Текст книги "Там, где встречаются приливы и гром (ЛП)"

Автор книги: Лина Казак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 28 страниц)

Глава 36

Неделя пролетает за неделей, словно стремительная горная река. Края листьев на деревьях пошли позолотой, а в теплом ветре появляется прохладная хватка, словно намек на скорую смену сезона. Странно, в Тундрейне время года всегда одно и то же.

Постепенно устанавливается рутина, в которой я нахожу истинное умиротворение. По утрам мы с Фарзиной планируем каждую деталь приближающегося Фестиваля Равноденствия. Вторая половина дня проходит в лазарете, и часто я задерживаюсь там до вечера, если поток больных велик.

Слух о творящей чудеса принцессе-целительнице разлетелся быстро. Созон ворчит, что число пациентов выросло втрое, но блеск в его глазах говорит о том, что он доволен. Подозреваю, я начала ему нравиться.

Я избегаю Фарамира и Варада, как заразную болезнь. В основном успешно, если не считать редких завтраков или официальных ужинов, где мое присутствие обязательно. Зев всегда рядом и держит брата в узде: из его груди то и дело вырывается глухой рык и приглушенные угрозы.

Зев.

Сердце замирает.

Как и обещал, Зев сполна воспользовался своим вторым шансом. По утрам, когда я просыпаюсь, его уже нет рядом, но он никогда не пропускает обед со мной. Почти каждый вечер он ложится пораньше, и часы тают за разговорами в тишине и темноте, пока сон не забирает нас обоих. Мы еще не успели осмотреть столицу, но он пообещал свозить меня туда, как только проблемы с Восстанием утихнут.

– Скоро, – прошептал он вчера вечером в постели. Мы лежали лицом друг к другу, и между нами не было и ладони пространства. – Я отведу тебя в мою любимую таверну. Там готовят лучшую грибную похлебку во всем Арбинже.

Я рассмеялась над его одержимостью этой похлебкой, пытаясь скрыть то, как сильно на меня действует его близость.

Даже сейчас желание разливается внизу живота при одном воспоминании о его голосе – глубоком, хриплом и достаточно грешном, чтобы растопить самую ледяную решимость. Каждая ночь разрушает остатки моего самообладания. Я засыпаю на своей половине кровати, твердо решив проявить стойкость, но с течением ночи неизменно оказываюсь рядом с ним. И когда его пальцы очерчивают линию моей челюсти или рука крепче сжимает мою, я чувствую, как по нему пробегает дрожь – едва сдерживаемое желание вибрирует под кожей.

Я знаю, он просто ждет, когда я буду готова.

Я прячу улыбку, отвлекаясь от мыслей: в лазарет входит молодая женщина. Лицо незнакомое – Созон говорит, что число женщин, ищущих помощи, выросло почти вчетверо.

Прилив гордости затапливает грудь.

Девушка робко улыбается и подходит ближе.

– В-ваше величество. Принцесса. Эм, здравствуйте, – запинается она, заправляя прядь каштановых волос за ухо, а затем низко приседает в реверансе.

Я пытаюсь придать ей уверенности ее теплой улыбкой.

– Здравствуй. Как тебя зовут? – жестом приглашаю ее присесть на аккуратно застеленную койку передо мной.

– Лунайра.

– Красивое имя. Что тебя беспокоит, Лунайра?

Она кусает губу, косясь на Созона, который стоит у стола в нескольких шагах от нас.

– Мои ежемесячные кровотечения, – шепчет она. – Это ужасно больно. Иногда я даже не могу встать с постели. – Она прижимает руки к низу живота и морщится. – Простите, что беспокою вас по такому пустяку… Вы лечили мою подругу на прошлой неделе, у нее был сломан палец. Она сказала, вы поймете.

Я кладу руку ей на плечо.

– Лунайра, если что-то причиняет тебе боль, в этом нет ничего пустякового. Я рада, что ты пришла.

