Текст книги "«Свет ты наш, Верховина…»"

Автор книги: Матвей Тевелев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц)

25

Как ни противился Матлах, а пришлось ему уступить врачам. Он бы поупрямился и дальше в надежде, что, может, обойдется без лечения, если бы, проснувшись однажды утром, не почувствовал, что ноги совсем не повинуются ему. Матлах испугался и стал звать на помощь.

Врачи предложили срочно ехать в Прагу, и он согласился.

Меня в этот день в Ужгороде не было. Я выехал в Мукачево, где должен был встретиться и переговорить с доверенным лицом Матлаха о будущем строительстве фермы.

Когда я вернулся, дверь мне открыл Чонка.

– Где ты пропадаешь? – накинулся он на меня. – Матлах тебя разыскивает. Скорее на вокзал!

– Почему на вокзал? – удивился я.

– Как, ты не знаешь?! – воскликнул Чонка. – Твой шеф уезжает в Прагу. Полчаса назад приходил его отпрыск и велел передать, что пан Матлах ждет тебя уже на вокзале.

Матлаха я нашел на платформе, он сидел там на раскладном стуле. Ноги его были закутаны в черный мохнатый самотканный платок, какие носят у нас женщины в низинных селах вместо зимней верхней одежды. У ног лежала старая верховинская тайстра. Провожатых было двое: сын и Сабо.

Матлах был угрюм и сосредоточен.

– Приходится ехать, пане Белинец, черт бы их взял всех! – произнес он, когда я подошел к нему. – Думал, обойдется и так… Вы сгадайте, сколько грошей пропадет из-за этих проклятых! Ну, что вы там, в Мукачеве, успели?

Я подробно рассказал о своей поездке.

– Вот и добре, – оживился Матлах, – пробуйте сами, пане Белинец. А время без меня не теряйте. Что только нужно, делайте. Я для вас и гроши приготовил, вот, пойдите в сторонку и пересчитайте, я уже считал.

Как и в прошлый раз в гостинице, он расстегнул ворот сорочки и извлек из бычьего пузыря завернутую в бумагу пачку денег.

– Зачем мне считать, – сказал я, – если вы сосчитали?

– Нет, уж сосчитайте, – запротестовал Матлах. – Гроши любят, когда их лишний раз пальчиками перевернут. А потом вот здесь, на этом листочке, и расписочку дадите, сколько получили.

Я сосчитал деньги, затем написал на листке расписку. Матлах прочитал ее, шевеля губами, спрятал в бычий пузырь и застегнул ворот сорочки.

– Вот и начало, – произнес он. – Если бы не мои ноги, у нас бы дело быстрее пошло… Вернусь, сам буду с вами фермой заниматься. Я вон чув, Батя и теперь сам везде нос сует: хозяин!.. На обратной дороге в Злин заеду, надо поглядеть, как у него там дело крутится, может и для себя я какую-нибудь пользу подмечу… С сапожника начал, а вон куда вышел!..

Платформа между тем заполнилась пассажирами. Подали состав. На вагонных подножках стояли проводники в каскетках. Людские голоса смешались с визгом колес багажных тележек и предостерегающими окриками носильщиков.

– Пора и нам, – произнес Матлах и начал прощаться.

– Поднимай, Андрею, – приказал Матлах сыну.

К моему изумлению, Андрей без всякого усилия, словно то был не человек, а узел с тряпьем, поднял Матлаха и понес его.

Сабо подобрал стул, тайстру и поспешил следом за Матлахом.

– Нет, нет, пане Белинец, вы просто родились в сорочке, мы все так рады за вас! Бедненький, сколько вам пришлось перетерпеть! Ах, не говорите, не говорите, как это ужасно быть оклеветанным! Я так переживала за вас, но все время твердила Василю, что в конце концов правда восторжествует и вы будете вознаграждены. Вот видите, так и случилось. Отец говорит, что лучшей службы, чем у пана Матлаха, не надо и желать. Как мы все рады!

