Текст книги "Там, где встречаются приливы и гром (ЛП)"

Автор книги: Лина Казак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц)

– И это не касалось бы никого, кроме нас двоих. Не вижу смысла выставлять сведения о ее «чистоте» на всеобщее обозрение.

Я тяжело сглатываю.

– Фарамир разделяет твои взгляды?

Стоит мне произнести имя брата, как лицо Зевейра каменеет.

– Нет. Он будет настаивать на проверке.

– А сам он остался «чистым»?

Короткое движение головы служит единственным ответом.

Я хмыкаю.

– Какое вопиющее лицемерие.

Проходит мгновение, другое.

Зевейр открывает рот, затем резко сжимает челюсти. Раз, другой, будто пытается удержать слова, рвущиеся наружу. Наконец он спрашивает:

– Ты… боишься не пройти проверку?

Приливы, если щеки будут так гореть дальше, не останется тепла для всего остального тела. Я терзаю нижнюю губу зубами – вопрос глубоко личный, но, полагаю, мой был не лучше.

Я вскидываю голову, но он все еще смотрит в огонь. Я не могу понять эмоции, бушующие в его расплавленных серых глазах.

– Нет, – наконец выдавливаю я. – Проверка будет, мягко говоря, неприятной. Я скорее вскрою себе вены, чем позволю незнакомцу копаться в… ну, во мне. Но я не боюсь позора. Просто… мне не нравится мысль о замужестве с человеком, который предъявляет ко мне иные требования, чем к себе. Я бы хотела, чтобы он видел во мне равную.

Зевейр резко поворачивает голову. У меня перехватывает дыхание от силы чувств, пульсирующих в его взгляде, – безумного вихря эмоций, которым я не могу дать названия.

Желание? Тепло?

И, возможно… надежда?

Почти так, будто он…

Я не выдерживаю его взгляда. Это слишком.

Я вскакиваю на ноги, прижав ладонь к сердцу, будто это поможет унять его неистовый стук.

– Я… я все равно выйду за твоего брата, разумеется. Несмотря на архаичные традиции.

– Разумеется, – его голос звучит сухо.

– Может, мне удастся изменить его мировоззрение своим свирепым нравом.

Я неуверенно улыбаюсь. Взгляд Зевейра опускается к моим губам. Жар в его глазах прогоняет холод из моих костей, оставляя после себя обжигающий зной.

И этот огонь погубит меня, если я не буду осторожна.

– Хватит с меня притворных дежурств, – запинаюсь я. – Я иду спать.

Не дожидаясь ответа, я разворачиваюсь, почти бегом направляюсь к месту ночлега и зарываюсь под его плащ.

Когда он наконец ложится рядом, я притворяюсь, что сплю.

Он притворяется, что не замечает этого.

Глава 12

В пути время не ощущается, дни незаметно сменяют друг друга. Пейзаж меняется медленно: ежедневные едва заметные сдвиги в итоге складываются в совершенно иной мир.

Все начинается со снега. Он больше не укрывает землю бесконечным слепящим саваном, а лишь задерживается редкими пятнами в тени кустарников и колючих почвопокровных растений.

Так я понимаю, что мы наконец покинули Тундрейн. Технически мы уже в Арбинже, хотя здесь сильно присутствие Повстанцев. Воздух теплеет настолько, что над землей между скользкими камнями стелется жидкий туман, поднимаясь призрачными усиками.

Когда я возвращаюсь, Зевейр точит кинжалы. Я сажусь рядом, и он молча протягивает мне завтрак – остатки крольчатины.

– Смотри, что я нашла, – с азартом в голосе я вкладываю в его ладонь горсть ярко-красных ягод. – Их можно есть?

На мою полную надежды мину он отвечает полуулыбкой. Когда Зевейр закидывает ягоду в рот, я едва не оседаю от облегчения. Меня тошнит от жирного кроличьего мяса и орехов.