Изнурительные боли при цикле не редкость. Я могла бы поставить временный блок, который вовсе прекратит кровотечения – как себе много лет назад. Но я закусываю губу. Если со мной что-то случится… если я больше не смогу исцелять, уеду из Арбинжа или если следующее покушение окажется успешным – Лунайра никогда не сможет зачать, пока не найдет другого целителя, способного снять блок.

А в Арбинже это почти невозможно.

– Я сниму боль, – говорю ей. – У Созона есть травяной тоник. Пей его по вечерам, он облегчит дискомфорт ночью. Приходи завтра, если боли останутся. Я дам тебе еще.

Ее заразительная улыбка полна благодарности. Я прижимаю светящиеся ладони к ее животу, направляя силу. Лунайра с облегчением выдыхает, напряженные плечи расслабляются.

– Спасибо, – шепчет она, ее зеленые глаза сияют. – Огромное спасибо, принцесса.

– Конечно. На выходе возьми у Созона тоник. – Я напускаю на себя строгость. – И я серьезно. Если завтра будет болеть – возвращайся.

Когда Лунайра уходит, раздается бесстрастный голос Созона:

– Время перекуса, принцесса.

Я стону.

– Я съем фрукты позже.

Созон выпрямляется, сурово глядя на меня поверх очков.

– С меня спустят шкуру, если принц узнает. Фрукты. Сейчас же. Пожалуйста.

– Я никогда не позволю ему высечь вас.

– Чудесно. Моя судьба в руках хрупкой принцессы. Очень обнадеживает.

Из меня вырывается взрыв смеха.

– Пусть я хрупкая, зато убедительная! В крайнем случае я вылечу вам спину.

Созон строго смотрит на меня, хотя уголки его рта подрагивают.

– Созон, какого хрена? – рокочет глубокий, хриплый голос из коридора. Созон замирает, его темные глаза за стеклами очков расширяются от паники. В лазарет влетает Зев, на его лице гнев самого неба. – Ты только что назвал мою жену «хрупкой»?

Кровь отливает от лица Созона, он делает неуверенный шаг назад.

– Сир, я не хотел…

– Оставь его в покое, Зев. – Я упираю руки в бока и гневно смотрю на него. – У меня совсем не останется друзей, если ты будешь всех пугать. Не обращай на него внимания, Созон.

Медик низко кланяется Зеву, очки едва не соскальзывают с его переносицы. Он поспешно скрывается в кладовой, что-то бормоча под нос и качая головой.

Зев скрещивает руки на широкой груди.

– Ты считаешь уместным советовать подданным игнорировать меня?

В ответ я одариваю его самой лучезарной улыбкой.

Тихо усмехнувшись, он зачерпывает половником овощное рагу из тележки в углу – дворцовые слуги знают, что еду нужно присылать и в лазарет – и усаживается на койку напротив, так близко, что наши глаза оказываются на одном уровне.

Когда Созон уходит, Зев сбрасывает маску принца, на его лице появляется озорство.

– Мне нужны ваши услуги, целительница.

– Ох? – Упрямая улыбка тянет уголки губ вверх. – И что же вас беспокоит, мой господин? Вы выглядите как большой и сильный мужчина. – Смешок вырывается у меня, как я ни пытаюсь сохранить серьезный вид.

– Моя жена, – шепчет он, и тембр его голоса падает. – Она сводит меня с ума.

Зев подносит ложку к моему рту и ждет, пока я съем немного теплого наваристого рагу.

– Не уверена, что целитель здесь поможет, – шепчу я.

Еще ложка.

– Я думаю, ты – единственный человек, который может помочь.

Я складываю руки на груди.

– И как же именно она сводит вас с ума?

– Она меня околдовала. Когда я не рядом, меня одолевают мысли о ней: что она делает, поела ли она, счастлива ли. – Его голос становится еще ниже. – Думает ли она обо мне.

