Текст книги "«Свет ты наш, Верховина…»"

Автор книги: Матвей Тевелев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 30 страниц)

52

Однажды среди удушливой мглы, окутавшей все вокруг, как напоминание о том, что мы не забыты, как надежда, что ночь не может быть вечной, прозвучали для нас события по ту сторону гор.

Стоял уже сентябрь. Днем припекало солнце, а вечера и ночи были прохладны, и порывы ветра приносили с собой в город запахи приближающейся осени.

Уволенный из лесной дирекции, я тщетно искал работы, и мы долго бедствовали, пока счастливый случай не помог Чонке устроить меня разъездным кассиром в лесную контору, которую открыла в Ужгороде частная будапештская фирма.

Контора заготовляла лес на Верховине и плотами по Тиссе, затем по Дунаю отправляла его мебельным фабрикам в Венгрию. На моей обязанности было несколько раз в месяц выезжать в горы к лесорубам и на Тиссу к сплавщикам для расчетов.

В один из свободных вечеров я допоздна провозился в теплице, которую соорудил за домом, подготовляя ее к приближающейся зиме. Я заставлял себя теперь работать через силу. Все чаще и чаще мною овладевало ощущение полной ненужности моих трудов. «К чему все это? – спрашивал я себя, глядя на ящики, наполненные землей, на темные, приготовленные к высеву маковки семян. – Кому нужны мои занятия травами сейчас, когда кругом такая беспросветная, страшная беда?» Но, вопреки, казалось бы, здравому смыслу, я продолжал начатое с таким упорством, с каким пробиваешься на далекий огонек сквозь настигшую тебя пургу.

И высеянные мною семена меума, альпийского клевера всходили изумрудной зеленью. Я подвергал их воздействию рано наступивших в том году утренних заморозков. Одни гибли, а другие не сдавались и выживали. Я помогал им набирать силу, и они тянулись вверх стойкими побегами, вселяющими веру в непобедимость жизни.

Было уже около полуночи. В городе наступал полицейский час – час обысков, облав, арестов.

Заполнив два последних ящика землей и сделав несколько записей, я было собрался идти домой, но вдруг вблизи теплицы послышались шаги, негромкие, заставившие меня насторожиться голоса. Через минуту в сопровождении Ружаны по земляным ступеням ко мне спустился мраморщик Шандор Лобани.

Люди жили теперь замкнуто, избегали бывать друг у друга, чтобы не привлечь внимания полиции. И только нечто необычное могло заставить Лобани прийти к нам в такой поздний час.

– Ничего плохого не случилось, пане Белинец, – предупредил он с порога. – Так что не принимайте меня за вестника беды. Просто захотелось вас повидать, – сказал он, усаживаясь на пустой ящик. – Что слыхать нового?

– Какие теперь могут быть новости! – безнадежно махнул я рукой.

– Вы так думаете? – улыбнулся старик.

– Известия о Польше?

– Неужели вы здесь собираетесь беседовать? – вмешалась Ружана. – Пройдемте в дом.

– Тут довольно уютно, – обвел взглядом теплицу Лобани. – Посидим лучше здесь. – Он продолжал разговор: – Вы спросили, что в Польше?

– Да. Но что может быть нового в Польше? Еще неделя, две – и Гитлер захватит ее полностью. Одной храбрости солдат недостаточно, надо еще иметь во главе армии достойных людей, а не предателей.

– Вы правы. Предателей там хоть отбавляй.

– Но, говоря так, Лобани думал о другом. Я это чувствовал и выжидательно смотрел на него.

– А Галицию Гитлер все-таки не захватит! – торжествующе произнес он наконец, и глаза его блеснули. – Галичане счастливее нас, пане Белинец. Сталин приказал Советской Армии встать на их защиту, и войска уже перешли советско-польскую границу.

Я так стремительно вскочил с ящика, на котором примостился было рядом с Лобани, что чуть не опрокинул стоявший рядом лоток с глиняными горшочками, в которых высажены были мои опытные травы.

– Кто… кто вам это сказал?

– Молотов, пане. Он и вам это скажет, если вы только включите радио.