– Брусника, – говорит он. Съедает еще одну и отдает остальные мне. Я срываю с веточки ягоду и разжевываю – Приливы, какая кислятина! Рот сводит, на глазах выступают слезы от резкого вкуса. Ем вторую – такая же кислая.

Зевейр посмеивается над моей гримасой.

– Тундрейнцы такие неженки.

Не успеваю я выплюнуть колкий ответ, как он спрашивает:

– По какой еде ты скучаешь больше всего?

– По жаренной на костре форели, – отвечаю я мгновенно. При воспоминании о нежной, сочной рыбе текут слюнки. – А ты?

– Хм, – задумывается он. Глаза сияют. Он выглядит счастливым. Терпеть не могу то, что я это замечаю. – По грибному рагу.

Я хмурюсь.

– Грибному?

– Это такой вид грибов, которые растут в земле, знаешь, – он смеется над моим ужасом. – Их можно есть. Это даже вкусно. Когда доберемся до Арбинжа, я прослежу, чтобы первым делом ты съела большую миску грибного рагу.

Лицо его гаснет быстрее молнии.

– Что? – я прикусываю губу, не понимая, чем его расстроила.

Зевейр утыкается в кинжал, словно заточка лезвия – его единственная цель в жизни.

– Ничего. Просто… брат, скорее всего, захочет, чтобы ты сначала попробовала стейк.

– Стейк?

– Ага. Его делают из коров.

– Это вкусно?

В ответ он лишь пожимает плечами.

– По чему еще ты скучаешь?

Он хмыкает, но больше ничего не добавляет.

Мы идем несколько часов. Становится жарче, и под туникой выступает пот. Зевейр шагает впереди, перекинув плащ через широкое плечо. Я засматриваюсь на его рельефную спину, заметную даже сквозь плотную одежду.

Этот мужчина состоит из сплошных мускулов. Мне ли не знать: я каждую ночь сплю, прижавшись к нему. Я и раньше это замечала, но сегодня осознание бьет сильнее. Взгляд задерживается на секунду дольше положенного, прежде чем я заставляю себя отвернуться, вполголоса выругавшись.

Это опасно.

Но ведь это нормально, да? Мы неделями путешествуем вместе. Одни. И я не виновата, что…

Резкий вскрик срывается с губ, когда сапог цепляется за толстый витой корень. Лодыжка подворачивается. Боль прошивает икру, и я лечу вперед, не успевая выставить руки.

Зевейр оборачивается на звук, положив руку на эфес меча. Но не успевает отреагировать.

Я врезаюсь в него на полном ходу. Из легких вышибает воздух от удара о твердую, как камень, грудь. Он инстинктивно подхватывает меня, обняв за талию, но по инерции мы оба валимся назад в сплетении рук и ног.

Мы тяжело приземляемся на землю, и основной удар приходится на Зевейра. Ладони упираются ему в грудь. Понимание прокатывается волной жара: я распласталась на нем, грудь к груди, бедра к бедрам.

На мгновение мир замирает.

Его руки все еще сжимают мои бедра – крепко, властно, обжигая сквозь слои ткани. Я уткнулась лицом куда-то в изгиб его шеи и чувствую только его запах: дым, сосна, едва уловимая нотка пота и кожи.

Знакомый.

Сводящий с ума.

Я медленно поднимаю голову, дыхание перехватывает. Мои темные распущенные волосы рассыпаются по его лицу, как занавес, скрывая нас от всего мира. Его штормово-серые глаза встречаются с моими – широко раскрытые, ошеломленные… и в них есть что-то еще. Что-то первобытное.

Скудное пространство между нами пропитано чем-то невысказанным и тяжелым. Сердце колотится о ребра. На его челюсти дергается желвак.

Никто из нас не шевелится.

А затем Зевейр разрушает момент.