Еще одна теплая ложка. Мой язык на мгновение касается края прибора, и взгляд Зева тут же устремляется к моим губам.

– А когда она со мной, – продолжает он, не отрывая жгучего взгляда, – мое сердце не знает покоя, пока она не окажется в моих руках. Я едва справляюсь с обязанностями. Весь дворец сплетничает о бестолковом принце, который по уши влюблен в жену.

Он отставляет миску и протягивает руку. Наши бока соприкасаются, когда я сажусь рядом, и тяжесть его руки на моих плечах кажется удивительно приятной.

– И вы хотите, чтобы я сняла это заклятие? Желаете обрести покой? – Я нарочно хмурюсь.

– Вовсе нет. Я хочу, чтобы ты помогла мне наложить такое же заклятие на нее. – Он наматывает прядь моих волос на длинный, изящный палец. – Скажи мне, как заставить ее тосковать по мне? Так же, как тоскую я.

Его лицо приближается, пока расстояние между нами не становится ничтожным.

Сердце колотится. Я не могу ни о чем думать, когда меня окутывает его дурманящий дымный аромат. Мы посреди лазарета, кто угодно может войти, скоро вернется Созон, но мне плевать.

– Не думаю, что вам нужна помощь в этом вопросе, – шепчу я, и мое дыхание касается его губ. Его взгляд словно расплавленная сталь. Он наклоняется еще ближе, касаясь своим носом моего. Я приоткрываю рот в прерывистом вдохе. Моя ладонь ложится на его грудь, глаза закрываются, и…

Внезапный шум шагов заставляет меня отпрянуть и поспешно разгладить юбку простого платья. В помещение входит женщина средних лет, ее широко распахнутые глаза мечутся между мной и принцем.

Зев за моей спиной тихо и яростно ругается сквозь зубы.

Женщина бормочет извинения и собирается уйти, но я окликаю ее:

– Подождите! Присаживайтесь, пожалуйста. Я сейчас освобожусь.

Когда я поворачиваюсь к Зеву, он выглядит почти обиженным. В его глазах мелькает что-то… боль? Но она исчезает в мгновение ока.

С тяжелым вздохом он поднимается с койки.

– Я приду поздно, – говорит он. – Сегодня прибывает делегация из Волки. Не жди меня. – Его большой палец очерчивает линию моей челюсти.

Волка? Похоже, переговоры об альянсе продвигаются. Надо будет расспросить его позже. А пока я прижимаю его огромную ладонь к своей щеке.

– Хорошо.

Я медлю. На языке вертится вопрос, который мне страшно задать.

– Что такое? – Он хмурится.

Я кусаю губу.

– Не было ли писем для меня? От отца? Или хоть от кого-нибудь?

В его глазах столько сочувствия, что ответ становится ясен прежде, чем он произносит хоть слово.

Я напрягаюсь.

– Отсюда до Тундрейна долгий путь, – бормочу я. Мне не следовало бы оправдывать молчание отца, он не должен игнорировать меня, но эта потребность все равно живет во мне.

– Да, – мягко говорит он. – Да, я уверен, они просто задерживаются.

Я благодарна за эту ложь.

Иногда ложь, в которую мы хотим верить, позволяет двигаться дальше.

Холодная плитка остужает босые ступни, когда я выхожу из горячей купели. Иду к дивану, предвкушая чтение книги о медицине Арбинжа. Ноги гудят после долгих часов, проведенных в лазарете, и я пропускаю через икры волну исцеляющей энергии.

Едва я успеваю устроиться поудобнее среди мягких подушек, как слышу это.

Громкий раскат грома.

Слишком громкий.

Во рту пересыхает.

С тех пор как я прибыла в Арбинж, здесь было несколько гроз, но все они были короткими и тихими – обычно днем, когда я была либо с Зевом, либо в лазарете, где гром почти не слышен.

Очередной удар, еще громче прежнего.

Тихий всхлип срывается с моих дрожащих губ.

