290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » По зову полной Луны (СИ) » Текст книги (страница 3)
По зову полной Луны (СИ)
  • Текст добавлен: 2 декабря 2019, 20:00

Текст книги "По зову полной Луны (СИ)"


Автор книги: Максим Ковалёв






сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 29 страниц)

4

К утру тучи разошлись, и слякоть на земле подсохла, так что день обещал выдаться вполне солнечным, словно лето всё же решило напоследок побаловать их хорошей погодой.

Человек двадцать «добровольцев» из числа солдат с нанятыми в Бермонде строителями подобно муравьям копошились у основания и на самой Великой Стене. Одни таскали носилки, другие мешали крепёжный раствор, третьи возводили с обеих сторон Стены грубые строительные леса. И над всей этой кипучей деятельностью разносился успевший охрипнуть голос Догвиля, отчитывающий каждого направо и налево за намеренную медлительность и криворукую нерасторопность.

Напарники попали в группу, отряженную работать за Стену.

– А ведь мы с тобой сейчас за границей, – сказал Юлиан, уложив очередной мешок с сухой смесью из извести и глины в уже немалую их кучу и беря заслуженный отдых.

Мешки эти им насыпали в одном из крепостных складов, после чего они пёрли их через весь внутренний двор и дальше через узкий проход внизу северо-восточной башни, бывший единственным выходом с той на эту сторону. До последнего времени им пользовались лишь Совы, отправляясь на свои разведывательные прогулки в Пустоземелье. Умаялись носильщики изрядно, ведь до мешков им пришлось таскать ещё и вёдра с водой.

Что бы там ни кричал Догвиль, работа спорилась. Отовсюду доносился стук топоров и молотков. Наверх с помощью подвесных лебёдок поднимались бадьи с крепёжной смесью. В воздухе витало облако каменной пыли, от которой постоянно першило в носу.

– Чего говоришь? – переспросил Лопух, утирая со лба пот и сплёвывая хрустящий на зубах песок.

– Говорю, за границей мы с тобой стоим. Шагов на двадцать, но уже вне пределов Империи. Понял теперь?

– А… Ну и что? Нашёл чему радоваться.

– Ты, Лопуша, когда последний раз за границей был? И когда ещё будешь? Так что, чувствуй момент! – Белокурый стражник принялся потягиваться, разминая уставшие мышцы. – Эх, денёк просто прелесть!

– Никогда не бывал за этой границей и быть не собирался, – не разделил его восторга Лопух. – Заляпать бы тут всё поскорее. А то снова какой-нибудь древень явится, нам же его и встретить нечем. Если только кирками да лопатами. Вот веселуха будет!

– Нет, отныне всё строго. Ни одному великану к нам впредь незамеченным не подкрасться. Разведчикам, похоже, такой нагоняй вставили, раз им той же ночью пришлось в пустоши уйти, что они теперь из рейдов не вылезут, пока не выяснят, что там стряслось, если напавший на Стену великан совсем обезумел.

Юлиан пригляделся к чему-то наверху Стены, потом махнул на тот участок, где она примыкала к угловой башне крепости. Там тоже велись работы – уже были разобраны два крайних зубца и часть бруствера, теперь на их месте настилался деревянный помост.

– В дополнение к катапультам на башнях ещё вон стреломёты ставить собираются, как я слышал, – пояснил он. – Дескать, с их помощью мы враз отучим громил соваться, куда не следует.

– Стреломёты – это хорошо. – Проследив за его рукой, согласился приятель.

Трещину в Стене засыпали щебнем и заливали раствором. Разрушенную же часть галереи должны были выкладывать заново. Строители прилагали всё своё умение, дабы вернуть одному из знаменитейших строений Империи его исконный облик. Великая Стена кроме своих прямых военно-оборонительных функций имела ещё и историческую ценность, на чём Догвиль особо заострил их внимание, давая вводный инструктаж.

Словом, ремонтные работы продвигались, но гораздо медленнее, чем предполагалось, и грозили растянуться ещё на два, а то и все три дня. Древень, зараза, дел наворотил.

– Да, долго ещё. – Лопух, прикрывая ладонью глаза от солнца, разглядывал, что делается на поднимающихся вдоль повреждённой поверхности Стены лесах. – Это ж надо, весь выходной насмарку!