– Тебе не хватает меня по ночам? – рокочет он, и его губы кривятся в грешной усмешке, от которой внизу живота разливается тепло. – Я с радостью помогу тебе, Майя.

Пусть Приливы утопят меня. И его тоже.

Я скатываюсь с него с пылающими от стыда щеками.

– Прости, – бормочу я. Поправляю сумку и ухожу прочь, прихрамывая.

– Майя! – окликает он сзади. Я медленно оборачиваюсь.

Он все еще на земле, в глазах его пляшут искры веселья.

– Вылечи лодыжку, прежде чем спасаться бегством.

Спустя несколько часов мы натыкаемся на небольшой домик, притаившийся среди деревьев. Это первый признак цивилизации с тех пор, как мы покинули Тундрейн. Зевейр говорит, что теперь, когда мы выбрались с моей суровой родины, люди будут встречаться все чаще.

– Думаешь, они дружелюбны? – шепчу я. Мы сидим на корточках в колючем подлеске.

– Возможно. Но могут быть заодно с Повстанцами, – рассеянно отвечает он, наверняка прокручивая в голове все возможные сценарии. – В любом случае, тундрейнцев они точно не жалуют.

– Значит, не будем говорить, что я из Тундрейна.

Мне хочется горячей еды. И, может быть, мягкую постель.

Уголки губ Зевейра дергаются вверх.

– Надежный план, – усмехается он. – Жаль только, твои красивые голубые глаза нас выдадут.

Улыбка застывает на его лице, и он тут же замолкает, будто сам не верит, что ляпнул это. Он отводит взгляд, но я успеваю заметить явную вспышку паники, прежде чем он напускает на себя безразличие. В одно мгновение его лицо было открытым, почти мальчишеским. В следующее – на глаза опускается заслонка, и тепло исчезает, как дым на ветру.

В груди что-то сладко трепещет. Меня подмывает подразнить его, спросить, неужели он и правда считает мои глаза красивыми. Считает ли он красивым во мне что-то еще. Думает ли он обо мне.

Но я молчу. Мне нужно лучше держать дистанцию.

Скоро мы будем в Арбинже. Где я выйду замуж за его брата.

Мы с Зевейром провели столько времени наедине, что мои чувства начали путаться. Я уважаю его, теперь даже считаю другом. Он определенно мне нравится. Но я не могу позволить себе чувствовать больше.

И будет лучше, если он тоже не позволит.

Зевейр откашливается, вырывая меня из мыслей.

– Безопаснее вернуться и обойти.

Он не смотрит на меня.

Мы возвращаемся тем же путем, но, к несчастью, остаться незамеченными нам не суждено.

Зевейр замирает, плечи напрягаются, и я едва не врезаюсь ему в спину. Запах мускуса и чего-то дикого достигает меня на мгновение позже, чем нужно.

В лесу слышится низкий шорох.

А потом мы видим его.

Огромного черного медведя. И он преграждает нам путь.

Глава 13

Он гигантский.

Настоящее чудовище.

Медведь стоит на задних лапах, возвышаясь над Зевейром, и издает угрожающий рык. Прежде чем я успеваю среагировать, Зевейр толкает меня себе за спину и выпрямляется во весь рост, обнажив меч.

Удар сердца, еще один.

Медведь не двигается. Зевейр тоже.

А затем случается самое худшее.

Зевейр поворачивает голову за секунду до того, как в подлеске раздается шорох, и на поляну выбегает мальчик лет двенадцати-тринадцати. В руках он сжимает огромный меч, который кажется больше его самого.

– Оставь их в покое! – кричит он медведю.

– Зевейр! – призываю я, но он уже бросается к мальчику.

Слишком поздно.

Медведь вскидывает лапу, и когти впиваются в живот ребенка.

Ноги несут меня вперед прежде, чем я успеваю это осознать.

Зевейр вонзает меч в бок зверя и дергает вниз, пригибаясь, чтобы избежать слабого ответного удара.