Дождь настойчиво и беспощадно хлещет по стеклам.

Я дышу часто и прерывисто.

Вспышка молнии разрезает небо.

Забыв о книге, я ныряю под одеяло, натягивая его на голову.

Я в безопасности. Я в безопасности. Я в безопасности.

Это просто гроза.

Гром гремит громче. Ближе.

Он колотится в ушах, в самом сердце.

Мама? Где ты?

Дождь лупит по окнам сильнее, кажется, стекло вот-вот треснет.

Громкие шаги на лестнице. И я знаю. Я просто знаю.

Это не мама.

Это никогда больше не будет мама.

Мне нечем дышать. Я делаю судорожные, беспорядочные, бесполезные вдохи. Воздуха не хватает. Можно ли задохнуться вот так?

Гроза больше не звучит как гроза.

Она звучит как топот сапог. Как крики.

Как та ночь, когда моя жизнь разлетелась вдребезги.

Молния вспыхивает, заливая комнату светом даже под одеялом. Я сворачиваюсь калачиком. Позор. Жалкое подобие принцессы. Руки дрожат, обхватив колени.

Рога деревянного олененка впиваются в ладонь, когда я сжимаюсь еще сильнее.

Двери распахиваются. Тяжелые сапоги стучат по полу.

Меня ищут.

– Майя, – зовут они грубыми, чужими голосами. – Принцесса Майя, выходи. Мы не причиним тебе вреда.

Ложь, ложь, ложь.

Дверца шкафа с грохотом открывается. Свет ослепляет меня. Сильные руки хватают за плечи, выволакивая наружу.

Матрас прогибается, одеяло сдергивают. Мозолистые ладони обхватывают мои руки.

– Майя, открой глаза.

– Нет! Нет, нет, нет! – Я бьюсь и извиваюсь, пытаясь вырваться. – НЕТ! НЕТ!

– Майя, – снова зовет голос. В каждом слоге пульсирует паника.

Я узнаю этот голос.

Узнаю его каждой клеточкой тела.

Его дыхание сбивается на следующих словах:

– Майя, это я. Ты в безопасности, маленькая моя. Открой глаза.

Я перестаю бороться. Я узнала его. Это он. Я в безопасности. С ним я в безопасности.

Я открываю глаза.

Это Зев. И его лицо выглядит таким же сломленным, как и я сама.

Я бросаюсь в его объятия, растворяясь в привычном запахе.

Рыдания сотрясают мое тело, но он крепко держит меня.

И не отпускает.

Глава 37

Я в безопасности.

В объятиях Зевейра я в безопасности.

Он баюкает меня, прижимая к своей мощной груди, и нашептывает успокаивающие слова, пока вокруг бушует шторм. Его крупная ладонь выводит уверенные круги на моей спине, якорем удерживая рядом.

Каждый удар грома эхом отдается в моей груди.

Зевейр вытирает мои слезы подушечками больших пальцев, продолжая шептать слова утешения, едва различимые за звоном в ушах. Но я чувствую их – как мерный барабанный бой, вытягивающий меня из темноты.

Спустя часы или, может, всего несколько минут, шторм стихает, сменяясь мелким дождем. Тело дрожит в его руках. Я выжата – усталость проникла до самых костей, будто мышцы все еще помнят этот страх. Я чуть отстраняюсь, совсем немного, и смотрю в лицо мужа. Его серые глаза полны тревоги, между нахмуренными бровями залегла глубокая складка.

Я прерывисто вздыхаю.

– Спасибо, – шепчу я, слова царапают пересохшее горло. – Мои глаза расширяются. Приливы, поглотите меня. – Делегация Волки. Ты должен был…

– Все в порядке, – мягко говорит он, отводя в сторону влажную прядь волос. – Мой отец и брат позаботятся об этом. А я должен позаботиться о тебе.

Сердце пропускает удар. Не знаю, что сказать, как выразить горячую благодарность, что разливается внутри меня, словно ласковое течение.

