. Поехали, а то холодно, я уже замерзла.

Бородулин терпеливо ждал возле повозки, когда они кончат знакомство.

– Ну, все? – спросил он. – Садитесь, – кивнул на бричку, в которой почти по самые края было навалено свежей необмятой соломы.

Боярская зашла за повозку и там, чтобы не видели мужчины, по колесу взобралась на солому. Бородулин сел впереди, по-мусульмански подобрав под себя ноги. Гурин лег на локоть у самого края, боясь стеснить Боярскую.

– Поближе, поближе, теплее будет, – Боярская спрятала ноги в солому. – А автомат свой положите с краю, он железный – не замерзнет. Зачем вы его кладете между нами, как ребеночка? – Крикнула Бородулину: – Давай, ямщик, трогай!

Бородулин дернул вожжами, причмокнул, и бричка затряслась на замерзших кочках по ненакатанной дороге.

Неожиданное такое соседство – девушка, да еще в офицерских погонах, – Гурина очень стесняло, чувствовал себя он как случайный гость на чужой свадьбе: он совсем не знал, как себя вести, о чем говорить, хотя она, он это понимал, старалась, чтобы все было просто.

– Да, веселые мне кавалеры достались! – сказала Боярская, когда они проехали добрую часть дороги молча. – Хоть бы рассказали что-нибудь веселенькое!

Гурин покраснел, заворочался – рука, на которой лежал, совсем затекла, стал оправдываться:

– Трудно так… Я не могу… В незнакомой компании никогда не знаешь, о чем говорить. Начни, а оно, может, уже всем давно известно и забыто.

Она отвернула уголок воротника шинели, пристально посмотрела на Гурина, многозначительно протянула:

– Ну ладно… Подождем.

А он еще больше смутился: ему показалось, что он слишком много наговорил – развел целую теорию. Сказал:

– Пусть лейтенант Бородулин…

– Ему тем более нельзя: он за рулем.

«Ишь ты, вострушка!» – подумал Гурин и очень пожалел, что не умеет, как другие, сразу сходиться с людьми, шутить, болтать, травить анекдоты.

– Последний анекдот слышали? – не унималась Боярская. – Если слышали, скажете. Так вот. Заходит наш солдат в польский дом и видит красивую полячку. «Ох ты! – говорит. – Какая красавица! Дай я тебя поцелую!» А она отвечает: «Ниц нема, вшицко герман забрав». Смешно? Нет? По-моему, тоже – нет. Но я лучшего не знаю. – И она вдруг обидчиво задергала губами.

Гурин совсем растерялся, оглянулся – за поддержкой – на лейтенанта. Но тот, похоже, и не слышал, что у них произошло. Спокойно согнутая спина, откинутый воротник шинели, втянутая в плечи голова – весь вид его говорил, что он занят своими мыслями. А может, спит? Нет, не спит, локти его все время работают – он беспрестанно подергивает вожжи, торопит лошадей.

– Ну, хотите я вам стихи прочитаю? – прошептал Гурин Боярской.

Она встрепенулась, повернула к нему свое личико, Спросила:

– Свои?

– Нет…

– А свои?

– Откуда вы знаете, что я…

– Слышала.

– Свои потом…..

– Опять «потом»… У нас много накапливается на «потом»… Читайте.

Гурин подумал с минуту, стал читать:

 
Дай, Джим, на счастье лапу мне,
Такую лапу не видал я сроду.
Давай с тобой полаем при луне
На тихую, бесшумную погоду.
Дай, Джим, на счастье лапу мне.
 

Взглянул на Боярскую, знает ли она эти стихи, доходят ли? Похоже, тронули, нетерпеливо хлопнула ресницами: «Продолжай…»

 
Мой милый Джим, среди твоих гостей
Так много всяких и невсяких было.
Но та, что всех безмолвней и грустней,
Сюда случайно вдруг не заходила?
 
 
Она придет, даю тебе поруку:
И без меня, в ее уставясь взгляд,
Ты за меня лизни ей нежно руку
За все, в чем был и не был виноват.
 