Но все мое внимание приковано к мальчику. Его рубашка разорвана в клочья вместе с кожей – раны глубокие. Опустившись, я кладу его голову себе на колени. Кожа уже липкая, глаза подернуты дымкой.

Приливы, помогите мне.

Не раздумывая, я призываю силу, когда…

– Георг! О, Георг!

Свечение гаснет на моих руках: на поляну вылетает обезумевшая от горя женщина, ее длинная юбка шуршит по опавшим листьям. В мгновение ока она оказывается рядом со мной, сжимает руку мальчика, слезы катятся по ее морщинистому лицу.

– Я же говорила тебе не ходить одному, – рыдает она, ее щеки блестят от слез.

Глухой удар. Я оборачиваюсь на звук – медведь мертв. Зевейр невредим. Мне хочется осесть от облегчения, но нельзя: у меня на коленях умирает ребенок.

– Помогите мне донести его до дома, – умоляет женщина. Отчаяние в ее голосе пронзает мне сердце.

– Подождите, – я кладу руку ей на плечо, не давая встать. – Он потеряет слишком много крови.

– Майя. – В голосе Зевейра звучит предупреждение.

Но кожа мальчика слишком бледная, а дыхание слишком прерывистое.

Я не внемлю его предостережению.

Я снова взываю к силе, пока ладони не начинают светиться мягким белым светом. Женщина ахает, но я сосредоточена только на пациенте. Руки осторожно проходят над ранами. Один из когтей задел желудок. Сосредоточившись, я восстанавливаю ткани и снимаю воспаление. Затем заживляю глубокие порезы, пока кожа снова не становится гладкой. Сила течет через его тело, проверяя другие внутренние повреждения – растянутая мышца в пояснице, мелкие ссадины и царапины.

Я открываю глаза и ищу взглядом Зевейра.

Я жду ярости.

Но нахожу кое-что похуже – в его глазах мерцает что-то мягкое и беззащитное.

Повернувшись к женщине, я тихо говорю:

– Он проспит какое-то время. Но ваш Георг будет в полном порядке.

Ее глаза широко распахнуты, она не может оторвать взгляда от исцеленного живота сына. Медленно она поднимает глаза. Внимательно смотрит на меня.

– Спасибо, – шепчет она. А затем крепко обнимает, и ее теплые слезы обжигают мне шею.

Зевейр относит Георга в домик и укладывает его на кровать, слишком большую для его маленького тела. Я промакиваю пот со лба мальчика и натягиваю одеяло до груди. В дверях беспомощно стоит его мать, Георгайна, заламывая руки.

Зевейр прожигает взглядом мою спину, но я боюсь обернуться, опасаясь того, что увижу.

Вместо этого я кладу руку на плечо Георгайны и тепло улыбаюсь. Пожилая женщина вытирает слезу и настаивает, чтобы мы остались пообедать. Я бросаю на Зевейра вопросительный взгляд, и он кивает. Его ладонь обжигает сквозь ткань туники, когда он кладет руку мне на поясницу, и мы следуем за Георгайной в скромную кухню. Его уверенное прикосновение дарит мне поддержку, которой быть не должно.

Она кормит нас великолепной жареной курицей и соленым картофелем. Я впервые ем курятину – в Тундрейне слишком холодно для этих маленьких птиц. После недель на безвкусной крольчатине мне кажется, что это самая вкусная еда в моей жизни. Я стараюсь есть маленькими кусочками, но расправляюсь с порцией за считаные минуты. Георгайна замечает это и подкладывает добавки. Зевейр прячет улыбку, прикрыв рот рукой.

– У нас не такой большой выбор, – извиняющимся тоном говорит Георгайна. – Но ешьте все, что пожелаете.

– Все просто чудесно. – Я улыбаюсь ей, принимая еще один кусочек.

– А где отец Георга? – небрежно спрашивает Зевейр, переводя взгляд с меня на потертую деревянную дверь.