Я бросился вон из теплицы, к дому. Руки дрожали, когда я поворачивал регулятор приемника. Мне все казалось, что лампы накаляются чересчур медленно. Обрывки музыки, голосов – и вдруг сквозь треск и шуршание издалека прорвалась, то усиливаясь, то затихая, спокойная и немного торжественная речь.

– Это, это! Не ищите дальше! Москва повторяет ее по нескольку раз, – сказал, хватая меня за руку, Лобани. Он и Ружана стояли рядом и напряженно, с какими-то просветленными лицами вслушивались в далекий голос Москвы…

Через несколько дней мне пришлось по делам службы выехать на Верховину. Там только и говорили о том, что Советская Армия послана Сталиным освобождать не только Галицию, но и наш край. Как всем хотелось верить этому!

Люди жили ожиданием.

В селах у Воловецкого, Ужанского, Ясиньского перевалов готовились к встрече. Уже были припрятаны у хозяек рушники под хлеб-соль, уже дворы снесли в укромное место по горсти муки для праздничных караваев. Уже тайком сговаривались лесорубы, железнодорожные рабочие, селяне не давать в случае чего хортиевцам взрывать мосты.

Но события шли своим чередом, и всем становилось ясно, что Советская Армия дойдет только до границ Венгрии.

На обратном пути я заехал к моему старому приятелю Федору Скрипке; он был угрюм и задумчив.

– Час еще не пришел, – сокрушался старик, – не пришел наш час! – И добавлял уже веселее: – Да и то добро, что близко будут. А, Иванку?

Мне пора было возвращаться в Ужгород, но я не уезжал, не мог уехать в такое время, и под предлогом сверки ведомостей задержался на лесосеке. Федор Скрипка предложил мне поселиться в его хате.

В одну из ночей меня разбудил чей-то тихий голос, который я не сразу узнал спросонья.

– Вставай, Иване!

Я быстро поднялся. В скупых предрассветных сумерках, плававших словно табачный дым по хате, маячил чей-то силуэт.

– Кто здесь?

– Я, Семен, – послышался ответ. – Пойдем, друже. Советские!

– Где?

– На границе встали.

Я стал быстро одеваться, от волнения не попадая в рукава.

– Ты уже видел их, Семен?

– Нет. Только вчера вечером встали… Штефаковой Олены хлопец прибежал сказать.

– Кто идет? – спросил я.

– Мы с тобой да вуйко Федор…

За порогом хаты нас обдало предрассветным горным холодком. Было тихо. Звезды меркли в синеющем небе. Студеницкое ущелье втягивало в себя длинную колышущуюся полосу тумана, и туман вползал в него неохотно, цепляясь за макушки нижнего леса.

Слышимость была поразительная. Дальний поток шумел так явственно, будто он бежал по камням рядом с тропой, по которой мы поднимались в гору.

До границы было километров восемь. Тропа вилась по увалам, забирая все выше и выше. Стоило подняться на вершину горы, как за ней возникала вторая, а за второй – третья, и казалось, что не будет конца этим синим, дремавшим вершинам.

Шли и молчали. Только в одном месте, сворачивая с тропинки в лес, идущий впереди Семен обернулся и сказал:

– Чуешь, Иване, если встретим кого – тут солдаты есть, – так ты скажи, что к лесникам идешь. Добре?

– А мы с тобой.

С каждым пройденным километром становилось все светлее. Звезды исчезали. Небо постепенно голубело.

Над дальней горой вдруг брызнуло солнце, затопив своим золотистым теплым светом все вокруг.

Мы прошли шагов двести до опушки леса, свернули влево и, очутившись на уклонном лугу, внезапно остановились.

Перед нами расстилалось идущее с севера на юг межгорье. На противоположном взлете горы белело несколько домиков. Над одним из них струилось красное полотнище флага. Во дворе домика стояла группа военных. И люди и флаг были совсем близко – рукой подать, только неширокое пространство межгорья и дорога разделяли нас. Я явственно различал ярко-зеленые фуражки солдат и, казалось, даже лица. Стоило только сбежать по лугу вниз и пересечь дорогу, чтобы очутиться среди этих людей. Там уже был другой, свободный мир!