– Не ной. – Ноги гудели от усталости, и Юлиан присел на валяющийся поблизости массивный обломок старой кладки, выбитый дубиной великана. В горле саднило, то ли от пыли, то ли от входящей в силу простуды. Сам он смотрел не на строителей, а в противоположную сторону – в пустоши. – Считай, что Догвиль ничего не забыл, и это нам с тобой наказание за самовольное оставление постов.

– Сам считай, если хочешь, а я счёту мало обучен.

– Да? А кто сдачу в пивнушке быстрее всех пересчитывает?

– Ну, это другое.

Солнце перевалило за полдень, и тень от Стены вытягивалась всё сильнее. Дружно стучали топоры, поскрипывала лебёдка. От прошедшего обеда остались лишь смутные воспоминания, хотелось пить и ничего больше не делать. Юлиан принялся изучать рытвины на земле от лап великана. Тут же среди свеженарубленных щепок от строительных лесов валялось несколько обгорелых веток, россыпь жёлтых листьев – осень на пороге, и листва опадает даже с ходящих деревьев, – а также ворох сломанных стрел. Целые бережливый сотник велел собрать и сдать в крепостной арсенал.

Рытвины взрыхлённой земли тянулись на север.

– И чего он приходил, спрашивается? Решил перебраться на другую сторону? Зачем? Что, ему здесь плохо живётся? – размышлял вслух стражник. – Нет, Лопуша, ну разве не интересно было бы узнать, что подвигло великана напасть на нас?

– Опять за старое, – проворчал единственный слушатель.

– Вот был бы я комендантом, так приказал бы тем же горящим маслом запастись и стреломётов наставить. А Стену велел бы не ремонтировать, а напротив, ещё чуток разобрать, чтобы получился небольшой проход.

Юлиан вскочил на искорёженный обломок и стал размахивать руками, словно вживую видел всё то, о чём говорил. Лопух качал головой, но не перебивал.

– Рано или поздно пришёл бы древень. Его бы пропустили, а затем проследили, куда он дальше направится.

– А Стену?

– А что Стену? Дыру бы по-быстрому заложили и всего делов!

Рядом с ними послышались шаги. Лопух, стоящий лицом к мечтателю, вдруг скорчил страшную рожу и вытянулся, будто на смотре. Юлиан хотел спросить, что это на него нашло. Но все вопросы умерли, так и не слетев с языка, когда за его спиной раздался до боли знакомый голос:

– Чрезвычайно увлекательно.

Напрягшись всем телом, Юлиан медленно обернулся. И сам вытянулся в струнку.

Перед ними стоял Догвиль. Как всегда расставив ноги, а руки скрестив на груди. На лице каменная печать. Ветер вяло колыхал чёрный плащ за плечами сотника.

– А нельзя ли услышать столь замечательный план с начала? – Вопрос прозвучал с плохо наигранной учтивостью. – Я грешным делом проходил мимо и ухватил лишь самое окончание.

Если кто-то по его хрипатому голосу вдруг не понял, шутит он или нет, то прищуренные взгляд с сеточкой морщин в уголках глаза, напоминавших при свете дня пару капель расплавленной стали, объяснял тебе всё с предельной ясностью. И от того твоя душа стремилась заползти в пятки или куда подальше.

Молчание в их тесном кружке, повисшее среди разносящегося по округе шума стройки, длилось и длилось, становясь невыносимым. Догвиль ждал ответа.

– Да, собственно, ничего важного мы не обсуждаем, господин-сотник, – выдавил из себя Юлиан. Красноречие оставило его столь же резко, как нахлынуло. И к тому же ужасно захотелось чихнуть.

– Ничего важного? Так какой Бездны вы тут расселись! – взорвался Догвиль, брызжа слюной из перекошенного рта. – В то время как ваши товарищи честно работают, вы, дармоеды, прохлаждаетесь в сторонке! – Он двинулся на них грозной долговязой махиной, и они попятились. – Марш работать, иначе вылетите со службы к чёртовой матери! Отправитесь обратно в своё дремучее захолустье, откуда вас выпустили по божьему недосмотру! Будите до конца жизней коровам хвосты крутить!

