Текст книги "«Свет ты наш, Верховина…»"

Автор книги: Матвей Тевелев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 30 страниц)

32

В Студеницу я приехал утром.

Я не представлял себе еще, чтό мне следует делать. Хорошо зная Матлаха, я понимал, что он вряд ли откажется от задуманного. В своей жажде наживы он не остановится и перед преступлением.

Однако прежде всего я решил повидаться с ним и выведать его дальнейшие планы.

Вопреки ожиданиям я застал Матлаха в ровном и, я бы даже сказал, в хорошем расположении духа. Он только что кончил завтракать. Ел он, как обычно, один, я никогда не видел его за столом в обществе жены или сына; и пища всегда была одна и та же: кабанье сало и кислое молоко; кислое молоко он не любил, но, услыхав от кого-то, что если есть простоквашу ежедневно, человек может протянуть до ста лет, ел ее регулярно и помногу.

Разговор вертелся вокруг удачной покупки скота, планов на зиму и предстоящей нашей совместной поездки в Ужгород, где Матлах намеревался купить оборудование для небольшого поначалу маслозавода, но о том, что произошло за время моего отсутствия, не было сказано ни слова. И не мог я понять: то ли ему не хочется говорить об этом, то ли он не придает этому никакого значения? Только когда обо всем уже было переговорено, Матлах вдруг сказал:

– Скоро, пане Белинец, еще землицы к ферме прирежем.

– Чьей земли, пане Матлах?

– Как чьей, моей!

– Вы хотели сказать, селянской?

Матлах прищурился.

– Была селянская, а теперь моя. Глупые люди!.. В Ужгород ходоки пошли. Ох, и глупы же!..

Но почему люди глупые, Матлах не успел объяснить. С улицы донеслись шум мотора и крики ребятишек.

Я посмотрел в окно. Перед воротами остановилась синяя легковая машина.

– Кто там? – недовольно спросил Матлах, разворачивая по комнате коляску.

Дверца машины открылась, и из нее вылез, отряхиваясь и разминая ноги, мужчина с оплывшим лицом.

– Лещецкий, – сказал я.

Матлах нахмурился.

– Лещецкий? Что его принесло?

Я с досадой отошел от окна и взялся за шляпу. Матлах заметил мое движение и вдруг сказал:

– Нет уж, пане Белинец, вы оставайтесь. Я с ним секретничать не собираюсь.

И по тону, с каким произнес это Матлах, я понял, что он догадывается, зачем приехал Лещецкий, и что мое присутствие может избавить Матлаха от какого-то нежелательного ему разговора.

В коридоре раздался голос: «Дома?»

Дверь в комнату распахнулась, и вошел Лещецкий.

– Э, Михайле! – воскликнул Матлах.

– Слава Иисусу! – произнес Лещецкий по обычаю.

– Слава навеки!

Лещецкий отложил воротник пальто и быстрым взглядом окинул комнату. Взгляд его на какую-то долю секунды задержался на мне.

– А вы разве не знакомы? – хитро, сдерживая улыбку, спросил Лещецкого Матлах. – Это пан Белинец, а то пан депутат Михайло Лещецкий. Прошу знакомиться. Ну, а теперь сидайте, Михайле, сидайте и рассказывайте: что у вас там в городе доброго?

– Что доброго? – сказал Лещецкий, усаживаясь на стул. – Все по-старому: в трудах и заботах…

– По апостольски, значит? Это зачтется.

– И на том спасибо, – в тон Матлаху проговорил Лещецкий, приглаживая ладонями виски.

– А какие же это заботы, пане Михайле, подняли вас в дальнюю дорогу? – спросил Матлах, хотя задавать такой вопрос никак не подобало гостеприимному хозяину.

– Одна забота, – ответил Лещецкий, – о вас.

– Обо мне!.. Ну и шутник же вы!

– Дозвольте вас спросить, пане Матлах… – проговорил Лещецкий, но, взглянув на меня, осекся.

Матлах перехватил его взгляд.

– Спрашивайте, спрашивайте, я человек прямой. У меня нет от пана Белинца секретов.