Сердце мое билось учащенно и больно.

– Матерь божья, – сказал Скрипка, – как близко! – и, оттопырив ладонью ухо, стал вслушиваться.

Чув!.. Чув!.. – вдруг закричал старик. – Иванку! Семен! Чув, как там казали: «Товарищ…»

– Ничего вы не чули, вуйку, – сказал Семен. – Неправду говорите.

Скрипка со злости взъерошился:

– Нет, чув! Сам послухай!

Но как мы ни вслушивались с Семеном, нам ничего не удалось уловить.

Между тем к дому с алым флагом над крышей приблизилась толпа селян. Теперь уже и до нас доносились восклицания, но слов нельзя было разобрать. Советские солдаты смешались с селянской толпой. Видно было, как люди пожимали друг другу руки, радостные и возбужденные.

Я взглянул на Семена. Он был бледен и, закусив губу, не отрываясь следил за тем, что происходило по ту сторону границы.

Немного погодя от толпы отделились двое красноармейцев в плащах, с винтовками за плечами.

За воротами красноармейцы в зеленых фуражках остановились, сняли винтовки, зарядили их и, снова вскинув оружие на плечо, пошли гуськом неторопливым, спокойным шагом.

Мы сорвали с голов шляпы и стали махать ими.

Семен сделал несколько шагов вперед и крикнул:

– А-го-ов! [36]36
  Восклицание, принятое в горах на Карпатах.


[Закрыть]

Красноармейцы повернули в нашу сторону лица и, не сбавляя шага, продолжали идти по дороге, глядя на нас.

– А-го-ов! – крикнул еще раз Семен, и эхо прокатилось где-то высоко над нами.

Но то было не эхо. Я обернулся, взглянул вверх – и увидел на вершине горы людей. Они вытянулись цепочкой по гребню и тоже махали шляпами, руками. Это были лесорубы, селяне, женщины и дети. Они, как и мы, пришли из своих сел к границе. Несколько человек, увлекая за собой остальных, бросились к нам на луг, чтобы быть поближе к дороге. Впереди бежал молодой, подпоясанный широким кожаным поясом лесоруб. Всмотревшись попристальнее, я узнал Юрка.

Следом за Юрком спускалась молодая женщина с младенцем на руках. Юрко то и дело оборачивался к ней, видимо предлагая свою помощь. Она в ответ только качала головой.

Вдруг женщина остановилась и, взглянув в сторону заросшего кустарником предлесья, испуганно вскрикнула. Из кустарника вынырнули хортиевские пограничные стражники. Люди остановились в замешательстве и бросились назад, к гребню.

– Куда побежали? – с досадой крикнул Юрко. – Хотите, чтобы на той стороне увидели, как мы умеем фашистам пятки показывать? Пусть фашисты боятся нас, а не мы их!

Голос Юрка, в котором прозвучали и насмешка и сила, остановил людей. Они подошли к Юрку и сгрудились вокруг него. И мы с Семеном и старым Скрипкой в несколько прыжков очутились рядом.

– Не горячитесь, хлопцы, – заморгал глазами Скрипка, оглядываясь на приближающихся жандармов, – с них станет, что и стрелять начнут.

Но вместо ответа Юрко приказал:

– Хлопцы, вперед! Жинки с детьми и вы, диду, – обратился он к Скрипке, – тоже назад становитесь!

Сухонькое личико Скрипки побледнело, затем пошло красными пятнами.

– Мал, мал, – затопал он босой ногой, – мал меня учить, сучий сын! Тебя еще батько не выдумал, когда я со старым Куртинцом и Горулей… – но он не закончил, а, выпятив впалую грудь, повернулся лицом к жандармам.

Они были уже близко и поднимались вверх по склону. Впереди шел капрал, выкрикивая по нашему адресу угрозы и ругательства.

Я встал рядом с Юрком и Скрипкой.

Люди с той стороны границы смотрели в нашу сторону. Двое красноармейцев на дороге остановились. Один из них снял зеленую фуражку, вытер ладонью тыльную сторону околыша и, раньше чем снова надеть, высоко поднял фуражку над головой.