– Но как же… мы же… эти мешки и… – пролепетал ошарашенный случившейся несправедливостью Лопух.

Догвиль сделал к ним ещё шаг. Правая рука сжата в кулак, левая знакомым движением потянулась к рукояти меча у пояса.

– Так точно! Уже выполняем! – разом вскрикнули приятели. Спотыкаясь и не оглядываясь, едва ли ни в припрыжку, они кинулись прочь от не на шутку рассвирепевшего командира.

– Кого только в армию не набирают. Ещё на границу посылать додумываются… Штабные крысы. – Праведный гнев с трудом отпускал сотника.

Как только четверо их занятых делом сослуживцев, несущих на плечах длинное бревно (по эту сторону от Стены в ближайшей округе не росло ничего выше ракитника), освободили проход, бездари скрылись в толще угловой башни. Догвиль ещё некоторое время смотрел им в след, потом перевёл взгляд на строительные леса. Возле них полдюжины солдат, руководимых строителем из Бермонда, мешали в широком корыте крепёжный раствор.

– Ты куда столько раствора бухаешь, увалень тугодумный! Половина же расплещется, пока его подымут. – Все стражники, а с ними и городской мужик, хотя его-то подобный окрик никак не должен был касаться, испуганно воззрились на сотника. Догвиль же обращался лишь к тому из них, кто перекладывал лопатой раствор из корыта в меньшую бадейку. – А ну, подошёл ко мне. Бегом!

Через два дня к вечеру Великая Стена залатала-таки полученную прореху. Теперь на фоне прежней обшарпанной кладки красовалась новая ярко-серая заплатка, навеки отметившая место несостоявшегося прорыва.

Как ни странно, Догвиль остался вполне доволен проделанной работой. Сотник ограничился лишь недолгой речью об упадке нравственности и уважения ко всему великому в современной армии, кои следует безжалостно перевоспитывать (здесь Юлиан невольно вскинул бровь), после чего солдаты, а с ними и наёмные строители были отпущены «по домам». Умученные стражники тогда еле дотащились до бани отмываться.

* * *

Общее погребение состоялось ещё накануне. На кладбище, что у берёзовой рощи, собрался весь город. После молитвы местного храмовика по стариковски подтянутый комендант в безупречно сидящем на его субтильной фигуре мундире, как и положено, пусть только на эту церемонию, опоясанный мечом, произнёс хорошую речь о «храбрости и доблести». Гарнизон, выстроенный в ровные шеренги, внимая в молчание. Шесть обёрнутых в саваны тел были опущены в шесть вырытых рядком могил и быстро засыпали под пасмурным, того и гляди, готовым вновь разрыдаться небом. Потом женщины возложили на холмики свежей земли цветы.

– Юлик.

– Ум…

– Юлик.

– А? Что случилось?!

– Ничего не случилось. Я спрашиваю: ты спишь?

Возня под одеялом, сердитое ворчание:

– Уснёшь тут. Опять гуляете! Шуму от вас, как… Постой-ка…

Лопух лежал, подложив под щёку ладонь, и смотрел, как на соседней койке вновь завозились. Наконец из-под одеяла высунулась растрёпанная шевелюра.

– Эй, а ты чего не со всеми? Тоже простыл? Так чаю с мёдом выпил бы, вместо своего пива, мне вроде помогает.

– Да нет. – Лопух, не мигая, глядел на приятеля с другой стороны прохода между двумя рядами коек.

– Что тогда? Нам же завтра выходной дали, можем спокойно отсыпаться хоть до обеда.

Остальные семеро их соседей – койка Ворчуна-Серхо стояла аккуратно застланной, ожидая нового «жильца», – укладываться явно не собирались. Столы в центре казармы были сдвинуты, стражники сидели за ними кружком в желтушном свете масляной лампы. Топилась печь, в которой время от времени рьяно шуровали кочергой. Дальние же части барака тонули в сумраке.

Поздний вечер. Время сна и отдыха. Где угодно, только не здесь и не сейчас.