Последние две строчки Гурин прочитал с особенным нажимом, с интимным придыханием. Боярская качнула головой, улыбнулась печально, попросила:

– Еще…

– Мое любимое, – объявил он.

 
Ты жива еще, моя старушка?
Жив и я. Привет тебе, привет!
Пусть струится над твоей избушкой
Тот вечерний несказанный свет…
 

Боярская слушала зачарованно, чутко откликалась на проникновенные слова, именно на те, которые и Гурину особенно нравились, и это ему было приятно. Она спросила нетерпеливо:

– Чьи это стихи? Первый раз слышу!..

В ответ он прочитал многозначительно:

 
И ничто души не потревожит,
И ничто ее не бросит в дрожь, —
Кто любил, уж тот любить не может,
Кто сгорел, того не подожжешь.
 

– Чьи?.. – снова спросила она.

– Сами догадайтесь…

– Есенина? – сказала она не очень уверенно.

– Да. А вот еще мои любимые.

 
Я помню чудное мгновенье…
 

С первой же строки она встрепенулась, хотела сказать, что она знает, чьи это стихи, но так и не прервала его, дослушала до конца. Вздохнула:

– Как умели любить раньше!..

– Почему только раньше? А теперь?

– А вы любили?

– Любил, – сказал Гурин уверенно. Она взглянула на него с любопытством. – Да, любил, – повторил он, словно вызывал ее на какой-то поединок.

– Ну и что?

– А ничего… Она вышла замуж.

– А вы?..

– Что я?.. – Его подмывало признаться, что он любил еще Марысю, но почему-то не посмел. Вспомнил Марысю, и сладко-тоскливо заныло сердце, силился вспомнить лицо ее и не смог. Вспомнились только блестевшие в ночи большие глаза да ее жадные горячие поцелуи.

– О чем вы?.. – спросила Боярская.

– Так… – и он начал читать:

 
Я вас любил…
 

Она слушала внимательно, лицо ее погрустнело.

– Вы хорошо читаете, – похвалила она, когда он кончил.

– Стихи хорошие.

– Стихи – да. Но и… Я ведь их знала еще в школе, учила, а как-то они до меня вот так не доходили. А сейчас услышала – все по-другому, – она снова посмотрела пристально на Гурина.

Наконец их бричка-тарахтуха, погремев по городской мостовой, остановилась возле двухэтажного кирпичного здания, и они попрыгали на дорогу, стали отряхиваться. Бородулин взял левую лошадь за уздечку и отвел свой дилижанс во двор, в затишье, где уже стояло несколько разнокалиберных повозок.

По каменным ступенькам они поднялись на крылечко, Бородулин открыл дверь и пропустил вперед Боярскую. Гурин остановился, уступая ему дорогу, но тот, не отпуская дверь, кивнул ему: «Давай, мол, проходи, без церемоний». Гурин прошел вслед за Боярской в довольно просторный вестибюль. Здесь было тепло, светло. Давно он уже не бывал в таких помещениях – что-то напоминало ему его новую школу.

В вестибюле к ним подошел улыбающийся молодой капитан. Он весь был какой-то свеженький и чистенький, будто только что из бани. Каштановые густые волосы его завивались в мелкие колечки и блестели, как у новорожденного барашка.

– Учебные прибыли! Очень хорошо! – Он подал Боярской руку, потом Бородулину.

Гурин топтался несмело позади них, догадывался, что это какой-то их непосредственный начальник, и лихорадочно соображал, как ему представляться, по всей форме докладывать или можно повольнее. Пока он соображал, капитан сам протянул ему руку:

– А вы, наверное, Гурин?

– Так точно!

– Будем знакомы: капитан Шурыгин, помощник начальника политотдела по комсомолу.

– Наш непосредственный начальник, – пояснила Боярская. Она уже сняла шапку, тряхнула головой и рассыпала по плечам пышные волосы. Щечки ее пламенели с мороза, и ямочка на левой щеке то появлялась, то исчезала, словно сигнальная лампочка.