Я знаю, чего хочу, но бушующий шторм в груди пугает. Страшно, что мне снова причинят боль – и что я сама причиню ее.

Поэтому я молчу, просто позволяя себе растаять в крепком кольце его рук.

– Ты говорила, в Тундрейне бывали грозы? За последние два десятилетия? – спрашивает он, длинными пальцами вычерчивая узоры на моем плече.

– Почти каждый месяц. Иногда по несколько раз.

– И что ты делала?

Я сглатываю стыд, хотя тот готов меня задушить.

– Плакала. Пряталась. – В моих словах звучит уничижение. – Иногда теряла сознание прямо в постели. – Я бросаю на него быстрый взгляд. Не знаю, что заставляет меня сказать следующее, но хочется быть с ним честной. Я должна ему хотя бы это, после всего, что он сделал. – А когда стала старше, то не всегда была… одна. То есть, я никогда, мм. Но… – Я умолкаю, не зная, как объяснить отношения с Даком.

Его пальцы замирают на моей коже.

– Тебя это расстраивает? – шепчу я.

Он сжимает челюсти, его руки крепче обхватывают меня.

– Мне плевать, что было до меня. – Он медлит, затем вздыхает. Пальцы спускаются по лицу, движение пропитано разочарованием. – Нет, это неправда. Мне не плевать. На самом деле, я сгораю от ревности. Но я не буду корить тебя этим. Тогда ты еще не была моей женой.

Я молчу мгновение, внутри пульсирует странная смесь эмоций.

– У тебя были любовницы. – Это не вопрос.

– Да, – тихо признается он. Его железная хватка чуть ослабевает. – Но последняя была за несколько месяцев до нашей встречи.

– Ты когда-нибудь был влюблен?

Во рту горчит. Не уверена, что хочу знать ответ.

– Нет. Большинство людей кажутся мне… разочаровывающими. Я быстро теряю интерес. – Его взгляд встречается с моим. «Но не с тобой», – словно говорят его глаза.

Мы погружаемся в тишину, не то чтобы совсем уютную, но и не тягостную.

– Твой отец, – медленно произносит Зевейр. – Он утешал тебя во время штормов?

Я напрягаюсь в его объятиях.

– Нет. Ни разу. – Тяжело говорить, когда горло набито осколками льда. – Он знал, что мне страшно – ребенком я часто врывалась в его покои, заливаясь слезами. Искала мать, которой там не было. Отчаянно нуждалась в утешении, в котором мне отказывали. Он всегда смотрел на меня с разочарованием. Даже с отвращением. Слуга отводил меня обратно в спальню. Некоторые были достаточно добры, чтобы остаться, пока шторм не утихнет.

Зевейр молчит несколько ударов сердца, его пальцы скользят по моему уху.

– Должно быть, тебе было невыносимо выйти за меня, – наконец говорит он, и в каждом слове звучит раскаяние. – Воплощение твоего величайшего страха.

– Нет, – тут же отвечаю я, обхватывая ладонями его лицо. – Может, я и боюсь штормов, Зевейр, но не тебя. Ни капли.

Я удерживаю его глубокий, обжигающий взгляд, пока не проваливаюсь в сон.

Веки медленно вздрагивают. Я пытаюсь потянуться, но не могу. Крепкие, мускулистые руки обнимают меня, спина плотно прижата к твердой широкой груди.

Зевейр. Он все еще в постели.

Я слегка ворочаюсь… и замираю.

Твердая, безошибочно узнаваемая плоть упирается в меня. Жар разливается где-то глубоко в животе. Я снова двигаю бедрами.

Рваный вздох вырывается из его горла, горячий воздух опаляет шею.

Приливы, он проснулся.

Одна моя часть отчаянно желает сбежать, другая – раствориться в нем без остатка.