После трёх дней стройки, закончившихся парилкой, стражники надумали немного расслабиться. Непрерывный галдёж, дробное перекатывание игральных костей, смех и стук соударяющихся кружек разбудили б и покойника. Звучали здравицы за «одержанную победу» и «в память о погибших», и то, что рядом кто-то пытался спать, никого не волновало. Правда, выпивохи всё же старались орать в полголоса. Но и здесь главную роль играло не желание учесть интересы меньшинства, а негласное правило, по которому если не буянить и не высовываться на улицу, сотники смотрели на подобные солдатские междусобойчики сквозь пальцы. Командный состав их гарнизона рассуждал так: раз расслабиться подчинённым в такой глуши считай и негде, а душа, как известно, порой просит праздника, то в некоторых вопросах можно проявить лояльность. Парни без особых последствий развеются, а значит, суровые армейские будни перестанут казаться им столь суровыми. «Послаблениями» в казармах всё же старались не злоупотреблять. Наказание за чрезмерную гульбу взималось по полной, с урезанием жалования и, напротив, усилением физических нагрузок для провинившихся. Вернувшийся из лазарета Лапоть как десятник строго следил за исполнением данного договора.

– Я здоров. Просто не охота ни пить, ни играть, – помолчав, ответил Лопух.

– Ну, спи, раз так, – сквозь зевок протянул приятель.

Какое-то время держалась тишина, даже гуляки приумолкли. Час был поздний, и хмель всё сильнее смаривал их.

– Юлик, ты зачем в армию пошёл?

– А? – задремавший Юлиан вновь дёрнулся.

– Я вот сирота, с малых лет у тётки жил. Наша деревня – Малиновка – неподалёку тут. Денег всегда не хватало, ютились впятером в тесной избе. Надоело мне это. Как только двадцать годков стукнуло, я сразу к вербовщикам и подался. Так всем лучше было… Думаю, в отпуск съездить, проведать своих.

– Ты чего в воспоминания ударился? – Юлиан внимательнее присмотрелся к непривычно грустному лицу друга. – Мне твоя история давно известна.

– Я и говорю – со мной всё ясно, – продолжил Лопух. Глаза его в сумраке казались тёмными провалами, в которых отражались отблески лампы. – А зачем ты солдатом стал, до сих пор понять не могу.

Юлиан улёгся на спину и теперь следил за тем, как меж потолочных балок мечутся размытые тени сидящих за столами.

– Да, единственный наследник рода. Усадьба в пригороде столицы. Почти законченный университет. Перед ним все дороги открыты – отец позаботится. Гуляй и бед не знай. А он, тупица, собирает вещички, пишет прощальное послание и исчезает в неизвестном направлении… Короче, у меня почти всё, как и у тебя! – Юлиан заложил руки за голову и усмехнулся – раз не суждено выспаться, отчего бы ни поболтать. – Я же уже рассказывал.

– Ещё расскажи, интересно ведь. Не у каждого такая жизнь была.

– Хм, интересно… Сам знаешь, нашли меня, пусть и не сразу. Целый год довелось пожить вольной жизнью! Я тогда в Северном уделе обитал. Бродяжничал, подрабатывал, где придётся – землекопом, углежогом, а если везло, то писцом у какого-нибудь купчишки. Пару месяцев сидел на одном месте, потом срывался, забрасывал мешок с пожитками за спину и уходил, куда глаза глядят. Как сейчас помню, весна была. Вишня цвела – страсть! Все сады в белом пуху стояли. Приехал ко мне отец. Уж не знаю, как он меня выследил, может я кому-то из знакомых семьи на глаза попался, а тот и послал весточку. Словом, свалился он мне как снег на голову. Уговаривал вернуться. Дескать, мать от переживаний вся больная сделалась. Ругался. Чуть у нас до драки не дошло. Потом заплакал. Но всё без толку… Когда он уезжал, я с ним письмо матери отправил и ещё писать обещал. Не помню, когда уж последний раз отсылал.

– Они, небось, волнуются.

– Мать жалко. Она у меня хотя и строгая, но добрая. Постарела наверно… Дальше пошло у меня, как у многих в таких случаях, по проторенной дорожке. Решил я записаться в солдаты. Решил и записался. А там определили меня в одну далёкую пограничную крепость, где я и пребываю по сей день. Здесь и сказочке конец, а кто слушал, молодец.