– Верно, – подтвердил капитан, не выпуская руки. Он пытливо всматривался Гурину в глаза, не забывая в то же время бросать короткие взгляды на Боярскую и отвечать ей улыбкой на улыбку. – Много слышал о вас хорошего, майор Кирьянов все уши мне прожужжал.

Гурин покраснел, не зная, куда глаза девать, машинально взглянул на Боярскую. Та подмигнула ему ободряюще.

– Рад, рад! – продолжал капитан. Увидел вновь прибывших, тряхнул Гурину руку напоследок, сказал: —После совещания не исчезайте, зайдите ко мне. Хорошо?

– Хорошо.

– Проходите в зал, садитесь.

В зале уже было много народу, в основном офицеры – лейтенанты и младшие лейтенанты. Кое-где краснели широкими лычками на погонах старшины. Гурин искал хоть одного старшего сержанта. Увидел в дальнем углу и обрадовался, стал чувствовать себя здесь смелее.

…В расположение Гурин вернулся поздно, после ужина. Нагруженный плакатами, брошюрами, бланками «боевых листков», он с трудом открыл дверь в землянку, свалил весь багаж на свою постель.

– Ох ты! Едрит твою за ногу! – воскликнул капитан Бутенко и принялся рассматривать брошюры. – Долго вас там мурыжили. Майор уже начал беспокоиться, пошел звонить в минометный Бородулину. Вы вместе ехали?

– Вместе. Так я побегу, доложусь майору.

– А он и сам вон уже идет, – сказал капитан. – Ладно, поговорим после. Наверное, голоден? Беги на кухню.

Подхватив котелок, Гурин помчался.

Повар драил котел кирпичом, поднял на него удивленное лицо:

– Во! А на вас никто расход не заявлял…

– Не заявлял? – зачем-то переспросил Гурин.

– Ну, а что же они там, в роте? Не знают, где их народ? – возмущался повар.

– Я сам виноват… – сказал Гурин. – Уехал и никого не предупредил. Ладно, переживем! – добавил он бодро. – Не помру.

– Подожди, старший сержант, – остановил его повар. – Как же спать на голодный желудок? Цыгане приснятся. – Он открыл ящик, достал оттуда банку тушенки и, как колбасу, разрезал ее пополам большим ножом, отдал одну половинку Гурину. – Бери. Хлеб есть?

…Увидев пустой котелок, Бутенко возмущенно спросил:

– Что, не оставили?

– Сам виноват, – сказал Гурин. – Уехал и никому не сказал…

– Нет, это дело надо отрегулировать. Слышь, майор? Без ужина наш комсорг. Надо это дело отрегулировать: ему часто придется в политотдел мотаться, а там ведь не кормят.

Майор лежал на своей постели, подвинув к себе свечу, листал какой-то журнал. Посмотрел на Гурина, усмехнулся:

– Утром пойдешь к старшине, комбат дал ему указание насчет тебя.

В батальоне уже несколько дней работал новый старшина, но Гурин его еще ни разу не видел. Как-то было не до него. Других забот по горло: комплектовал ротные комсомольские организации, сколачивал группы во взводах, проводил собрания, выискивал ребят, способных выпускать «боевые листки», назначал агитаторов, инструктировал их, снабжал литературой. К старшине же у него никаких дел не было. Он, правда, и раньше, и к Васе Богаткину, не часто заглядывал, только когда по делу: получить боеприпасы на взвод, поменять курсантам обмундирование, взять перед баней чистое белье. Теперь же Гурин обеспечивал курсантов совсем другим оружием, к которому старшина не имел никакого касательства. Правда, сам Гурин по-прежнему числился в списках первой роты, и паек на него, как и раньше, выдавали в первый взвод. После дележки Зайцев хранил его у себя, в свободную минуту Гурин забегал в землянку и забирал у него свой хлеб, сахар…

К старшине Гурин бежал, как к девушке на свидание: он догадывался, о чем комбат распорядился: поменять сапоги, шинель, «облегчить» его вооружение. Особенно волновало Гурина последнее – неужели выдадут пистолет?..

Старшинская каптерка, сколоченная из старых досок, походила на деревенский сарайчик для дров. Дверь в нее была открыта, возле нее стоял часовой.