– Извини, – бормочет он хриплым ото сна голосом. – Обычно я ухожу до того, как ты проснешься. Не хочу, чтобы ты чувствовала… это.

Но я чувствую. И это распаляет внутри нечто опасное.

Я с трудом сглатываю. Сердце колотится о ребра.

– Все в порядке, – шепчу я. – Отправившись сюда, я знала, что должна буду… с Фарамиром…

– Не произноси его имя в нашей постели, – рычит Зевейр, рука крепко ложится на мою ключицу. – Да и вообще никогда не произноси.

– Прости, – шепчу я.

Я прикусываю нижнюю губу. Зевейр – сама терпимость.

Сама доброта.

Он держит меня, когда я рассыпаюсь на части. Защищает, когда не могу дышать.

– Ты столько сделал для меня, – шепчу я в наэлектризованный воздух комнаты, слишком нервничая, чтобы повернуться и встретить его взгляд. – Ты оберегаешь меня, и я знаю, что со мной непросто. Это твое право как мужа. Поэтому… если хочешь… я готова.

Зевейр испускает глубокий, прерывистый вздох, и я наполняю им свои легкие. Его пальцы ласкают ключицы, скользят вниз, ложась на ребра. Яркие электрические импульсы вспыхивают на коже повсюду, где он касается меня. Его обжигающий жар просачивается сквозь тонкую ткань ночной сорочки, и, Приливы, я хочу сгореть.

Когда он заговаривает, голос звучит так, будто его протащили по острым осколкам стекла:

– Небеса, Майя. – Его губы касаются моего виска, словно клятва. Пальцы едва заметно проходят по бедру, опускаясь ниже, чтобы сжать голую ногу.

Он замирает.

– Я не возьму тебя, потому что ты просто готова, Майя, – стонет он мне в ухо. – И уж точно не сделаю этого из-за того, что ты считаешь, будто что-то мне должна. Когда я возьму тебя, ты будешь умолять о моих ласках. Ты придешь ко мне, когда будешь гореть от желания. Я могу подождать до тех пор.

Но я уже горю. Было бы так легко повернуться, сказать «да», сделать это…

Нет. Нет. Я не могу.

Пульс частит, дикий и неровный, и я уверена, что Зев чувствует каждый удар под своей железной хваткой на моем бедре.

Я рисую невидимые круги на простыне и едва слышно шепчу:

– Я могла бы перебраться в другие покои. Совсем ненадолго. Чтобы тебе было не так… тяжело.

Тишина, последовавшая за этим, оглушает. Грудь болит. Пальцы сжимаются в кулаки.

– Очень предусмотрительно с твоей стороны, – наконец говорит он, голос звучит жестко. – Но я хочу, чтобы ты была здесь. Со мной.

– Но ты же страдаешь.

– Ничего такого, чего не исправил бы холодный душ.

Я слегка ерзаю, и он низко, гортанно стонет.

– Очень холодный душ, – добавляет он.

Глава 38

– Готовы? – спрашиваю я Созона, хотя голос звучит слишком напряженно и высоко. Я пытаюсь не смотреть, как блестящие скальпели отражают свет факелов, словно крошечные молнии. Ладони взмокли. Нам с ним предстоит процедура, которую прежде не проводил ни один из нас. От нас зависит жизнь пациентки и ее ребенка. Мы не имеем права на ошибку.

Созон поправляет очки.

– Я всю ночь перечитывал схемы. Все пройдет хорошо.

Его рука ложится на мое плечо и ощущается как надежная опора, затем он прочищает горло и начинает доставать из ближайшего шкафчика марлю и мази.

– Может, попросим Грамана помочь? – с волнением предлагаю я, беспокойно меряя шагами стерильное белое помещение. – Я не видела его с того самого дня, когда…

– Когда вы ворвались сюда, будто это лазарет вашего отца, а принц заставил меня стать вашей нянькой? – сухо отвечает Созон. Он пытается говорить строго, но не может скрыть подрагивание губ и озорной блеск в темных глазах.