Это разливается соловьем Юлия. Столкнувшись со мной в садике на дворе, она зазвала меня в дом и вот уж бог весть сколько времени рассыпается в комплиментах мне и бурно выражает свою радость по поводу того, что я получил службу у Матлаха.

Мне стыдно за себя, стыдно за Юлию. Краешком глаза я слежу за Ружаной. Она стоит спиной ко мне у окна, в дальнем, скрытом полумраком конце столовой. Понимает ли она мое состояние?

За дверью раздается глухой стук и спасительный детский плач. Юлия срывается с места и бежит в соседнюю комнату.

Ружана быстро оборачивается и подходит ко мне. По лицу я вижу, что ей тяжело и стыдно.

– Уйдемте, пане Белинец, – просит Ружана.

– Куда?

– Куда хотите, но уйдемте.

– Бродить по городу, хорошо?

– Все равно.

Небо в звездах. Легкий морозец. Время еще не позднее, а улицы уже пустынны. Только в завешенных полотняными шторами окнах домов светятся огни.

И чем дальше уходим мы от дома Лембеев, тем легче становится на душе, словно там, позади, вместе с Юлией осталось все тяготившее меня.

И так мы идем долго и молча.

А улицы ведут нас в гору, все в гору, мимо церкви, по Цегольнянской. Гравий шуршит и щелкает под ногами. Вот развилка. Мы сворачиваем вправо. Подъем становится все круче.

– Что это за улица, Ружана?

– Кажется, Высокая.

Дома, отделенные садами, стоят здесь только с левой стороны: направо сразу под крутой уклон тянутся виноградники. Мы всходим на самый гребень улицы, и перед нами внизу весь город. С высоты кажется, что горят его огни неярко, и не горят, а теплятся. Кто-то рассыпал их, как зерна, среди темноты притиссянской равнины, и они жмутся друг к другу, только одиночки ушли далеко в ночной простор, к переливающейся на горизонте жемчужной ниточке Чопа.

– Зачем мы пришли сюда? – спрашивает Ружана.

– Здесь высоко. Люди любят высоту.

– Разве? – не то удивленно, не то задумчиво говорит Ружана. – Мне почему-то кажется, пане Белинец, что вы вообще высокого мнения о людях.

– Только не о себе, – говорю я печально. – Но на свете есть много по-настоящему хороших людей. Разве вы не согласны со мной?

– Я никогда не задумывалась над этим, – ответила Ружана. – Я только помню: в детстве мне пришлось идти с матерью через кладбище ночью, и я страшно трусила. «Чего ты боишься? – смеялась надо мной мать. – Бояться надо живых: они готовы перегрызть друг другу горло, а мертвецов бояться не стоит, они самые порядочные люди».

– И с тех пор вы перестали бояться мертвецов?

– С тех пор я начала бояться и живых.

– И меня в том числе?

– Вас? – Ружана делает паузу и, заглянув мне в глаза, поводит головой. – Вас – нет…

Несмело впервые я беру Ружану под руку. Ружана на мгновение задерживает дыхание, словно перед неожиданно возникшим распутьем, и вдруг доверчиво прижимается к моей руке. И это доверчивое ее движение красноречивее всех слов, оно наполняет меня неизъяснимой, тихой радостью, сознанием, что с моей жизнью готова слиться жизнь еще одного существа, дороже которого нет для меня теперь никого.

Выбившиеся из-под шапочки волосы Ружаны касаются моей щеки. Я целую их осторожно, боясь хоть чем-нибудь осквернить светлую эту минуту.

– Не надо, – просит Ружана, – не надо, Иванку, увидят.

– Кто?

– Хотя бы вот они, звезды, – улыбается Ружана.

– Звезды? Они уже привыкли к этому, – произношу я с ответной улыбкой. – Сколько сейчас в мире таких, как мы, и скольких эти звезды видели до нас, и скольких еще увидят после!

– А мне кажется, Иванку, что мы одни, что других нет и не было… И ничего я больше не хочу, – уже шепотом продолжает Ружана, – кроме одного: всегда быть вместе, вот так, как сейчас, всегда…

– И во всем, – добавляю я.