Георгайна качает головой, теребя пальцами клетчатую скатерть.

– Его призвали на фронт несколько лет назад. Его меч вернулся домой. А он – нет.

Внезапно курица становится на вкус как пепел.

– Георг повсюду таскает этот меч. Говорит, хочет стать воином, как папа. А я хочу для него чего-то другого. Чего-то лучшего. Но… мы простолюдины. – Она жмет плечами, глаза блестят от слез. – Если война не закончится, через пару лет он тоже меня покинет.

Ее слова разбивают мне сердце.

Я терзалась из-за своего народа, но в этой войне страдают все. Особенно те, кто не владеет силой.

Вот почему мне нужно добраться до Арбинжа.

Зевейр откашливается.

– У вас там огород позади дома? – Он указывает на окно за моей спиной.

Она кивает.

– Растет всего понемногу. Только воды бы побольше. Колодец пуст. Солдаты проходили здесь пару недель назад. Вычерпали досуха.

Приливы, неужели этим людям совсем не везет?

На челюсти Зевейра дергается желвак.

– А Повстанцы? С ними были проблемы?

Георгайна настороженно на него смотрит.

– Заглядывают время от времени. Не сказать, что дружелюбные, но и зла не творят. Иногда приносят еду.

Она больше ничего не говорит, но тишина красноречивее слов.

Повстанцы – не враги для них.

Зевейр ловит мой взгляд. Его челюсти сжаты, губы превратились в тонкую линию.

Георгайна переводит взгляд с меня на него, и ее проницательные глаза ничего не упускают.

– Я слышала, что принц Зевейр вез тундрейнскую принцессу в Арбинж. Но на них напали. С тех пор их никто не видел.

Сердце пропускает удар.

Рука Зевейра медленно, с угрозой ложится на набалдашник меча. Я умоляюще смотрю на него, надеясь, что он поймет – надеясь, что он прислушается.

Пожалуйста. Только не это.

Его челюсть сжимается еще сильнее. Кажется, позже мне придется лечить ему трещины в зубах от такого напряжения.

Пальцы сжимают рукоять.

Пожалуйста. Я не смею дышать.

Затем его голос разрезает густую тишину.

– Мы слышали нечто подобное, – рокочет он, не сводя с меня серых глаз. – Вот только он не «везет» ее, как товар на продажу. Он ее защищает. Как сокровище.

Дыхание перехватывает. Мои губы приоткрываются. Лишь на миг на его лице мелькает что-то мягкое.

А потом исчезло.

– Нам пора, – говорит он, плавно вставая из-за стола. Рука по-прежнему лежит на мече.

Я иду следом.

– Георгу понадобится несколько дней отдыха, когда он проснется. Постарайтесь держать его дома, если получится. – Я сжимаю руку Георгайны.

– Спасибо, – шепчет она, снова обнимая меня. – Жаль, я ничего не могу предложить вам взамен.

– Можешь, – грубовато бросает Зевейр. – Забудь, что вообще нас видела.

Она торжественно кивает. Георгайна пытается собрать нам еды в дорогу, но я качаю головой. У них и так почти ничего нет.

Снаружи небо плачет – начался мелкий дождь, которого еще мгновение назад не было. На горизонте ни облачка, но дождь идет – тихий и ровный.

Зевейр притягивает меня к себе, накрывая своим плащом, словно навесом, и мы вместе уходим.

Глава 14

– Как далеко мы от Арбинжа? – спрашиваю я. Под сапогами хрустят сухие листья. Прошло несколько часов с тех пор, как мы покинули домик Георгайны; морось прекратилась через пятнадцать минут пути. – Я имею в виду подконтрольный вам Арбинж.

До сих пор нам удавалось избегать Повстанцев, но сейчас мы в самой гуще их территорий. Странно, что мы еще никого не встретили.

– Около двух недель до военной базы. Там люди меня узнают – мы будем в безопасности.