– Дело ваше, – пожал плечами Лещецкий. – Так вот, прошу вас сказать: что тут у вас произошло такое?

– А что произошло? Не знаю.

И Матлах сделал наивные глаза.

– Так-таки и не знаете? – рассердился Лещецкий. – А народ ходоков в Ужгород шлет, и вот даже в газетах пишут…

С этими словами Лещецкий вытащил из кармана газету, развернул ее и подал Матлаху. Передо мной мелькнули знакомый заголовок и знакомая фотография на первой полосе.

– Уже и напечатали! – вырвалось у Матлаха. – Мою собственную землю беру, а они пишут: грабеж!.. Кто это писал? Кто он такой, Олекса Куртинец? – И вдруг, видимо почувствовав, что чем-то принижает себя перед Лещецким и передо мной, раскатисто захохотал. – Хорошо пишет! Зубаст, зубаст этот Куртинец! У нас, у аграров, таких нет. – Потрясая газетой, он всем корпусом подался к Лещецкому. – Смело ведь пишет, а? Но не понимает того, что и я не из пужливых. Меня тронут – всю державу тронут! А у вас смелости нема, испугались! Ведь с испугу приехал? – неожиданно переходя на «ты», спросил Матлах.

– Думайте как хотите, – произнес Лещецкий, – но надо считаться с общественным мнением: не в лесу живем.

– А ты и успокой это самое мнение. Я на твое депутатство не зря столько грошей потратил. Не мне тебя учить, Михайле… Только я вот что скажу: избаловали народ. Круче, круче! Не то он на шею сядет, а тогда поздно будет. У нас вон президента с веточкой в руках рисуют, а ему бы, по правде, в руку кнут хороший, а не веточку.

– Но ведь сейчас речь идет о другом, – сказал Лещецкий. – Как-то надо уладить это дело с землей.

– А я что говорю? Должны мне люди? Должны! Я с них долго не спрашивал! Ну, теперь спросил свое. Не могут отдать, пусть суд землю забирает по закону.

– Все это верно, – морщась, согласился Лещецкий, – но нужно повременить. Голод идет. Люди неспокойны. Поговаривают, что коммунисты голодный поход готовят, а тут еще такое дело. Верховина сейчас как лес сухой, того и гляди вспыхнет!

– Это уж ваша забота – глядеть, чтоб не вспыхнуло.

– А потом… и суд, пане Матлах, едва ли в вашу пользу определит. Я уж говорил, советовался. Там ведь долгов только и наберется, что на половину стоимости земли! По закону нельзя…

Вдруг Матлах обернулся ко мне:

– Пане Белинец, может быть, вы отдохнете, пока мы закончим разговор с паном депутатом.

Я принужден был удалиться.

Лещецкий пробыл еще полчаса и укатил из Студеницы, а следом за Лещецким заторопился в Ужгород и Матлах.

Мое предчувствие, что Матлах собирается предпринять какие-то, пока мне еще неизвестные шаги, превратилось в уверенность.

– Пане Матлах, – сказал я, – мне тоже надо быть сегодня в Ужгороде.

– Ну что ж, едемте, – кивнул Матлах. – Заодно уж и маслозавод посмотрим.

33

Не знаю, когда возникло у меня это решение, может быть там, в Воловце, когда старый Федор Скрипка произнес свое: «Бог тебя знает, кто ты есть». Но сейчас оно созрело окончательно. Я понял, что не могу остаться сторонним наблюдателем разыгрывающейся на моих глазах трагедии. Теперь мне нужен был уже не совет, а доброе слово поддержки близкого и участливого ко мне человека. Горули не было… Чонка?.. Что он мог понять в волновавших меня чувствах? Ружана?

Как я обрадовался, увидев ее, спешившую ко мне навстречу! Как дорог мне был радостный блеск ее глаз и смущенная улыбка, с которой она протянула мне обе руки!

– Иванку, как тебя долго не было! Год или больше?

– Всего неделю.

– Неделя! И это ты считаешь не долго?

– Очень долго, но я все это время думал о тебе, и поэтому мне всегда казалось, что мы вместе.