Ружана делает движение.

– А разве любовь, то, что мы… любим друг друга, еще не все?

– Очень много, но не все, – отвечаю я.

– Для вас, – печально произносит Ружана. – У вас, должно быть, бездонное сердце, Иванку.

– Это хорошо или плохо?

– Не знаю. Но люди с таким сердцем сами бывают несчастливы. А я хочу счастья для нас, – ведь это так немного, правда?

– Не больше того, чего хотят все люди.

– Вы опять о всех, – укоризненно вздыхает Ружана. – Ну что же, я и на это согласна. Видите, какая я покорная.

– Ружана, милая… – я целую ее руки, заглядываю в глаза, и они опять светят мне мягким, ласковым светом.

26

Зима прошла в разъездах, закупках семян, составлении рационов для скота, разбивке матлаховской земли для предстоящих посевов.

Матлах очень быстро вернулся из Праги. Пражские профессора с их противоречивыми советами и мало обнадеживающими обещаниями раздражали его не менее, чем ужгородские врачи. Одна мысль, что придется лечиться бог знает какой срок и сколько крон может вылететь в трубу как раз тогда, когда он, Матлах, затеял такое огромное дело, приводила его в тупое бешенство. Страсть к наживе была сильнее физического недуга. Он не выдержал и бежал из Праги. Он так мне и заявил: «Сбежал».

Я жил то в Верецках, где временно стоял матлаховский скот, то в Мукачеве.

С Ружаной мы виделись редко, только в те дни, когда я наезжал в Ужгород. Она была теперь для меня единственным светлым огоньком, к которому я тянулся. И стоило только увидеть ее, услышать ее голос, как мне начинало казаться, что нет больше ни горечи, ни Матлаха, ни лжи, ни Лещецкого, есть только Ружана и наша любовь, данная мне судьбой как награда за все то тяжелое и несправедливое, что выпало на мою долю.

Для старого Лембея вовсе не явилось неожиданностью, когда однажды я постучался в его комнату и попросил уделить мне несколько минут.

Он величественно согласился, и пока я говорил, его оловянные глаза, не моргая, разглядывали меня в упор, словно видели впервые.

– Все это хорошо, – пробурчал он, когда я кончил говорить, – но за Ружаной, имейте в виду, я не даю ничего.

– А мне и не надо! – воскликнул я. – Кроме самой Ружаны, мне ничего не надо.

– Это вам не надо, – сердито сказал старик, – а мне, пане Белинец, надо, чтобы моя дочь жила обеспеченно. На одной вашей – как это? – любви далеко не уедешь. А что вы можете предъявить?

– Капитала у меня нет, – сказал я, глядя прямо в глаза Лембею, – но я работаю. А счастливо можно жить и без…

– Нет уж, нет уж, – перебил меня старик, – я больше вашего знаю, что такое счастье. Обеспечьте себя прилично, а тогда пожалуйста. Когда я брал жену, у меня своя крыша была над головой. Вот так, пане Белинец. Вот когда обзаведетесь своей, тогда милости прошу. – Ив знак того, что разговор окончен, он, кряхтя, поднялся с кресла.

Ружана ждала меня на половине Чонки. Сидя посреди комнаты на полу, она строила домик из крашеных кубиков. Двухлетний сын Чонки, очень похожий на отца, заложив руки назад, сосредоточенно следил за ее работой.

Едва я приоткрыл дверь, Ружана быстро поднялась, и кубики с тупым стуком рассыпались по коврику.

Я пытался придать своему лицу спокойное выражение, но, видимо, Ружана угадала все с первого взгляда.

– Этого надо было ожидать, – удрученно сказала она, выслушав мой рассказ о разговоре с отцом. – Боже мой, когда все это кончится?

Целый день до моего отъезда Ружана просидела, запершись у себя, и когда вышла попрощаться со мной, глаза у нее были запавшие и сухие.

– Что ты решил? – спросила она едва слышно.