– Дурак ты, Юлик, ох и дурак, – почесав макушку, подвёл итог всей истории Лопух. – Бросил бы ты эту службу да воротился к родне в столицу, жить в своё удовольствие. И меня бы с собой взял по старой дружбе. Попросишь прощенья, тебя примут с распростёртыми объятиями. Скажешь, не так будет?

Юлиан дёрнулся, аж привстав на локте.

– Не могу я вернуться, Лопуша! Пойми. Нет мне там жизни. Одни обязательства. А я их терпеть не могу. Тошнит меня от них. Вот какая незадача.

Откинувшись обратно, он снова уставился в потолок.

– Не хочу я всю жизнь вести дела, как отец. Не хочу планировать, не хочу встречаться с нужными людьми. И ломать себя не хочу. Мне здесь, на Стене, лучше. Здесь хотя бы знаешь, что есть какой-то смысл, а не одна… пустодневность.

На соседней койке тяжко вздохнули:

– А есть ли он, этот смысл?

Гуляки между тем начали расходиться. За столами в жёлтом круге остались сидеть всего двое, самых стойких. Булькающий смех Хряка ни с чьим иным спутать было нельзя. Приятели спали в конце прохода, так что их разговору никто не мешал.

– Так сразу и не скажешь, – прошептал Юлиан, когда другие улеглись и перестали обсуждать, кто сколько кому спустил. Перед этим он убедился, что Лопух ещё не уснул. – Иногда лежишь вот так, думаешь: изо дня в день ведь одно и то же. Служба эта, караулы, отгулы, учения бесполезные. Вроде и на границе стоим, за Стеной древни ходят, гоблины-варвары там же где-то. Напасть в любой момент могут. Но отчего-то не нападают. А мы рады радёшеньки. Расслабились, жирком подзаплыли. Прекрасно это известно и начальству нашему, и нам самим. И вот лежишь, смотришь в потолок, размышляешь. Унылость кругом. Скукота. Но! Если взглянуть с другой стороны… День минул, день как день. Ты прожил его, и вновь ничего не случилось. А даст бог, следующий пройдёт так же спокойно. Ты делаешь своё нехитрое дело. Рядом небезразличные тебе люди. Мы охраняем границу и всех живущих за ней – мужчин, женщин, стариков, детей. Пусть наша служба рутина. Но, разве не является счастливой та страна, армия которой – сплошная бесконечная рутина? И не важно, что глупцы ворчат, будто ты живёшь задарма на их налоги. Потому что, вдруг в один не столь прекрасный день закончится мирное время. Как там сказал Догвиль: «подымится север и что тогда?» Мы же первыми врага встретим. Первыми умирать будем. Для того здесь, на этой «никчёмной громадине» и торчим… Не знаю, как ещё объяснить. Смысл, он зачастую в самой идее кроется, а не в чём-то конкретном. В твоём личном отношении. По крайней мере, я так для себя решил. Хотя, может, всё это сплошная чушь и ничего больше. Порой всякие мысли одолевают, что скрывать.

– Глубоко копнул. – Лопух поморщился от взрыва хохота среди пары полуночников. В казарме уже вовсю храпели. – Обычно я себе такими раздумьями голову не забиваю. И так понятно, что вовсе неплохо нам живётся, что нужным делом заняты. Обычно я спокоен, ну, ты знаешь. Но ни с того ни с сего вдруг накатывает и становится так паршиво, хоть вой.

Юлиан усмехнулся:

– Благо, подобное на тебя находит нечасто. Иначе бы я не знал, что делать: то ли самому со Стены прыгать, то ли тебя сталкивать?

Лопух заворочался, устраиваясь поудобнее, довольно засопел.

– Я тоже этому рад. Как говорил один мужик в нашей деревне: на свете ещё слишком много выпивки, баб и тех, кому надо дать в морду, чтобы в гроб ложиться!

– Во! А то строит из себя печальну-девицу, глядеть противно.

Оба тихо засмеялись, завозились. Ненужное унынье незаметно было отодвинуто в сторону, где и удавилось с досады.

– В чём смысл жизни – вопрос без ответа. Поживём – увидим, как сказал уже один философ. – Юлиан спрятал голову обратно под одеяло. – Спи, давай. Если в этом шалмане вообще можно уснуть.