– Да, – смеюсь я, и тяжесть в груди немного ослабевает. – С того самого дня.

Он протягивает обезболивающее масло и нити для швов – вряд ли они понадобятся, но лучше подстраховаться.

– Я отстранил Грамана.

– Почему? – я хмурюсь. – Его, кажется, заинтересовали мои способностями. Он наблюдал, как я лечу каждого пациента.

Созон бросает на меня косой взгляд.

– Его интересовало не лечение.

Ох.

– Готов поспорить, он помнит вашу улыбку лучше, чем результаты любого исцеления. Я оказал парню услугу, когда отпустил его. В темнице ему пришлось бы несладко, если бы ваш муж застал его за тем, как он глазеет на вас. Он бы не дожил до рассвета.

Наверное, Созон прав, но чувство вины все равно гложет изнутри. Человек лишился работы только потому, что мне захотелось целительствовать.

– Перестаньте, – ворчит Созон, нахмурившись. – Вы не виноваты. Он нашел другую работу в столице. К чему я, возможно, приложил руку. Вы делаете здесь хорошее дело, Майя. По-настоящему хорошее.

Внутри вспыхивает облегчение, смешанное с едва ощутимой гордостью. Это непривычное, чуждое чувство неловко замирает в груди.

Раздается тихий стук в дверь. Входит женщина на позднем сроке беременности. Она переминается с ноги на ногу, я спешу к ней и помогаю сесть на кушетку.

– Ринайя! Как ты сегодня? – спрашиваю я бодрым тоном.

Она едва заметно улыбается.

– Нервничаю, принцесса. Я… я доверяю вам с Созоном, но…

– Понимаю. Все будет хорошо.

Ринайя не выглядит убежденной, но молча переодевается в халат и ложится на кушетку. Я кладу ладони на ее живот, чувствуя жизнь, что растет внутри.

Ребенок все еще в неправильном положении.

Мы наблюдали за ней неделями, надеясь, что он перевернется. Этого не произошло. Теперь нам с Созоном придется сделать разрез на животе и извлечь младенца – то, чего никто из нас никогда не делал.

То, чего вообще никто никогда не делал. Схемы, описанные в медицинских книгах Созона, – лишь теория.

– Сейчас я дам тебе настойку из корня валерианы. Она погрузит тебя в глубокий сон. Когда проснешься, увидишь своего малыша.

Женщина кивает, ее глаза на мокром месте. Она выпивает все до дна, и через четверть часа проваливается в сон.

Комната погружается в тишину, Созон делает первый разрез. Я прижимаю руки к животу Ринайи, исцеляя по мере того, как он работает, – попадаю в его ритм, вдох за вдохом. Сила гудит под кожей, капельки крови выступают и тут же исчезают, ткани срастаются под пальцами. Появляется ребенок – скользкий, розовый, невероятно живой.

Девочка.

Затаив дыхание, я жду.

Первый крик разрывает воздух, и напряжение внутри меня ослабевает.

Мы справились.

Она здесь.

Я пеленаю прекрасного, крошечного ребенка и качаю на руках, пока малышка не засыпает. Мать скоро придет в себя и покормит ее. Надеюсь, не придется звать кормилицу.

– Созон, – шепчу я, осторожно касаясь пальцем мягкой щечки младенца. – Можете послать за магом сердец? Это первый ребенок Ринайи, к тому же она еще скорбит по мужу. Я видела, как тяжело молодым матерям привыкать к новой жизни.

Созон странно смотрит на меня.

– В Арбинже их нет, – говорит он медленно. – Магов сердец и магов истины казнят, как только обнаруживают.

Я не могу скрыть ужаса. Это варварство. Это абсолютно бесчеловечно.