Это впервые произнесенное «ты» окрылило меня, удесятерило мою решимость.

– Мы должны быть вместе, Ружана.

– Да, Иванку, вместе, что бы там ни было!

27

Весной в десяти километрах от Студеницы застучали плотничьи топоры. Матлах строил скотный двор своей первой фермы.

Селяне из Студеницы и дальних сел были наняты на сезон. Их белые холщовые рубахи мелькали тут и там по горным склонам, а новые группы селян все шли и шли на матлаховский двор просить работы.

Наймаки вспахивали целину, рыли отводные канавы для дождевой воды, высаживали по гребням вдоль оврагов кусты орешника, и с каждым днем все явственней и явственней выступали контуры полей, на которых чередование посевов должно было стать теперь строгим законом.

Матлаха снедало нетерпение, ему не сиделось на месте. Запряженная сытой парой бричка каждый день появлялась на дороге вблизи полей. Он останавливал лошадей за поворотом у Лесничего моста, откуда видна была большая часть его земли, и бывало по часу не сводил с нее прищуренного, все вбирающего в себя взгляда.

– Добро, пане Белинец, – говорил обычно Матлах. – Добро, а мало!

– Чего же мало, пане Матлах?

– Сами разве не знаете? Всего! И скота и земли.

– На пятьдесят голов скота земли достаточно.

– Знаю! – раздражался Матлах. – А если я еще скота добавлю, тогда что?

– Тогда, конечно, – соглашался я, – земли не хватит.

– Вот про то и говорить надо, что не хватит, а не про то, что есть. Я только начал, а уж если начал, то меня не остановишь!

Иногда мне приходилось бывать под Верецками на летнем пастбище. Тридцать отборных коров паслись под присмотром – кого бы вы думали? – Семена Рущака!

Семен! Ты ли это, Семен? Что же тебя, хозяина, так крепко цеплявшегося за свой клочок земли, привело на Матлахов двор? Какая сила толкнула тебя в толпу измученных нуждой и безземельем?

Спроси я так – и ответил бы мне Семен:

«Иванку, друже мой, ты же знаешь мою силу. Думаешь, Иванку, у меня ума бы не хватило договориться с паном нотарем и прибрать к своим рукам землю жинкиных братков? Или тенгерицей торговать? Или, если уж на то пошло, мельницу поставить? Я бы ее своими руками сложил. Все мог бы, Иванку, да не смог. Совесть, ох, эта совесть!.. Стоял я посередь белого света и глядел во все стороны – к чему бы мне свою силу приложить? Билась она во мне, в руках, в сердце, – не удержать, но куда ни пусти ее, непременно через чужую беду надо переступить!

Получили письмо, что жинкины братья возвращаются. Пан нотарь встретил меня и говорит: «Ну что, Рущак, за тобою слово – скажешь его, я такие бумаги выправлю, что не видать твоим шурякам земли. Решай, пока не поздно!»

Мне бы, может, зажмуриться и пройти сквозь то. Матлах вон и не через такое проходит и даже глаза не жмурит… Не пошел, не мог, Иванку…

Было и такое. Сиротскую землю продавал экзекутор за долги. У меня и гроши были, чтобы ее купить. Жена твердит: «Купим, греха в том нет. Все равно экзекутор ее продаст, и на сиротские слезы не посмотрит». Даже сама Василиха, чья земля была, приходила до нашей хаты. «Купи, говорит, Семен. Лучше пусть тебе достанется, чем Матлаху». Не купил. Рука не поднялась. Матлах купил.

Я потом сам чув, как люди про меня в корчме говорили: «Совестливый, а дурак».

Приехали жинкины браты. Отдал я их землю и стал биться на своем клаптике, – да чего на клаптике побьешься? Пошел чужой скот пасти на полонину. Вот вся моя жизнь, Иванку…»

От Семена я узнал, как живется Горуле, и через Семена я стал посылать в Студеницу деньги. Деньги эти по моей просьбе тайком от Горули Рущак передавал Гафии, потому что, зная характер Горули, я опасался, что тот может вернуть присланное обратно.