– Старшина здесь? – спросил у него Гурин.

– Здесь, – кивнул тот в черную дыру двери.

– Товарищ старшина! – крикнул он весело в тайное нутро каптерки. – По приказанию командира батальона прибыл в ваше распоряжение. Комсорг батальона старший сержант Гурин.

Внутри где-то там что-то завозилось, засопело, и на свет показался старшина… Грачев.

– Грач? – удивился Гурин, и бодрое настроение его вдруг куда-то улетучилось, словно он наткнулся на неприятельскую засаду. – Определенно: мир тесен…

– Это ты, Гурин? – поморщился старшина, словно ему в нос горчицу сунули. – То-то думаю: где-то я, кажется, уже слышал такую фамилию?..

– Слышал, слышал… Я – Гурин, тот самый…

– А ты живучий!

– Ты хотел, чтобы было наоборот?

Что-то сообразив, Грачев сказал без злобы в голосе:

– Мне-то что?..

– Ну как же! Теперь вот нам придется говорить.

– О чем?

– Не знаю. Ты обещал. Помнишь, сказал мне: «Когда будешь заходить на третий круг, тогда поговорим». Я как раз на третьем круге.

Грачев покосился на часового, мол, не стоит при подчиненных, а Гурину сказал:

– Памятливый ты.

– Опять не нравится?

– Забудь. Нам теперь служить вместе, а это ни к чему. Все помнить – жить будет нельзя.

– Согласен, – сказал примирительно Гурин.

– Ну вот. Какой номер? – кивнул старшина на его сапоги.

– Сорок первый.

Грачев полез куда-то в темноту, вытащил несколько пар сапог. Запахло новой кожей. Старшина отделил одну пару, бросил Гурину под ноги:

– Надевай, – и снова скрылся в темноту. Вынес новую шинель из зеленого английского сукна, потом галифе и гимнастерку – шерстяные, офицерские. Новую шапку разровнял изнутри кулаками, как продавец отдела головных уборов, положил поверх шинели. Подумал и достал откуда-то фуражку с лакированным козырьком. Вот не ожидал Гурин! Примерил – как раз впору. Улыбнулся невольно. – Это от меня подарок, – кивнул Грачев на фуражку. – Чтобы не говорил, что я жадина. Что еще? Да… – и он достал из ближайшего ящика за кончик ствола жирно смазанный «ТТ», положил осторожно на тряпку, на него сверху примостил два магазина. Вытер пальцы, снял с гвоздя узкий брючный ремень, на котором были нанизаны подсумки и две сплюснутые кирзовые кобуры, отцепил одну, спросил: – Ну, кажется, все? – Оглянулся, увидел рулон белой байки, отмотал кусок, рванул с треском – зимние портянки.

– Это тоже от тебя?

– Нет, от наркома. Забирай, дома переоденешься, потом старое принесешь. А автомат сдашь в роту.

– Надо, наверное, расписаться мне за все?

– Ладно, – великодушно махнул он рукой. – Так запомним. Война за все распишется.

– Думаешь?

– Как-нибудь. – Он взял в руки замок, давая понять, что ему пора уходить.

С трудом собрал Гурин новые вещи, понес к себе в землянку. Дома никого не было, и он спокойно смог заняться примеркой и без свидетелей радоваться новому обмундированию. У него было точно такое настроение, как когда-то в детстве, когда мать покупала ему к празднику какую-нибудь обнову.

Оделся и почувствовал, будто что-то переменилось в нем, будто выше ростом стал, сильнее, умнее, увереннее. Сапоги так ловко обтянули ноги, шинелька на теплой подкладке так приятно сдавила грудь, будто хороший друг обнял, широкий ремень так ладно обхватил талию, что хоть не хочешь, все равно будешь стройным, как балерина. А главное – чувствует он на боку кобуру, будто греет она его. Фуражку примерил – удивительно к лицу пришлась. Показаться бы кому-нибудь в таком виде!.. «Сфотографироваться бы и маме послать карточку! Да где же найдешь фотографа?..» И он решил: «Пойду в роту, дело есть – отнесу автомат». Однако в фуражке идти не решился, чтобы не так заметна была перемена, оставил ее дома, надел шапку. Тем более что для фуражки еще и не сезон. Посмотрел в зеркальце – остался доволен. Взял автомат, вышел на волю. Хорошо ему! Легко! Идет – будто сила какая-то волшебная несет его. «Вот бы Боярскую встретить!..» – подумалось вдруг почему-то.