Это заметил не только я, но и все стоявшие рядом.

– Хай живе Червона Армия и Сталин! – восторженно, в самозабвении крикнул Юрко, и перекатное эхо повторило по межгорью: «Сталин…»

Ноющее чувство страха перед пограничными стражниками внезапно исчезло, и нечто противоположное страху и притом во сто крат более сильное поднялось в каждом из нас.

Капрал уже не шел, а бежал к нам. Лицо его пылало злобой.

– Разойдись! – крикнул он. – Или я прикажу стрелять!

– Не посмеешь, – с поразившим меня спокойствием сказал Юрко. – Вот с той стороны двести миллионов на тебя смотрят, пане жандарм.

Капрал невольно поежился и оглянулся, будто и в самом деле с той стороны границы грозно смотрели на него двести миллионов советских людей.

– Ах ты, быдло! – выругался он, подступая к Юрку. – Я приказываю разойтись сейчас же!

– А это уж, пане жандарм, как громада решит.

И, не обращая внимания на капрала, словно того и не было здесь вовсе, Юрко обернулся к толпе.

– Люди! – сказал он. – Есть думка, чтобы спокойно, чуете, спокойно разойтись по селам. Кто за это, прошу поднять руку.

Юрко первый поднял руку, и за ним последовали остальные.

– Ну, – улыбнулся одними глазами Юрко, – як громада решила, пусть так и будет… Жинки с ребятами, вперед, да не бежать: по своей земле ходим!

Женщины стали подниматься в гору, а за ними уже остальные. Юрко двинулся последним, даже не оглянувшись на онемевшего от изумления офицера.

– Ох, и хлопец! – восторженно шепнул мне Скрипка. – Ну… министр! А?

Выбравшись на гребень, я оглянулся. Стража поднималась за нами следом, а по ту сторону границы в лучах утреннего солнца зарей горел алый флаг над домом.

Когда мы перевалили вершину горы, ко мне подошел Юрко. Он был взволнован, хотя и пытался скрыть свое волнение.

– Пане инженер, – сказал Юрко, – уходите поскорее! Нас тут много, мы друг на друга похожи, а вас жандармы по одеже особо приметят.

– Спасибо за совет. А ты что будешь делать?

– Я? – Юрко задумался. – Я вот только присмотрю, чтобы людей не тронули, и жинку с сынком до села проведу, а там что-нибудь придумаю.

– Был бы я молодой, – произнес Скрипка, – ушел бы теперь на ту сторону.

Юрко покачал головой.

– Нет, мне уходить нельзя, диду, у меня и здесь дела будет много… Ну, прощайте, может, еще свидимся.

Но свидеться нам не пришлось. Часа два спустя после того, как мы расстались с селянами близ домика лесника, около полусотни жандармов окружили лесорубов и попытались схватить Юрка. Лесорубы не выдали товарища. Жандармы открыли огонь. Лесорубы бросились в топоры и зарубили жандармского офицера. Им удалось прорваться сквозь кольцо и уйти вглубь леса. Во время этой схватки был смертельно ранен Юрко. Умирал он в полном сознании, молча и только перед смертью сказал унесшим его с собой в лес товарищам:

– Не забывайте, хлопцы, зачем жить остались. И меня не забывайте. А як придут из-за гор наши, постучите в мою могилку.

Похоронили его вблизи перевала, у глухой тропы, по которой четыре года спустя, осенней ночью, жена Юрка Мария провела в тыл оборонявшим перевал гитлеровцам советский батальон. И сейчас еще можно прочитать на могильном кресте выжженную в ту пору короткую надпись: «Юрку, пришли!»

53

В старинной греко-католической церкви по Цегольнянской улице были зажжены все праздничные огни, и пан превелебный Новак возносил молитву о даровании победы оружию славного витязя Хорти и его союзников.

Вряд ли еще когда-нибудь в своей жизни духовный отец молился с таким усердием, как в июньский погожий день тысяча девятьсот сорок первого года, и казалось, что Новак не просил победы, а требовал ее у бога.

Война!