В Тундрейне магов сердец и магов истины рано берут под контроль – клеймят отметинами на лице в тот самый момент, когда проявляется их дар. Детей отмечают еще до того, как они овладевают своей силой. Мне никогда это не нравилось, но я понимала необходимость таких действий. Их способности опасны. Маг сердец без клейма мог подчинить себе чужую волю, заставить поверить, что согласие было дано. Маг истины легко мог узнать то, что знать не должен.

Да, на моей родине с ними тоже поступают жестко.

Но не убивают.

Мои пальцы замирают. Ребенок ворочается, но руки скованы, я даже не могу покачать ее.

– Даже детей? – шепчу я.

– Особенно детей, – сурово отвечает Созон. То, как он это говорит – тяжело, холодно, – заставляет что-то внутри меня надломиться.

Взгляд падает на малышку в моих руках. Осколки льда застревают в горле.

Это несправедливо.

Гнев поднимается внутри, словно растущий прилив.

Все должно измениться. Вот почему я здесь, почему должна стараться изо всех сил, чтобы добиться перемен. Осуществить поставленные цели ради моего народа – ради всех них.

Я делаю глубокий вдох, прижимая ребенка крепче к груди. Когда поднимаю глаза, замечаю, что Созон смотрит на меня со странным выражением лица.

– …а это наш лазарет, – доносится из коридора низкий голос. Зевейр входит в комнату в сопровождении троих мужчин в длинных бордовых одеждах.

Послы Волки.

Зев замирает, увидев меня. Или, может, это из-за ребенка на моих руках. Он сжимает челюсти. Забыв о послах, он пересекает помещение, сокращая расстояние между нами в три широких шага. Жар и что-то первобытное полыхает в его глазах.

Я показываю ему ребенка. Он тяжело сглатывает.

Выражение его лица смягчается, сменяется чем-то настоящим, беззащитным, он делает еще шаг ближе.

– Не знала, что роль экскурсовода входит в твои обязанности, – поддразниваю я.

– Возможно, я вызвался добровольцем, чтобы сбежать со скучных собраний и увидеть тебя. Я знал, что ты переживаешь из-за сегодняшнего дня.

Он тянется к ребенку, вопросительно глядя на меня, и когда я киваю, его большая ладонь накрывает всю грудку малышки. Он снова сглатывает.

– Все прошло хорошо? – тихо спрашивает Зев.

Киваю.

– Да. Она прекрасна. И Ринайя держалась молодцом.

– Принцесса скромничает, – вступает Созон. До этого он тихо беседовал с послами Волки. – Это все ее заслуга. Такое благословение, что она с нами.

Мои щеки вспыхивают, даже несмотря на то, что в груди расцветает гордость. Послы обращают внимание на меня. Самый низкий из группы, бородатый мужчина с внушительным животом, улыбается так широко, что у него собираются морщинки вокруг глаз.

– Принцесса Майя. Мы много слышали о ваших целительских успехах. И о свадьбе. Примите наши поздравления.

– Благодарю.

Малышка снова начинает ворочаться во сне, и я бережно покачиваю ее. Рука Зева ложится на мою поясницу, его внимание приковано только ко мне, словно в лазарете нет делегатов, которых его отец обхаживает неделями.

Созон поворачивается к послам:

– Не могу передать, какой ценный актив мы приобрели в лице нашей принцессы. Она талантливая целительница. И чрезвычайно добрая.

– Созон, прошу, – говорю я, чувствуя, как горят щеки. – Послы, должно быть, готовы продолжить осмотр замка. Они уже достаточно услышали обо мне.

Зев усмехается, касаясь губами моего виска. Под кожей разливается тепло. Этот жест должен быть целомудренным, но все равно что-то важное отзывается во мне.

– Увидимся вечером, – шепотом обещает он. Бросив на меня последний тоскливый взгляд, он уводит послов.

Я смотрю на малышку. Глажу ее крошечную щечку, стараясь запечатлеть в памяти каждую линию этого розового личика.

– Пусть Приливы защитят тебя, детка, – шепчу я, вкладывая в слова всю свою силу.