Пришел в канцелярию роты.

– Разрешите, товарищ капитан?

Коваленков взглянул на него и заслонился руками, как от яркого света.

– Ну, брат! – подошел, покрутил его, приговаривая: – А повернись-ка, сынку! Слов нет: совсем другой человек! Как и обращаться к тебе теперь – не знаю.

– Да как и прежде: на «ты». Я человек простой, – сказал Гурин в тон капитану и засмеялся. – Я все равно ваш, товарищ капитан, так что хотите или не хотите, а вы от меня не избавитесь: в списках и на довольствии я состою в вашей роте.

– Ну, то-то же! Без родной роты ты – сирота. Так что нос не очень задирай.

– Не буду. Автомат вот принес.

Капитан взглянул на автомат, потом на Гурина, спросил:

– Зачем?

– А у меня вот теперь «пушка» есть, – и он похлопал по кобуре.

Коваленков помолчал, потом сказал:

– Автомат я все-таки советовал бы оставить у себя. «Пушка» хорошо, но автомат лучше. Пойдем на задание – бандитов громить, остатки немецких войск добивать, а может, и на передовую пошлют, – автомат – это оружие, а пистолет – так… Эта штука на всякий случай, для личной безопасности.

– Не сообразил. Обрадовался… – Гурин погладил кобуру. – Спасибо за добрый совет. Отнесу автомат обратно.

– А «пушку» надо записать тебе в книжку, а то пойдешь в политотдел, наткнешься на патрулей комендатуры – могут отобрать. Запиши, – приказал капитан писарю.

Писарь вписал ему в красноармейскую книжку номер пистолета, и он понес свой автомат обратно домой. Повесил, вышел на улицу, и опять ему не хватает простора, общества. Лагерь, как нарочно, будто вымер – все ушли на занятия в поле. «Вот бы Боярскую встретить…» – снова вспомнил он о соседнем комсорге, и мысль эта стала неотвязчивой и такой желанной, будто Боярская ему свидание назначила. Подмывает его сходить в пулеметный батальон, и мозг уже заработал лихорадочно – повод поестественней подыскивает. «Да при чем тут повод?.. Когда возвратились из политотдела, она ведь сама мне крикнула вдогонку: „Заходите!“ Вот я и зайду. Скажу: „Приглашали?..“ Нет, скажу: „За опытом пришел к старшему товарищу. Помогите, мол, составить план работы. Какие вы намечаете мероприятия?..“» Перебирает Гурин в голове слова разные, готовится заранее к первому разговору – вроде все получается логично – и не заметил, как ноги уже вынесли его за пределы своего лагеря и вдали замаячили грибки пулеметного батальона.

У часового возле штаба спросил, не видел ли он комсорга. Часовой показал ему ее землянку:

– Вон ее землянушка. Она, кажется, дома.

Напустив на себя самый серьезный вид, Гурин направился к землянке, но чем ближе подходил, тем сильнее его одолевали сомнение и робость: «А удобно ли?.. А стоит ли?.. А зачем вообще-то ты идешь туда?..» Однако возвращаться было уже поздно, и он постучал в дверь.

– Да!.. Входите, – послышался ее звонкий голос.

Подергав туда-сюда без привычки дверь, Гурин наконец открыл ее и вошел в полутемную землянку и, еще не видя со света, где она, поздоровался:

– Здравствуйте.

– Ой, Гурин! – воскликнула она как-то радостно и удивленно. А может, ему показалось, что радостно, но что удивленно – это точно. – А я только что о вас думала… Вспомнила вчерашнюю поездку в политотдел.