В безопасности. Громкое обещание.

Буду ли я когда-нибудь по-настоящему в безопасности в Арбинже? Тундрейнка в их краях, чьи голубые глаза – вечное напоминание о павших близких.

Эта мысль гложет меня все чаще по мере того, как наше путешествие подходит к концу. Чувство горько-сладкое: я не готова к тому, что все закончится.

И я не хочу задумываться, почему.

– Ты вызвал тот дождь. У хижины, – слова сами срываются с губ. – Зачем?

Он бросает на меня быстрый взгляд и снова отворачивается к тропе. Плечи напряжены.

– Думаю, по той же причине, по которой ты исцелила мальчика, – он молчит несколько мгновений. Когда он снова заговаривает, голос звучит глухо: – Мы слишком много у них отняли. Я хотел что-то вернуть.

В глазах щиплет от подступающих слез, в горле встает ком.

Больше я ни о чем его не спрашиваю.

Вечером, когда я развожу костер на месте ночлега, воздух прорезает оглушительный раскат грома. Вскрикнув, я роняю сухие ветки на усыпанную листвой землю. Резко оборачиваюсь, ожидая увидеть разгневанного Зевейра, готового метать молнии.

Моргаю.

Он все так же сидит в паре шагов и освежевывает крупного зайца. Уголки его губ едва заметно приподнимаются, в глазах читается извинение.

– Это не я, – он указывает в небо. – Обычная гроза.

Точно. Мы ведь теперь в Арбинже. В краю гроз.

Ветер крепчает, и что-то внутри меня сдается. Я не хочу спрашивать. Не хочу, чтобы он знал. Но наэлектризованный воздух сжимает легкие мертвой хваткой.

– Ты можешь… можешь это прекратить?

Ненавижу то, как жалко звучит мой голос.

Его взгляд смягчается, на лице проступает сожаление.

– Хотел бы я. Но я управляю только теми бурями, которые призываю сам.

Я слишком быстро киваю. Хочется сказать, что все в порядке, что я не маленькая девочка. Но следует новый удар грома, и мои руки непроизвольно дергаются. Слова застревают в горле.

Зевейр делает вид, что ничего не замечает.

Ужинаем мы уже под дождем – крольчатина сегодня на вкус другая, более пряная. Зевейр быстро натягивает плащ между двумя деревьями на манер тента, кожаной стороной вверх. Мы жмемся друг к другу плечом к плечу. С тех пор как потеплело, нам не обязательно было спать так близко, но я молчала об этом, и он тоже.

И сейчас, когда над головой бушует стихия, а вдали сверкают молнии, я рада, что не просила о дистанции. Потому что, как только шторм разошелся не на шутку, я бы сама приползла к нему, отчаянно нуждаясь в утешении.

В подтверждении того, что я в безопасности.

Очередной раскат сотрясает небо, дождь хлещет еще сильнее, будто сама буря хочет добраться до меня. Я должна была погибнуть в ту ночь вместе с мамой, и теперь гром пришел взыскать долг.

Тихий всхлип срывается с губ, и Зевейр прижимает меня к груди. Он крепко обнимает меня за плечи, мне кажется, я чувствую едва уловимое касание губ к моему лбу – так мимолетно, что это могло быть плодом воображения.

– Я с тобой, – шепчет он мне в волосы. – Ты в безопасности.

Да. Я знаю, что это так, и ненавижу это.

Я не должна чувствовать себя защищенной рядом с ним. Не должна хотеть быть в его руках. Не должна желать его прикосновений к моей спине каждый раз, когда гром сотрясает небо. Но я ни на йоту не сомневаюсь: Зевейр пойдет на все, чтобы защитить меня. Я бы поставила на это жизнь.

Но останется ли это правдой, когда я выйду замуж за его брата?

Вспыхивает молния, и сердце колотится быстрее, чем капли дождя, летящие из набухшего неба.