Давно уже вблизи советской границы по горам, от вершины до подножий, безжалостно вырубались широкие частые просеки, позволяющие хорошо просматривать местность. Из сел сгоняли людей строить укрепления на перевалах, но все, что вчера лишь было догадкой, предположением, слухом, сегодня стало действительностью. Война с Советским Союзом! Война!

Страшно прозвучало для меня вначале это слово, почти невозможно было сразу осознать его трагический смысл.

Хлынул новый поток репрессий. Даже в самых глухих горных селах появились усиленные пулеметами жандармские посты. Жандармы проводили облавы на отказывающихся ехать работать в Германию верховинских селян. Селяне встречали жандармов топорами, кольями и после кровавых стычек уходили в лес.

Родная речь была под запретом. Непокорных учителей высылали вглубь Венгрии.

«Под страхом смертной казни…» – с этих слов начинался почти каждый приказ или постановление.

Сабо прекратил свои обходы. Ему хватало дела и без нас. Но мы теперь не ощутили от этого никакого облегчения.

Меня снова вызвали в полицию, где человек, похожий на гусака, уставившись на меня блеклыми глазами, объявил:

– Будете являться сюда для отметки каждые три дня, и не один, а с женой. Поняли, что я сказал?

С чувством тайного злорадства выслушал я это приказание. Шла война с Советской страной, и какое значение по сравнению с мощью надвигающейся на фашизм грозы могли иметь эти меры предосторожности, придуманные жалкими полицейскими чиновниками!

Как и большинство людей в нашем крае, я был глубоко убежден в неприступности и могуществе Советского Союза. Убеждение это было так сильно, что его не могли поколебать ни первые победные реляции гитлеровского командования, ни горестное сознание того, что где-то уже горят советские города и селения, что по советским полям, топча зреющий хлеб, рвутся на восток фашистские танки.

– Нет, нет, это не может так продолжаться! – упрямо твердил я, шагая по комнате, в которой стояли у радиоприемника притихшие и растерянные Чонка и Ружана.

Будапешт передавал записанный на пленку репортаж с поля боя. Из приемника несся рев машин, неясные голоса команды, звуки взрывов, похожие на грозовые разряды, и торопливый рассказ гитлеровского корреспондента о том, что происходит сейчас у него перед глазами:

– Сто пятнадцать километров от границы! Бой идет за большую железнодорожную станцию… Налево в строительных лесах высится недостроенный жилой дом. Русские засели в доме и упорно сопротивляются… Сейчас… сейчас все будет кончено: четыре танка открывают огонь по дому. Вы слышите: первый выстрел… второй… третий! Строительные леса горят!.. Величественное зрелище!.. Огневые точки русских подавлены. Можно продвигаться вперед… Танки, а за ними пехота переходят железнодорожное полотно. Сто пятнадцать километров от границы!

– Иване, Василю, – шептала Ружана, прижимая к себе удивленно смотревшего на взрослых маленького Илька, – неужели они так сильны?

Я не отвечал ей. Я думал о другом: «Сто пятнадцать километров от границы!»

– Нет, что-то должно произойти…

– А ты… ты твердо веришь, Иванку, что все переменится? – спросила Ружана.

– Верю!..

Ожидание этой перемены стало для меня, как и для каждого честного человека, в ту пору единственным смыслом жизни. Люди хорошо сознавали, что сейчас идет война за судьбу и самое существование всех народов, битва между свободой и рабством, жизнью и смертью.

Однако время шло, а нависшая над нами туча не рассеивалась.

В витрине одного из магазинов канцелярских принадлежностей, мимо которого мне почти ежедневно случалось проходить, была выставлена большая карта фронтов. Каждое утро в один и тот же час предприимчивый владелец магазина, кругленький толстяк венгр, закрашивал коричневой краской все новые и новые куски завоеванной немцами территории. Он делал это старательно, педантично, с раздражающей тщательностью недалекого человека.

У витрины задерживались прохожие, скрепя сердце останавливался там и я, чтобы узнать, куда заползет сегодня обмакнутая в краску кисть. А коричневая, непроницаемая пелена, как какая-то дурная напасть, ползла все дальше и дальше на восток, хороня под собой голубые ленты рек и светлые кружки городов. Она переваливала через Днепр, растеклась по югу и вокруг Ленинграда. Неужели никто не в силах остановить ее ядовитое течение и нам не на что больше надеяться?

Дыхание у меня спирало от отчаяния. Я быстро отходил прочь, но мне чудилось, что проклятая кисть неотступно следует за мной, закрашивая неживым, тяжелым цветом дома, людей, небесную голубизну.

В эти страшные дни собственные беды людей словно отступили на задний план. Бои в России – вот к чему были прикованы их тревожные думы.

Лесорубы в горах, державшиеся обычно со мной сдержанно, улучив удобную минуту, подходили поодиночке и, как бы невзначай, спрашивали:

– Уж не слышно ли, пане, чего-нибудь доброго?.. Как там?..

– Пока ничего, – отвечал я.

Одни, выслушав мой ответ, отходили молча, а другие, потоптавшись, не выдерживали:

– Эх, надо было бы, пане, один бог знает, как то надо…

А я чаще, чем когда-либо, думал теперь о Горуле и Куртинце. Как не хватало мне сейчас этих людей! Горуля далеко. А Куртинец?.. Может быть, ему удалось бежать или и он замучен, как сотни его товарищей, в застенках и концентрационных лагерях? Но в душе у меня жила какая-то странная уверенность, что Куртинец жив, что он здесь, в нашем крае.

Мысль разыскать Олексу стала все настойчивей преследовать меня. Наконец я принял решение… Но как осуществить его в это страшное время, когда люди избегали встреч даже со своими близкими друзьями, а малейшее неосторожное слово грозило непоправимой бедой? И все же я решил начать поиски.

Терпеливо, настойчиво, будто ощупью во мраке, я стал нащупывать пути к тому, чтобы узнать что-нибудь о людях, которые были близки с Куртинцом, но – увы! – мне не удавалось напасть на след ни одного из них. Иногда почему-то мерещилось, что старик Лобани мог бы мне тут помочь. Но Лобани уехал из Ужгорода, и я потерял всякую связь с ним. И вот, когда казалось, что все мои попытки напрасны, я вдруг вспомнил лесного объездчика Имре Гевизи, в сторожке которого последний раз виделся с Горулей. Гевизи продолжал свою службу, но уже не на Ужанщине, а в долинном притиссянском лесничестве, недалеко от того места, куда я ездил выплачивать деньги сплавщикам. Он был единственным не исчезнувшим с моего горизонта человеком, связанным в моей памяти с именами Горули и Куртинца. Я решил при первом же удобном случае повидаться с ним.

Объездчик вначале принял меня приветливо, но едва только я осторожно намекнул на цель моего приезда, как он забеспокоился и стал уверять, что ничего и никого не знает, а то, что раньше знал, – так сейчас не такое время, чтобы ему, венгру, вспоминать об этом. Его дело – лес, а до остального он не касается, и господину инженеру лучше тоже забыть, что он когда-то видел в сторожке под Ужом.

Объездчик явно тяготился моим присутствием, и я заторопился уйти.

Гевизи не стал удерживать меня, но вышел со мной, чтобы проводить через кукурузное поле.

– Ах, господин инженер, – сетовал он дорогой, отклоняя нависшие над тропой листья кукурузы, – как легко ни за что ни про что пропасть человеку! Ну мало ли чего взбредет кому в голову, а ты за это отвечай!

– Не беспокойтесь, Гевизи, – с досадой прервал я объездчика, – я не донесу на вас.

Он остановился, что-то дрогнуло в его лице.

– Я совсем не к тому, – смущенно пробормотал он. – Я никогда не сомневался… Если бы только в моих силах было помочь, уж верьте мне…

Я промолчал.

– А разве господин инженер в последнее время где-нибудь видел господина Куртинца? – неожиданно спросил Гевизи, испытующе глядя на меня.

Я насторожился.

– Нет, не видел. А что?

– А я думал, вы его где-нибудь тут встретили, – с облегчением, как мне показалось, произнес Гевизи и тут же стал торопливо прощаться со мной.

Через минуту каждый из нас уже шагал своей дорогой.

Последняя надежда что-либо узнать о Куртинце рухнула.