– Тогда я прощаю, – улыбнулась Ружана и повела меня через прихожую в комнаты.

– Наших никого нет дома, – говорила она на ходу, – Василь в банке, а Юлия ушла с детьми… Я так рада, что ты приехал, и так хотелось, чтобы надолго.

– А если совсем?

Ружана остановилась.

– Совсем в Ужгород?

– Может быть, и так, – сказал я.

Она заглянула мне в глаза и, помедлив немного, сказала:

– С тобой что-то случилось.

– Пока еще, пожалуй, нет…

– Нет, что-то случилось, – повторила Ружана уже настойчивее, и в глазах ее появилась тревога.

Я ничего не думал скрывать от нее, наоборот, она была единственным существом, которому я доверял, к которому я шел, чтобы рассказать все, но не так сразу, едва переступив порог дома…

Ружана усадила меня в кресло, а сама села напротив на невысокую мягкую скамеечку.

– Прошу тебя, не скрывай ничего, – произнесла, заглядывая мне в глаза.

И я принялся рассказывать о том, что произошло в Студенице.

Ружана подавленно слушала меня.

– Боже мой, – воскликнула она, когда я кончил, – как жестоко! Неужели нельзя помешать такому преступлению?

– Не знаю, можно ли помешать, – ответил я, – но молчать не могу. Я скажу Матлаху, потребую от него…

– Матлах? – Ружана взяла меня за руку. – Да ведь он не послушает тебя, Иванку!

– Я и не тешу себя такой надеждой… Но тем хуже для него.

На лице Ружаны появился испуг.

– Значит… Значит, ты порвешь с ним?

– Да.

Она растерялась.

– А мы, Иванку?.. Что будете нами? – И, поняв, чем это грозит, рванулась ко мне, прижалась и зашептала с отчаянием: – Ради бога, не делай этого! Не делай ничего такого, что помешает нам быть вместе. Если бы я только могла хоть чем-нибудь помочь этим несчастным людям, но я бессильна, и ты бессилен, и ничего не изменится, если ты уйдешь от Матлаха… Подумай о будущем.

– О нем как раз я и думаю, Ружана, о нашем будущем…

Я молча поднялся со стула. Ружана глядела на меня вопрошающе, с мольбой. И вдруг я понял, что напрасно пришел сюда и напрасно надеялся услышать здесь слово поддержки.

– Почему ты молчишь? Ты сердишься? – дрожащим голосом спросила Ружана. – Но ведь я хочу тебе добра.

– Нет, неправда! – с горечью возразил я. – Ты согласна, чтобы я за наше будущее благополучие заплатил своей совестью. Верю, что тебе жаль тех несчастных, которых гонят с их собственной земли, обрекают на голод, на смерть. Да что толку в такой жалости? Жить дальше так нельзя, Ружана, невозможно!

– А меня тебе не жаль? – горько усмехнулась Ружана. – Ты не должен, не имеешь права жертвовать нашим счастьем.

Я взял шляпу и направился к двери. На пороге я задержался мгновение…

Ружана молчала, не поднимая глаз.

По двору я уже не шел, а почти бежал.

Только у калитки я замедлил шаги и оглянулся в тайной надежде, что Ружана окликнет меня, но этого не случилось…

Матлаха в гостинице не было. Пришлось дожидаться его возвращения в компании Матлаха-младшего, угрюмого, молчаливого детины, которого отец теперь держал за секретаря вместо получившего отставку Сабо.

Помню, как, придя однажды к Матлаху, я был крайне удивлен, что возле него не оказалось его тени.

– Негоже мне его стало дальше держать, – ответил на мой вопрос Матлах. – Я на людях бываю, а он и на человека как-то не похож, – крыса.

– Зачем же было такого брать в секретари? – спросил я.

– Обманулся, – буркнул Матлах и отвел глаза.

Но на самом деле Матлаху трудно было обмануться, он отлично знал, что берет к себе человека мелкого, завистливого, способного из-за своей зависти на все. Однако эта способность Сабо превзошла все ожидания его хозяина. Держать такого при себе становилось неудобным, тем более что не только матлаховские батраки, селяне, я, но и сам Матлах в глубине души с презрением относился к Сабо. И Матлаху пришлось с ним расстаться. Куда девался Сабо, никто так и не знал.

Ждать мне пришлось долго. Вернулся Матлах в гостиницу с сумерками, довольный и возбужденный.

– Ну, Андрию, – сказал он сыну, въезжая на своей коляске из небольшой прихожей в номер, – нехай коммунисты пишут сколько им влезет. Долги приписали в суде. Теперь уже закон мой! Теперь… – И вдруг Матлах осекся, заметив меня. – А-а-а, то вы, пане Белинец? – он сделал круг по комнате. – Ну, ничего, ничего…

Я побелел от негодования. Он видит во мне своего сообщника! Да и как он мог думать иначе о человеке, целиком от него зависящем, знания которого он купил, как покупал вое, что ему было нужно: батрацкие руки, закон, депутата Лещецкого.

– Пане Матлах, – сказал я, еле сдерживая себя, – мне нужно поговорить с вами.

Мой тон и мой вид удивили Матлаха. Он с беспокойством взглянул на меня.

– Послухаю, пане Белинец, что у вас такое.

– Пане Матлах, то, что вы делаете с землей Федора Скрипки, Соляка и других, – это преступление, грабеж! Если вы бога не боитесь, людей побойтесь. Вам люди этого не простят!

Матлах глядел на меня, снисходительно улыбаясь. Минуту назад он опасался, что я сообщу ему о каких– нибудь новых осложнениях или эксцессах в Студенице, и теперь он совершенно успокоился.

– Послушайте, пане Белинец, – сказал Матлах. – Я дело делаю, и еще якое дело! Может, первое у нас в Карпатах. А вы мне говорите: грабеж! Ну добре, я пожалею, так другой на мое место встанет. А меня, думаете, в той Америке, в шахте, кто-нибудь жалел? Жилы тянули, и вытянули бы все до одной, если бы я сам других жалеть не перестал. А как перестал, так мне и удача в руки пришла. Вот как жизнь делается!

– Не жизнь, а нажива, вы хотите сказать.

– Не все одно, что поп, что пан превелебный, – махнул рукой Матлах. – А еще хотите моего совета послушать, пане Белинец?.. Не ваша это забота, как я себе дорожку прокладываю. Вам без той заботы спокойней и легче будет, а меня нехай бог уж судит, а не вы.

– Судить вас, к сожалению, не в моей власти, но в моей власти сказать, что служить я вам не могу и не хочу. Вы гоните людей с земли, а земля эта принадлежит им по праву, сколько бы судов вам ее ни присуждали. Слышите?

– Э-э, вон вы куда! – уставился на меня Матлах. – А зря, правда, что зря… Лучшей службы, чем у меня, вам не найти, да и худую тоже не скоро найдете, походить да попросить придется… Ну, а потом о доме надо было бы подумать, вам ведь еще сколько платить…

Краска прилила к моему лицу, ладони стали горячими и влажными. На миг передо мной предстала Ружана такой, какой я видел ее при закладке дома, но только на миг.

– Это все, что вы можете мне сказать? – спросил я.

– Что же еще? – пожал плечами Матлах. – Скрывать не стану: вы мне нужны, пане Белинец, да земля больше нужна. По человеку плачут день, а по земле – всю жизнь. Я с вами говорю начистоту.

– И я вам отвечаю тем же, – произнес я и поднялся со стула. – Можете искать другого на мое место.

Матлаха передернуло. Короткие пальцы вцепились в ободок колеса кресла.

Я повернулся и пошел к двери.

– А не пожалеете, пане Белинец? – крикнул мне вслед Матлах.

– Нет, не пожалею.

Снимая в полутемной прихожей плащ с вешалки, я слышал, как младший Матлах сказал отцу:

– Уйдет ведь.

– Вернется! – самоуверенно и громко, видимо рассчитывая, что я еще не ушел, ответил Матлах.

– А если не вернется?

– Не может, он по рукам и ногам связанный.