Все это время Зевейр не отпускает меня ни на секунду.

Шторм постепенно стихает, но я так и остаюсь в кольце его сильных рук. Он не спрашивает прямо, но в его обеспокоенном взгляде сквозит вопрос.

Что со мной случилось?

– Я была маленькой, – шепчу я. – Лет шести. Мы с мамой поехали в новое место. «На отдых», как она это называла. Только мы вдвоем. Не помню где, помню только, что там не было снега. Она читала мне сказки каждую ночь и разрешала помогать ей на кухне.

– Она была магом, как ты?

Я качаю головой.

– Она была простой. – Его брови взлетают вверх, и у меня вырывается нервный смешок. – Знаю. Совет отца был в ярости, но он остался непреклонен. Он любил ее. Жаль, я мало что помню, все стерлось. Ее звали Мира. Она… – мой голос срывается, я пытаюсь сдержать рыдание. Зевейр медленно гладит меня по спине, и это успокаивает куда сильнее, чем следовало бы.

– Ту ночь я помню смутно. Она велела мне спрятаться в шкафу и не выходить, что бы ни случилось. Я послушалась. Была жуткая гроза. Молнии, гром, ливень. Дом дрожал до самого основания. Мне было страшно. А запах… он до сих пор преследует меня во снах. Запах горелой плоти с привкусом металла. – Зевейр напрягается. – Отец сказал, это был маг шторма. Посланный Арбинжем. – Я тяжело сглатываю. – Он так и не оправился после ее смерти. Часть его души умерла в тот день вместе с ней.

Тщательно выстроенная плотина в моей груди рушится, и вся боль, горе и тоска вырываются наружу неудержимым потоком. Меня сотрясают рыдания, но Зевейр становится моим якорем в этой буре. Он прижимает меня к себе, пока приступ не проходит. Очень нежно он вытирает мои слезы, и – Приливы меня побери – я позволяю ему это делать.

– Моя мать тоже была простой, – говорит он так тихо, что слова почти теряются в ночи. – Не родная мать. Отец никогда бы не рискнул завести ребенка от простой женщины. Родная мать Фарамира была могущественным магом земли из знатной семьи. Моя – магом шторма. Я ее никогда не видел. Даже имени не знаю. В Арбинже знать часто относится к своим дочерям как к племенным кобылам: меняют сильных наследниц на богатство и влияние.

Я подавляю возглас ужаса. Это варварство. В Тундрейне магия ценится, но дочерей не продают ради их способностей.

Зевейр продолжает:

– Но моя мать – Таирна, женщина, которая меня вырастила, – была простой. Она лечила мои ссадины и порезы. Обнимала после ночных кошмаров. Она видела во мне человека, а не «мага шторма с безграничным потенциалом», как остальные. – Он сглатывает, его кадык дергается. – А потом, в один прекрасный день, она просто исчезла. Мне было лет пятнадцать. Отец сказал, что она вернулась к себе домой в Волку, но я знал, что он лжет. Я не смог заставить его признаться, и у меня не было доказательств. Подозреваю, он приказал убить ее. Наверное, не хотел, чтобы она на меня влияла.

Сердце болит за того мальчика, каким он был, и за мужчину, которым он стал. В то же время ярость клокочет в животе – ярость на его отца, который гасит жизни, будто они ничего не значат.

Мать Зевейра.

И мою.

– Мне так жаль, Зевейр, – шепчу я, прижимая ладонь к его сердцу.

– Все в порядке, – бормочет он, убирая прядь волос мне за ухо. – Этот кулон. Он принадлежал твоей матери?

– Да. – Я с благоговением сжимаю подвеску в форме слезы. – Это все, что у меня от нее осталось.

– Он красивый. – Зевейр тянется к нему, пальцами обводит украшение, задевая ложбинку между ключицами. – Тебе идет.

Мы засыпаем в объятиях друг друга.