– Не знаю, что мы увидим. Ничего, должно быть, и не увидим. – Лопух отвернулся к стене, подтянул ногу и почесал пятку.

Вскоре с его койки донёсся размеренный храп, что зычным басом влился в общий хор, заняв в нём привычное место. А вот Юлиан всё ворочался и по десятому разу взбивал подушку. Неурочная беседа напрочь отбила всякий сон.

Выпивохи продолжали травить байки. Трещали подброшенные в печь поленья, двигались со скрежетом табуреты, и грохали о стол пустые кружки. Некоторые неунывающие личности находили в себе силы веселиться хоть до самого рассвета. Обзавидуешься.

5

Юлиану показалось, что он, наконец-то, только заснул, а его снова будят. Опять громогласные крики и топот, от которого койка едва ли ни подпрыгивала вместе с ним. Он залез головой под подушку и зажал ею уши. Вроде задремал… Но это было слишком!

– Что вы орёте как оглашенные! Дайте хоть немного поспать! – огрызнулся стражник, когда всякому терпению пришёл конец.

– Подъём, Костыль! И дружка своего растолкай. У нас тревога!

Через секунду Юлиан уже сидел, свесив ноги на пол.

Вокруг царил кавардак. Опрокинутые скамьи, разбросанные где попало вещи, горящий прямо в казарме факел, наполняющий и без того душный воздух запахом гари. Народ кто в чём носился от шкафа к шкафу, матерясь, натягивал штаны и куртки, подхватывал оружие с амуницией. После чего со всех ног выбегал на улицу.

– Что за дела?! – полуголый Лопух тоже вскочил с койки.

Он попытался схватить оказавшегося рядом Хряка, который одевался на ходу, зажав ножны с мечом под мышкой. Но тот вырвался и только заорал:

– Тревога!

– Скорее! – рявкнул на них, очумело глазеющих по сторонам, Лапоть. Достав из шкафа свой нагрудник и шандарахнув плечом по ни в чём неповинной дверце, десятник бросился к выходу. У порога всё же остановился, кое-как затянул ремни, нахлобучил шлем и добавил: – Приказ всем немедленно в полном снаряжении быть на стенах! Кажись, на нас опять напали.

Проверив, весит ли меч у пояса, Лапоть вдруг осенил себя Святым Знамением и следом за всеми выкатился прочь. Барак пустел, внутри оставались лишь самые заторможенные со сна. Долго шатался и всё же опрокинулся задетый кем-то в спешке табурет. Приятели коротко переглянулись. И, проклиная всё на свете, кинулись искать свои вещи.

Снаружи, в ночи, звучал боевой рог.

…Время далеко за полночь. Задувает порывистый ветер, и сейчас, когда солнца нет и в помине, в нём особенно явственно ощущается дыхание осени. Плотный покров туч вновь застлал небо серо-бурой пеленой, колышущейся и неспешно ползущей в тёмной вышине. Хвала Небесам, на этот раз хотя бы обходилось без дождя.

Огни факелов растянулись по всему периметру крепостных стен пламенной вереницей. Ещё два её «отростка» простёрлись на запад и восток по верху Великой Стены.

Медвежий Угол гудел и сотрясался. Солдаты словно живые ручьи вытекали из распахнутых дверей казарм, сливались посреди крепостного двора в бурный водоворот, оттуда устремлялись вверх по лестницам внутри угловых башен. На северной стене все промежки уже были заняты пытающимися что-либо разглядеть во мраке пустошей с той стороны. Ругани и споров о причинах внезапного подъёма хватало с избытком. Но пока никакой опасности нигде не наблюдалось, хотя тревогу продолжали трубить безостановочно.

– Лучники и арбалетчики на позиции! – приказал кто-то из командного состава, вроде бы сам мастер над стрелками.

– Огня! – неслось вослед. – Больше огня!

Народ пребывал. Толпа на галереи хаотически перемещалась. Те, кто обладал луком или арбалетом, пытались пробиться к брустверу, чтобы иметь возможность пустить их в дело. Им мешались – никому не хотелось освобождать удобной позиции.

– А ну, бездари, слушай меня! – голос Догвиля разом перекрыл нарастающий гвалт. – Стрелкам оставаться на стенах! Остальным вниз! Общий сбор на плацу! ЖИВЕЕ, ДЬЯВОЛ ВАС ПОБЕРИ!