Семен стал угрюмым, нелюдимым, он и с хозяином разговаривал насупясь, нехотя, но работал хорошо и с нетерпением бывало ждал моих приездов, чтобы поделиться своими наблюдениями и выведать у меня еще что-нибудь про уход за скотом.

Стадо под присмотром Семена набрало силу. Медлительные швицкие красавицы, казалось, были полны молока, и Матлах, который недолюбливал Семена и относился к нему с какой-то опаской, возможно и не без оснований, вынужден был ставить его в пример другим. Но от меня не ускользнуло, как болезненно воспринимал эту похвалу Семен. И только однажды он снова, как и в былые годы, разоткровенничался со мной.

Один из моих приездов на пастбище совпал с троицыным днем. В этот день пастухи убирают свои колыбы зеленью, а овчары даже умудряются привязать зеленые веточки к рогам баранов.

По случаю праздника я прихватил из села бутылку сливовицы.

Как обычно, Семен водил меня по стаду от коровы к корове, хваля одну, сетуя на другую и восторгаясь третьей. Он знал не только их клички, но хорошо помнил вес и удой каждой из них.

После обхода стада мы сели за обычный скудный пастушеский обед.

Выпитая сливовица не развеселила Семена, наоборот, сделала его еще более угрюмым.

– Люди думают, я перед Матлахом выслуживаюсь, – заговорил он. – Ты скажи, Иванку, так ведь думают, а?

– Никто так не думает, – попытался я успокоить Семена.

– Нет, врешь, – упрямо замотал он захмелевшей головой. – Я знаю, что про меня говорят, зна-аю: «Семен Рущак не за страх, а за совесть Матлаху служит…» Так! А того никто не разумеет, что у Семена душа рвется. Скажи ты сам, Иванку: ну як я можу добрые руки к такой красоте не приложить? – И он перевел ласковый взгляд на пасущееся невдалеке стадо. – Вон, видишь, Мица… Мица, красавица моя!

Одна из коров, услыхав свою кличку, подняла небольшую красивую голову и перестала жевать.

– Ты про ту Мицу, – продолжал Семен, – говорил, что больше двадцати литров с нее не взять. Говорил?

– Да, кажется, говорил.

– А я за ней як за малой дитиной стал ходить – и взял тридцать, каждый день тридцать! И возьму еще больше. Плюнуть бы мне и не пытаться, а не могу… Ах, бог ты мой! – И он поморщился, будто от физической боли.

Говорил Семен, а мне казалось, что я прислушиваюсь к себе, что это звучит мой, а не его голос.

– Хочешь, я Матлаха убью? – внезапно спросил Семен. – Чего испугался? Слепней же бьют, чтобы они крови не сосали? Бьют… А вчера здесь Горуля был.

– Что он здесь делал? – встрепенулся я.

– Он? Гостил, – хитро подмигнул Семен. – Он теперь по всей Верховине в гости ходит. Придет, с людьми поговорит, газету почитает… – И вдруг, точно потеряв, как бывает с охмелевшими людьми, нить своей мысли, попросил: – Давай запоем что-нибудь, Иванку. – И, не дожидаясь ответа, затянул негромко:

 
Верховино, свитку ты наш,
Гей, як у тебе тут мило…
 

Я стал вторить ему, прикрыв глаза.

На пастбище я собирался пробыть до следующего дня, но перед самым вечером неожиданно, как всегда, нагрянул Матлах и, узнав, что я здесь, потеснился на своей тележке и увез меня с собой. Целый день гулял Матлах на свадьбе у сына сельского старосты из Верецков и теперь был весел, оживлен, и от него разило вином.

Надвигались сумерки. Дорога была витая, горная, с резкими поворотами, но, несмотря на это, Матлах то и дело покрикивал на кучера:

– Шибче! Не с похорон, слава богови, едем!

Кучер подстегивал и без того резвых коней, и кони несли тележку с такой быстротой, что дух захватывало.

– Э, и свадьба была, пане Белинец! – сказал Матлах, хватаясь на повороте за колеса притороченного к задку кресла, которое он постоянно возил с собой. – Красно погуляли! – И, дохнув на меня винным перегаром, вдруг спросил: – А вашу когда играть будем? Чув, добрую дивчину нашли себе? Да у вас чтось с ее батьком, старым Лембеем, не выходит?

– От кого вы это слыхали? – спросил я, неприятно удивленный такой осведомленностью Матлаха.

– Чув, чув, – проговорил Матлах, – не все ли равно от кого? Ну, пан превелебный Новак – мой знакомый, он и говорил… А может, сбрехнул святой отец?

– Нет, – вынужденно признался я, – это правда.

Матлах откинулся назад и усмехнулся.

– Э-э-э, и дурной ваш Лембей, матери его черт! Гроши у моего, матлаховского, инженера подсчитывать! Виданное ли это дело! Да мы старого дурня со всеми потрохами можем купить! – взмахнул руками Матлах. – И купим! Я своего инженера в обиду не дам. Что тому Лембею понадобилось? – Он нагнулся ко мне и заговорщицки подмигнул: – Говорите, пане Белинец, что ему понадобилось, хижа? Поставим хижу! Выбирайте участок, зовите мастеров. Батя вон своим инженерам дома в Злине ставит. А я что, не могу, по-вашему? Батя – в Злине, а я – в Ужгороде!

Спьяну Матлах расхвастался безудержно. Речь его становилась все бессвязней. Наконец голова его свесилась набок, и он захрапел.

На следующий день, протрезвившись, Матлах позвал меня к себе.

– Седайте, пане Белинец, – сказал он, – будем ваше дело до конца решать.

– Мое? – удивился я. – О каком деле вы говорите?

– О вчерашнем.

Я продолжал недоумевать: ничего, кроме пьяного бахвальства, не приходило мне на память.

Матлах самодовольно рассмеялся.

– Я пьяный был – да помню, а вы трезвый – и забыли… Ну ладно. – Он перестал смеяться. – Я того дозволить не могу, чтобы у моего инженера свое дело не ладилось. Зря вы мне сами сразу не сказали, нехорошо. Уж если я вам не помогу, своему человеку, от кого тогда помощи ждать?.. Так вот слухайте. Со старым Лембеем я сам поговорю, как в Ужгород приеду, а дом будем строить, и гроши в задаток за него я внесу строительной фирме за вас, как за своего служащего, а там уж буду из вашего жалованья половинку удерживать каждый месяц…

Все это было совершенно неожиданно. И хотя помощь, предложенная Матлахом, уничтожала теперь все препятствия на пути к нашему с Ружаной семейному счастью, я принял эту помощь без всякой радости. Я понимал, что Матлах стремится привязать меня к себе, приобрести в собственность, так же как приобретает он в собственность дорогой рабочий скот. Было что-то мучительное, пугающее в этой липкой паутине зависимости от чужой, ненавистной воли.

28

«Все для счастья!

Добротно, модерно, быстро!

Англичане говорят:

«Мой дом – моя крепость».

Мы согласны с англичанами.

Все призрачно и обманчиво в мире, господа: успех, политика, предприятие; вечно лишь одно – стремление человека к покою и благоустроенному гнезду. Здесь он находит забвение и отдых в кругу своей семьи; здесь ему ничего не мешает быть самим собой. Рушатся государства, уходят в отставку правительства – вам нет до этого дела. У вас свой дом, своя крепость.

Господа адвокаты, врачи, профессора гимназий, все желающие! Строительная контора братьев Колена, Ужгород, всегда к вашим услугам.

Наимодернейшая архитектура и планировка! Наилучшее оборудование!»

Адвокаты, врачи, профессора гимназий, инженеры находили в своих ящиках для писем эти отпечатанные на меловой бумаге, иллюстрированные проспекты.

И мы с Ружаной перелистываем страницы проспекта услужливых братьев Колена, после того как в нотариальной конторе скрепили заключенное между мной и Матлахом соглашение.

А Ружана словно преобразилась: из молчаливой, замкнутой, какой была последнее время даже со мной, вдруг сделалась она общительной, деятельной и какой-то важно-озабоченной. Она, видимо, искренне была убеждена, что путь к нашему счастью и в самом деле лежал через строительную контору братьев Колена.

Я уступил Ружане право выбирать план дома по ее вкусу. Она сама вела переговоры о земельном участке, договаривалась с конторой о постройке. Действовала она энергично; почувствовав скорое избавление от домашнего гнета, Ружана стремилась изо всех сил приблизить этот счастливый миг. Одно только огорчало и даже злило ее: мое безразличное, а иногда даже неприязненное отношение ко всему, что касалось постройки дома.

Первым, по настоянию Ружаны, в день закладки фундамента границу участка переступил пан превелебный Новак.

С месяц тому назад Новак возвратился из поездки в Рим, где он, как говорили, был милостиво принят самим святейшим папой и получил от него благословение. Это последнее обстоятельство еще больше возвысило пана превелебного в глазах его прихожан, хотя никто из них не знал, на что именно благословил Новака святейший.

Шурша сутаной, худой, сутулый Новак медленно обошел вырытый котлован, творя на каждом углу молитву. За паном превелебным Сабо катил в кресле на колесах Матлаха. За ними шла Ружана, я, старый Лембей, успевший где-то выпить Чонка с женой и несколько приглашенных.

Когда церемония закладки была закончена и каменщик, приняв из рук Ружаны камень, вложил его в одном из углов котлована, Ружана обнесла гостей вином. Пан превелебный взял свой бокал и, держа его ладонями, как чашу, произнес:

– Отче всевышний, всемилостивый и всемогущий, ниспошли мир и благоденствие дому сему, огради взошедших под его кров от гордыни и дьявольских смущений. Да пребудет в их душах смирение и вера в благо ниспосланных тобою на землю испытаний.

– Аминь, – торопливо сказал Чонка и поднес бокал к губам, но негодующий взгляд Юлии остановил его, и он, вздохнув, нехотя опустил бокал.

Все сделали вид, что ничего не заметили, а Новак, выдержав паузу, продолжал, обращаясь ко мне:

– В трудное время дарована нам жизнь. Люди по наущению врага человеческого отговариваются от святой церкви, проповедуют ложное учение, сеют раздор и насилие, нашептывают, что человек всемогущ. А человек слаб, немощен, и тело его – лишь временное вместилище души, как земная жизнь – мгновение перед жизнью вечной в царствии небесном. Дом воздвигаемый пусть будет вам убежищем от суеты, твердью среди бушующего моря.

Я слушал пана превелебного и ловил себя на мысли: «Как, в сущности, все это похоже на рекламу братьев Колена!.. Уж не отец ли Новак был ее автором?»

Взглянул на Ружану. Она стояла справа от Новака, полная сосредоточенного внимания, но по какому-то особому выражению ее лица я понял, что она только притворяется, что слушает, а на самом деле вся погружена в мысли о своем будущем счастье.

И вдруг я мысленно представил Ружану и себя не здесь, а в Студенице, у Горулиной хаты, и рядом с нами были не пан превелебный Новак, не Юлия и не Матлах, а Горуля с Гафией… И так неудержимо потянуло меня к ним, к этим близким мне людям, с такой остротой я почувствовал, как дорог мне Горуля, а все, что окружало меня сейчас, казалось теперь еще более ненужным, стыдным и жалким.

Когда отец духовный кончил речь, послышались поздравления. За первым выпитым бокалом последовал другой, третий.

Ружана была особенно оживлена. «Посмотри, как все чудесно, – говорил ее взгляд, когда наши глаза встречались, – как все хорошо! Нужно ли желать большего?»

Но будь Ружана в состоянии сейчас читать у меня в душе, она бы поняла, что меня нет здесь, что мои мысли далеко-далеко отсюда.