– А я вот пришел… За помощью…

– Ну и хорошо. Садитесь, – она подвинула ему грубо сколоченную табуретку. – Это мне комсомольцы мои сделали. Садитесь, – и сама села на постель.

Гурин опустился на табуретку и сразу почувствовал, что сидеть ему неловко и что долго таким образом ему не просидеть: новое, необношенное обмундирование в разных местах поджимало его и давило. Особенно мешали туго затянутый ремень и необмятые сапоги. Табуретка была низкой, поэтому высокие жесткие голенища больно упирались в подколенья.

Боярская сидела на постели, смотрела на него и улыбалась, сверкая своей ямочкой на левой щеке. В платье военного покроя, но без погон, она была очень домашней, уютной в этой маленькой теплой комнатенке, слегка пахнущей духами.

– Жарко у вас тут, – сказал Гурин.

– Да, душно. Пойдемте по лесу погуляем! – вдруг предложила она.

– Пойдемте. – Гурин быстро встал, помог ей надеть шинель, и они вышли.

На улице шел легкий пушистый снежок, было бело, свежо и тепло, пахло молодым снегом. Они шли по нетронутому пушистому ковру, и ноги их оставляли глубокие следы на нем. Вскоре они оказались за пределами лагеря и там, петляя между деревьями, любовались зимним лесом. Сосны и ели оделись в пышный наряд и были величественно-красивы, и настроение от них создавалось праздничное, новогоднее.

Говорили Гурин и Боярская о разном и будто бы незначительном, на самом же деле в каждом вопросе и в каждом ответе присутствовал еще и другой смысл, который они понимали прекрасно, но делали вид, что словам своим не придают другого значения, кроме того, которое лежит на поверхности. Шло невольное прощупывание друг друга, искались какие-то точки соприкосновения, потому что общего разговора у них еще и быть не могло.

Под старой развесистой елью вокруг ствола чернело большое пятно незабеленной земли. Они вошли под эту ель, стайка веселых синичек, вспугнутая ими, выпорхнула оттуда. Гурин невольно проследил за ними – куда они сядут. Синицы не улетели далеко, повисли на соседнем дереве. Юркие, любопытные, в черных тюбетеечках и ярких желто-зеленых набрюшниках, они звонко перекликались, весело гонялись друг за дружкой.

– Вы, наверное, любите животных? – угадала Шура.

– Очень! – признался Василий. – Мальчишкой держал голубей, кроликов. Мать ругалась, а я – свое… А этих синиц, щеглов зимой ловил десятками. До весны держал, потом выпускал на волю.

Они стояли под развесистой елью, как под плотной крышей: там где-то, на воле, шел снег, а над ними – ни снежинки: тихо и сухо. Оседлав своего любимого конька, Гурин рассказывал Шуре разные случаи из своей голубиной эпопеи. Она внимательно слушала, а он вдруг осекся: «Дурак! Мальчишка! Ух как ей интересны твои голуби!»

– Ну-ну?.. Почему вы вдруг перестали рассказывать? Вы очень хорошо рассказываете, интересно.

– Правда?

– Правда. Чудной вы какой-то… – Она смотрела на Гурина, мягкая улыбка все время озаряла ее лицо. Глаза блестели, а реснички призывно помаргивали. – И, наверное, добрый?

– Не знаю.

– Добрый, – уверенно сказала она, – и совестливый.

– Это верно. Самоед страшный, ненавижу из-за этого себя, житья нет, – искренне признался он.

Шура рассмеялась:

– Чудной! – и ямочка ее еще сильнее обозначилась, и реснички захлопали, как крылышки.

А он смотрел на нее и думал: «Вот если бы я был посмелее да поувереннее в себе, как бы я сейчас поцеловал тебя, Шурочка, вот в эти твои яркие губки, которые я так близко вижу!.. В эту ямочку на твоей щеке, твои реснички…» От одной этой мысли во рту вдруг сделалось сухо, и он, облизнув губы, вздохнул.

– О чем вы сейчас подумали? – торопливо спросила она.

Гурий встрепенулся:

– Так, ни о чем…

– Неправда…

– Сразу как-то о многом… Одним словом не скажешь… Да и не надо… Не могу.

Она опустила глаза, сказала обиженно:

– Что-нибудь плохое подумали…

Нет, наоборот, хорошее, Но не надо… Не смогу я все равно об этом сказать. В другой раз. Хорошо? И простите меня, пожалуйста.

– За что? – она опять подняла глаза, улыбнулась доверчиво. – Смешной… – Шурочка оглянулась: – Уже поздно. Темнеет как быстро. И синички нас оставили, улетели куда-то.

Они дошли до лагеря, остановились.

– До свидания, – Шура выпростала из перчатки руку, подала Гурину.

– Ой, какая рука холодная! – удивился он. – Совсем вас заморозил. Плохой я кавалер.

– А мне нравится, – сказала она. – До свидания.

Отошла на несколько шагов, оглянулась:

– Вася, дайте мне ваши стихи почитать?

– С удовольствием!

– Приносите… завтра…

– Хорошо.

В конце декабря состоялся очередной выпуск сержантов и быстрый набор новой группы, поэтому Гурин и Боярская несколько дней не встречались. Но она почти каждый вечер звонила ему по какому-нибудь делу. Ему уже становилось неудобно перед замполитом и парторгом, когда часу в десятом вечера вдруг прибегал связной и говорил:

– Товарищ старший сержант, вас к телефону. Комсорг из пулеметного просит.

Капитан ободряюще подмигивал, а майор щурился и хрипел с отеческим осуждением:

– Влюбилась девка. Определенно влюбилась.

– Да ну, влюбилась… – отмахивался Гурин, краснея, и бежал к телефону.

А под Новый год она позвонила днем:

– Вася, с наступающим! Ты знаешь, что я надумала? Хорошо бы нам Новый год встретить вместе?

– Но как?.. – растерялся он и вдруг выпалил: – Приходи к нам? Тебе все-таки проще…

– Ой, что ты! У вас замполит очень строгий.

– Да нет. Это он с виду только такой.

– Ну хорошо, – согласилась она. – После отбоя приду.

Гурин возвратился в землянку и только здесь стал соображать, как сказать своим, что он пригласил гостью: как они к этому отнесутся? Наверное, надо было с ними посоветоваться. А может, ничего не говорить? Пусть придет, будто случайно… Не выгонят. А хорошо ли? Шуру подведет, в неловкое положение ее поставит…

– Шурка звонила? – спросил капитан.

– Да.

– Ну и какую она тебе задачу задала, едрит ее в корень? Почему такой растерянный?

– Я, наверное, глупость спорол, товарищ капитан… Она предложила вместе встретить Новый год, а я взял да и пригласил ее к нам. Как-то так сразу вырвалось…

– Почему же это глупость? Хорошо сделал!

– А как майор на это посмотрит?

– А майор что, не человек? Едрит его в корень – глупость! Какая же это глупость? Выпить и закусить у нас найдется. А что еще надо?

– Майора боюсь…

– Не бойся! Я его подготовлю сам.

Когда к ним в землянку постучалась Шурочка, у них уже был идеальный порядок и вполне праздничный вид: у самого окошка прямо в землю была воткнута елочка, украшенная мелкими гирляндами из газеты и усыпанная маленькими звездочками и ромбиками из шоколадной фольги. Это постарался сам майор – он оказался искусным мастером на такие поделки и вырезал все маленькими трофейными ножничками для ногтей. Делал он это увлеченно – видать, вспомнилось довоенное время, дом, детство. Рассказал, какие он мог штуки творить, – показал бы, да жаль, нет ни материала, ни условий. Он мог бы сделать грибки, но для этого надо размачивать бумагу и иметь краски; он мог бы сделать ведерочки, лукошки, двусторонние звездочки, но для этого нужны тонкий картон, клей и опять же краски; он мог бы сделать саночки, на каких раньше катались на масленицу, но для этого нужно иметь фанеру, кипящую воду, чтобы распарить листочки фанеры, и столярный клей; он мог бы наделать золотых орешков, но для этого надо иметь обыкновенные орешки и «золотую» фольгу.