Несмотря на неразбериху, приказ сотника всё же дошёл до подчинённых и, пусть не сразу, но возымел действие. Толкаясь и пихаясь, «лишние» покидали стены. Шумихи с пустой беготнёй поубавилось. На соседних участках также постепенно наводился порядок. Принесли ещё факелов. Наверху стало светло как днём, но внизу на подступах к крепости землю укрывала тьма, в которой что-либо различить удавалось с трудом.

– Идут! – как и все вглядывающийся в пустоши Догвиль резко отпрянул от промежки и принялся поправлять без того крепко сидящую на нём треуголку. – Всем приготовиться!

– Идут, идут, вон там! – послышалось и с других мест.

Стрелки, наконец, получив необходимый простор, наложили стрелы на тетивы луков и вложили болты в желоба арбалетов. Взгляды, бросаемые за Стену, вызывали у них невольные возгласы и подспудные проклятья. Что-то там, внизу, видели теперь все.

– Поджечь стрелы! – приказал сотник. Этот никакого волнения не выказывал, только предельную собранность. – Слаженный залп!

Промасленные бандажи на стрелах поджигались от факелов, вставленных в скобы бруствера возле каждой из промежек.

– Готооооооовь-с! Стреляй!

Пылающий рой отправился в полёт. Ночная тьма на несколько мгновений расцвела ало-рыжим дождём, обрисовавшим в ней пологие дуги. Пустоши безропотно поглотили залп, и огни быстро гасли, то ли найдя цель, для которой предназначались, то ли нет. Но часть их осталась гореть во мраке за Стеной тусклыми искрами. А некоторые вовсе повисли в воздухе – и они двигались!

Лучники чертыхались и тянулись за следующими стрелами.

Догвиль командовал:

– Ещё один залп! Арбалетчики тоже! Готооооовь-с!

Юлиан одним из последних отходил к проходу в угловой башне, при этом он то и дело оглядывался. Чуть ранее стражник вместе со всеми завалился на самую верхотуру, где ему с его мечём делать было абсолютно нечего. И теперь, выполняя распоряжение сотника, покидал стену. В суматохе он потерял из виду Лопуха, но сейчас Юлиан высматривал не его. Пусть одним глазком, но он хотел увидеть, кого там так усердно обрабатывали стрелки. За шеренгой трепещущих на ветру пламенных языков и снующих возле них спин – вскидывались луки с наложенными горящими стрелами, разряжались и вновь взводились арбалеты, – ничего рассмотреть было невозможно. Но стрельба по кому-то велась! И кроме слепой стрельбы, имелись другие признаки того, что нечто двигалось за Стеной.

Доносились приглушённые удары, словно, как и четырьмя днями ранее, огромный таран долбил о несокрушимую преграду. Кладка крепости на этот раз не содрогалась, да и удары звучали гораздо слабее. Что, впрочем, не убавляло наводимой ими жути.

Уже собираясь вместе с остальными скрыться во внутренних переходах башни, Юлиан оглянулся в последний раз. У него была всего секунда, но её хватило, чтобы в проёме крайней промежки он различил выступающие из темноты пустошей к подножью крепости исполинские фигуры. Фигуры…

* * *

Передав командование на стене мастеру над стрелками, Догвиль собирал мечников на внутреннем крепостном плацу, зажатом между комендантским донжоном и бараками казарм. Пинками и чёрным матом выстраивал солдат – подчинявшихся непосредственно ему и тех, чьи командиры сейчас были заняты на других позициях, – в более-менее ровные шеренги.

Юлиан крутился волчком, силясь вызнать, что же происходит, но все, к кому бы он ни лез с расспросами, знали ещё меньше него. Среди них имелись и только-только проснувшиеся бедолаги, что не могли найти свой десяток и от того потерянно слонявшиеся в толпе. Догвиль хватал таких за шкирку, орал в лицо: «Стройся, увалень!», после чего отправлял в общий ряд.

В свете факелов все казались друг другу какими-то странными и незнакомыми. Да и вся эта ночная беготня представлялась чем-то странным, даже смешным, словно некой дурацкой шуткой или внезапными учениями. Понимание того, что ни о каких учениях речи не идёт, доходило до стражников крайне медленно.