34

…Лестнице, кажется, нет конца. Ступени, ступени, ступени… «…Обувь Бати… Все человечество… Лучшее мыло…» Ах да, это же дверь! Она распахнулась бесшумно. Несколько шагов под аркой отеля Берчини – и предо мной улица.

Продавец каштанов раздувал угли в жаровне. На противоположном углу ужгородские маклеры и дельцы, шушукаясь, совершали свои сделки; какой-то человек, в заштопанном пальто, с поднятым воротником, бесцельно брел по тротуару, заглядывая в витрины магазинов; поравнявшись со мной, он снял шляпу и произнес:

– Может быть, пан не откажет мне?.. Стыдно просить, но что поделаешь…

Я вынул из кармана несколько геллеров и положил их в протянутую руку. Человек поблагодарил и побрел дальше той расслабленной походкой, какой ходят люди, которым некуда идти.

Миновав центр, я очутился на набережной. В домах и на улицах загорались первые огни, и эти огни, речная прохлада, монотонный шум воды подействовали на меня успокаивающе. Мысль заработала четко и последовательно.

Что я должен сейчас делать? Ехать в Студеницу к Горуле, предупредить о сделке Матлаха с судом?.. Но до Студеницы далеко, а ведь каждый день может быть теперь дорог… И тут пронеслась в голове мысль: Куртинец!.. Он жил в Мукачеве, там, где находился в те годы краевой комитет Чехословацкой коммунистической партии, всего в сорока пяти километрах от Ужгорода. Решение созрело мгновенно. Через полтора часа я уже был в Мукачеве, добравшись туда последним автобусом.

Я знал адрес «Рабочего дома», где помещались краевой комитет и редакция «Карпатской правды». Мне не раз случалось проходить мимо одноэтажного здания, на фасаде которого был изображен барельеф рабочего, разбивающего молотом свои оковы.

Сойдя с автобуса, я направился на тихую Интернатскую улицу.

…Мне не повезло.

– Товарища Куртинца нет, – сказала, окинув меня внимательным взглядом, худенькая черноволосая женщина с молодым, милым и утомленным лицом. Она вышла ко мне из соседней комнаты, откуда доносились скороговорка пишущей машинки и неторопливый диктующий басок.

– Но мне необходимо его видеть! Это очень важно!

– Непременно его самого?

– Да, непременно!

Женщина замялась.

– Он нездоров, – сказала она, – лежит дома. Но, простите, кто его спрашивает?

– Я назвал себя.

– Белинец… – повторила она. И вдруг, видимо, припомнила что-то: – Постойте-ка, Студеница… Го– руля?..

– Да, да, Горуля! – подхватил я обрадованно. – Но я не от Горули, а пана Куртинца мне необходимо видеть сейчас же по очень важному делу.

Женщина задумалась, заглянула в дверь, ведущую в соседнюю комнату, и сказала:

– Подождите меня, пожалуйста.

Вернулась она минуты через три уже в пальто и берете.

– Идемте, пане Белинец, я отведу вас к Куртинцу, – просто сказала она и пошла к двери, застегивая на ходу перчатку.

Идти пришлось через весь город. Горели фонари. Улицы были малолюдны. На стенах домов, как и в Ужгороде, тут и там белели листовки: «Фашизм – это война. Долой фашизм!»

Многие листовки оказались сорванными, словно кто-то начисто пытался их соскоблить. Это были следы незримой борьбы на стенах, упорной, заставляющей настораживаться.

Наконец моя спутница остановилась у подъезда трехэтажного дома и сказала:

– Здесь.

Поднявшись на второй этаж, женщина вынула из сумочки ключ и отперла дверь одной из квартир. Щелкнул выключатель, и мы очутились в небольшой прихожей. В ту же минуту туда вбежали двое мальчиков.

– Ма пришла! Ма пришла! – притопывая, кричали они. Они не обращали на меня никакого внимания и, обхватив мою спутницу с двух сторон, уткнулись в ее пальто.

– Подождите, ну, подождите! Дайте раздеться! – уговаривала мать, но не пошевельнулась, чтобы освободиться из объятий мальчиков. Один из них, лет семи, был похож на нее – такой же черноволосый и большеглазый; второй, года на три моложе, неповоротливый, светлоголовый крепыш, уже сейчас чем-то напоминал Куртинца.

– Ма, ты уже совсем пришла, да? – суетились дети вокруг матери.

– Нет еще, не совсем. Мне надо вернуться…

– Анночко, – раздалось из полуоткрытой двери, – ты, кажется, не одна?

– Нет, не одна, Олексо. Можно к тебе?

Мы вошли в небольшую, заставленную книгами комнату. В глубине ее, близ стола, заваленного рукописями и гранками, полулежал, укрывшись пальто, Куртинец. Несколько лет назад, во время крупной забастовки, жандармы открыли огонь по бастующим и Куртинца тяжело ранили. От смерти его спасли, но рана временами открывалась и причиняла ему немалые страдания. Вот и сейчас она снова напомнила о себе.

Когда мы вошли в комнату, Куртинец заслонил глаза от света и долго всматривался в мое лицо. Я никак не думал, что он узнает меня: виделись мы с ним только однажды, и с тех пор прошло немало времени.

– Кажется, пан Белинец? – наконец произнес он.

– Да, пане Куртинец, у вас хорошая память.

– Пока не жалуюсь, – улыбнулся он, протягивая мне руку, – а что будет дальше, не знаю. Может быть, наука дойдет и до того, что люди стареть перестанут. Я ведь очень верю в науку.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила пани Куртинец, присаживаясь на краешек дивана. – Тебе, кажется, лучше?

– Гораздо лучше, – поторопился согласиться Куртинец, не сводя с меня глаз, в которых я читал и вопрос, и удивление, и беспокойство. Он подтянул поближе кресло и пригласил меня сесть. – Рад вас видеть, пан Белинец, и не примите это, пожалуйста, за простую любезность. А на нездоровье мое не обращайте внимания.

– Мне сказали, что вы больны, – проговорил я, – но я не знал никого другого, к кому нужно обратиться.

Лицо Куртинца приняло настороженное выражение.

– Что случилось?

Я принялся сбивчиво рассказывать. Несколько раз Куртинец прерывал меня вопросами, и по мере того как я отвечал на них, лицо его становилось все более озабоченным.

– Горуля еще не знает об этом? – спросил меня Куртинец, когда я замолчал.

– Нет. О суде мне стало известно только сегодня в Ужгороде.

– А кто там поддержал Матлаха?

– Фамилий он не называл.

– Впрочем, это и не так важно, – проговорил Куртинец. – Ткнешь пальцем наугад – и попадешь в точку.

Решительным движением он скинул с себя пальто, поднялся и, поморщившись от боли, принялся быстро одеваться. Жена его не протестовала, она только спросила:

– Ты в комитет, Олексо?

– Да. И тебе, кажется, нужно возвращаться?

– Пойдем вместе, – кивнула пани Куртинец, потом, подумав, спросила: – Что, Олексо, придется менять весь материал в завтрашнем номере?

– Не думаю. Цензура все равно не пропустит даже самой маленькой корреспонденции об этом возмутительном деле… А знать о нем должна вся Верховина… И тут необходимо только одно – листовка! – Куртинец обернулся ко мне: – Как у вас со временем, пан Белинец?

– Располагайте мной, – ответил я, – если могу быть чем-нибудь полезен.

В комитете задержались далеко за полночь. Мне пришлось повторить мой рассказ, теперь меня слушали несколько человек.

По совету Куртинца я должен был остаться в Мукачеве. В гостиницу он меня не отпустил, а повел ночевать к себе.

Всю ночь в кабинете Куртинца горел свет. Сквозь дрему я слышал, как глухо стучала пишущая машинка, кто-то приходил и уходил, осторожно щелкал замок входной двери. Наконец уже под самое утро я заснул, но ненадолго. Меня разбудил Куртинец. Включив свет, он протянул мне первый, еще влажный оттиск листовки с призывом стать на защиту студеницких селян, сгоняемых с их земли.

И мог ли я в ту минуту предполагать, с какой силой отзовется на этот призыв Верховина!