– Что вы носитесь как дикое стадо? Чему вас учили! – рявкал сотник. – Тихо! Всем внимательно слушать меня! Ясно!?

Солдаты стояли, натужно дыша и переминаясь с ноги на ногу. Рот больше никто не открывал. Всем всё было ясно. А тем, кому не было ясно, было ясно, что вопросы лучше придержать при себе.

– Здесь, на земле, главным назначен я! – выждав положенную паузу и убедившись, что достигнут хоть какой-то порядок, вновь повысил голос Догвиль. – Что творится наверху и тем более за Стеной – не наша забота! У нас другая задача!.. Довожу до вашего сведения: крепость Медвежий Угол только что была атакована древесными великанами. По донесениям разведки предположительно в количестве шести штук. Известия пришли с опозданием, так что на подготовку обороны времени не осталось. Но это не повод…

По шеренгам прокатился возглас изумления.

– Всем заткнуться! – Взорвался сотник. Шушуканья стихли, и он продолжил: – Если древней не остановят стрелы и горящее масло, если им удастся проломить Стену, что рассматривается как крайне маловероятный вариант, то тогда здесь, уже по эту сторону, великанов встретим мы с вами. Враг у наших врат, господа! Случилось то, чего мы опасались, но к чему и готовились все эти годы… по мере сил.

Поднялся новый порыв ропота, и даже повторный приказ «заткнуться» не смог пресечь его. Ничего подобного сегодняшнему нападению Медвежий Угол не знал уже четверть века, минувшие с последнего нашествия северных племён, когда орки с гоблинами, а также недалеко ушедшие от них варвары повылазили из Гнилых лесов, лежащих за пустошами, и общей ордой двинулись на Стену. Тогда разведка сработала как надо. Гарнизоны заранее подготовились к обороне. За последующую жаркую неделю было отбито два десятка штурмов, в которых полегло свыше пяти тысяч дикарей, – с тех пор они заметно присмирели и больше к порубежью не совались.

Но нынешняя ситуация на прошлую походила мало.

– Пришло время проверить, на что мы годны! Прочь скуку и безделье! – Впечатывая каблуки в утрамбованную до состояния камня землю плаца, Догвиль прошёлся вдоль замерших рядов. Вытянув шею, он пристально вглядывался в лица оторопевших стражников. – Оружие к бою, господа! Обнажим наши мечи!

Удивительно, но щедро сдобренная патетикой речь командира успокаивала. Солдаты послушно исполнили приказ. Послышался шелест извлекаемых из ножен клинков. Сам сотник держал прямой полуторный меч, простой и без всяких украшений, но отточенный на совесть, можно было не сомневаться.

– Надеюсь, никто не забыл свой меч в казарме, – добавил он, описав бастардом шипящий полукруг. – Иначе ему лучше прямо сейчас провалиться сквозь землю!

К счастью, подобных индивидуумов не нашлось. Но вот надеть шлем или нагрудник некоторые всё же не удосужились. Сотник, конечно, видел это (и запоминал имена), но сейчас решил не заострять на том внимания.

– Будем ждать! Ждать и верить в победу! – закончил Догвиль. Одёрнув плащ, он вонзил меч в землю и сложил на его навершии ладони, устремив взгляд вверх на северную стену крепости, где в эти мгновения уже завязался бой.

Стражники тоже не отказались бы взглянуть, как там обстоят дела, но, то ли специально, то ли нет, Догвиль выстроил их лицом к воротам, и проявить самовольство, обернувшись без приказа, никто не рискнул.

Юлиан, как и все, стоял, сжимая в руке кажущуюся сейчас отчего-то жутко непривычной рукоять меча. На его лбу выступила испарины, хотя ночной воздух был прохладен. Мысли в голове метались шальными вспышками. То он волновался, куда запропал Лопух? То перескакивал и начинал гадать, что же такое стряслось, раз весь мир в одночасье полетел в Бездну?

На галереях стен над ними раздавались выкрики команд и тревожная перекличка стрелков. Но во внутренний двор из-под лавины сумбурного гвалта эхо доносило лишь обрывки фраз:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю