Текст книги "Там, где встречаются приливы и гром (ЛП)"
Автор книги: Лина Казак
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)
Глава 9
«Здесь ты не принцесса» – это была угроза, брошенная сквозь стиснутые зубы. Я почти чувствую вкус его ярости, когда…
Сонный вздох срывается с моих губ. Постель под спиной кажется жесткой… странно жесткой. Который час? Клянусь приливами, если я снова опоздаю на совет, отец…
– Ты хорошо выспалась, принцесса? – раздается хриплый, тягучий голос.
Приливы, утопите меня.
Кровь леденеет, когда события вчерашнего дня неистовой волной врываются в сознание. Я сдергиваю его плащ со своего лица, щурясь от резкого солнечного света.
Зевейр стоит, прислонившись к ближайшему дереву и скрестив руки на широкой груди, и сверлит меня взглядом.
– Я не сплю уже несколько часов, – сухо добавляет он. – Вставай и поешь. – Он кивает на край одеяла, где разложил вяленое мясо и горсть орехов. – Нам нужно пройти приличное расстояние.
Медленно я скидываю плащ и поднимаюсь на ноги.
– Мог бы и разбудить, – огрызаюсь я, разглаживая тунику.
Он оглядывает меня с головы до ног, и я изо всех сил стараюсь не дрожать под этим пристальным взглядом. Приливы, я провела всю ночь в его объятиях. Щеки обдает жаром, я резко отворачиваюсь и скрываюсь за деревьями, прежде чем он заметит это предательское волнение.
Скрестив руки, чтобы спастись от ледяного утреннего воздуха, я нахожу подходящее место подальше от лагеря, чтобы привести себя в порядок.
Я могла замерзнуть насмерть, если бы он не заметил… и не заставил меня согреться рядом с ним. От этой мысли в животе завязывается тугой узел.
Очевидно, я нужна ему живой.
Только и всего. Я невеста его брата.
Я растираю лицо чистым снегом, затем полощу рот, надеясь, что резкий холод успокоит бешено колотящееся сердце.
К тому времени, когда я возвращаюсь, Зевейр расхаживает по поляне, яростно ероша волосы рукой. Мои шаги, должно быть, громче, чем я думала: он оборачивается, заметив меня издалека. Брови сдвинуты, зубы оскалены – явно готов отпустить очередное едкое замечание.
И он не разочаровывает.
– Рискуя повториться, спрошу снова: неужели в Тундрейне тебя совсем не учили элементарным навыкам выживания?
– О чем ты? – цежу я, сжимая кулаки, иначе я его просто придушу.
– Ты проторчала в лесу целую вечность! – рычит он. – А если бы что-то случилось? Если Повстанцы рядом? Я спас твою задницу от обморожения не для того, чтобы ты продолжала подвергать себя опасности.
– Почему же ты тогда просто не пошел и не нашел меня?
– Я собирался. Просто не был уверен, что не застану тебя в… неподобающем виде.
Я закатываю глаза и отворачиваюсь, чтобы скрыть предательский румянец. Я не позволю втянуть себя в очередную перепалку. Схватив еду, которую он оставил, я киваю:
– Тогда идем. Поем на ходу.
Помогите мне Приливы, и это только первый день.
Пока мы пробираемся сквозь чащу, начинает падать снег. Поначалу легкий, он быстро превращается в густой снегопад. Тяжелые хлопья путаются в волосах и липнут к ресницам. Пальцы ноют от холода. Я дышу на них, но это мало помогает.
По крайней мере, снег скроет наши следы.
Зевейр оглядывается. Весь день он был одержим скоростью, но сейчас его взгляд цепляется за мои обветренные, покрасневшие руки. Он хмурится.
– Ты не догадалась взять перчатки? – спрашивает он, и в его глубоком голосе слышится сухое послевкусие усмешки.
Он останавливается рядом со мной и стягивает свои. Перчатки повисают в воздухе между нами, словно предложение перемирия, которое так и хочется отвергнуть.
– Я брала перчатки, – шиплю я. – Скорее всего, они были в одной из тех карет, что взлетели на воздух. Ты не догадался проверить их после того, как связал меня?
Желвак на его челюсти дергается. Он снова протягивает перчатки, на этот раз резче.
– Нет, спасибо, – огрызаюсь я, хотя пальцы буквально кричат от боли.
Он пригвождает меня взглядом к месту.
– Помнишь, я сказал, что буду трогать тебя, только если ты начнешь вести себя как идиотка? – Я вздрагиваю. Голос его звучит низко. Опасно. – Не заставляй меня валить тебя на землю и надевать их силой.
Пульс учащается. Ладонь чешется от желания снова влепить ему пощечину.
– Если только ты не хочешь, чтобы я прижал тебя и… – его голос падает до шепота. – Тебе бы не хотелось, чтобы я заканчивал это предложение, Майя.
Я выхватываю перчатки из его руки и запихиваю в них пальцы.
– Очень надеюсь, что у твоего брата манеры лучше, чем у тебя, – бормочу я, стараясь игнорировать чужое тепло и легкую влажность внутри. Мои пальцы впитывают жар его огромных рук, и это ощущается куда более интимно, чем следовало бы.
Зевейр фыркает и уходит вперед. Его тень длинной полосой ложится на снег. Я следую за ним, ненавидя то, какими короткими кажутся мои шаги по сравнению с его размашистой походкой.
Костер приятно потрескивает, согревая мои пальцы, хотя они и так были в тепле весь день. Зевейр наотрез отказался забирать перчатки, как бы сильно я ни настаивала. Ноги гудят, усталость пропитывает каждую клеточку тела. Мы шли до тех пор, пока солнце не скрылось за деревьями, и остановились лишь тогда, когда стало совсем ничего не видно.
– Почему твой брат не приехал на церемонию? – спрашиваю я вопреки здравому смыслу. Я почти могу терпеть его, когда он молчит.
Зевейр отвечает не сразу. Он бросает в снег остатки нашего ужина – жалкого зайца, которого поймал ранее.
– Слишком опасно. Наследный принц не должен рисковать, отправляясь на… вражескую территорию. – Наконец он садится напротив. Свет костра играет в его темных волосах.
Я снова открываю рот, но он пресекает попытку:
– Поспи. Завтра будет еще один долгий день.
– Моя очередь сторожить первой, – протестую я, хотя веки уже налились свинцом.
Он одаривает меня долгим взглядом, который ясно говорит: «Я вижу, что ты врешь». Я внутренне ощетиниваюсь.
Зевейр резко выдыхает.
– Завтра будем чередоваться. Отдыхай. Пожалуйста. – Он растягивает последнее слово, с силой выдавливая его, будто оно обжигает язык. Очевидно, он не из тех, кто привык просить.
Я подумываю поспорить еще, но решаю сдаться.
– Вот, – говорит он, расстегивая свой плащ. – Накройся им.
Я медлю, глядя на плащ так, словно это бешеный снежный волк.
– А… как будешь спать ты?
Пауза. А затем он отвечает с легким вызовом:
– Под своим плащом.
Дрожащими пальцами я беру его. Он пахнет дымом, хвоей и самим Зевейром. Завернувшись в него, как в теплый кокон, я пытаюсь уснуть. Честное слово.
Но я лежу, прислушиваясь. Жду.
Прошлой ночью я спала в его объятиях, но лишь потому, что едва не замерзла и почти не соображала. Сегодня все кажется куда опаснее.
В какой-то момент до меня доносится шипение – снег гасит угли костра. Я догадываюсь, что он подошел к нашему импровизированному ложу только по тихому звуку расшнуровывания сапог – его шаги всегда бесшумны. Дыхание ровное, он приподнимает край плаща и ложится рядом.
Так близко. Приливы, утопите меня. Обязательно ли прижиматься так плотно? Наверное, иначе мы оба не поместимся под плащом, но неужели нужно…
– Знаешь, весь смысл моего дежурства теряется, если ты на самом деле не спишь, – рокочет он с явным весельем в голосе.
Я распахиваю глаза. Его серый взгляд встречает меня в темноте.
– Это неправильно, – шепчу я. – Что подумает твой брат… когда узнает, что мы… спали вместе. Я не имею в виду…
– Если ты думаешь, что «спать вместе» выглядит именно так, то у тебя об этом очень превратное представление.
Дыхание перехватывает.
Он замолкает. Затем тяжело и устало вздыхает.
– Это было… неуместно. – Когда я не отвечаю, его голос смягчается. – Никто не узнает. Чем ближе к Арбинжу, тем теплее. Нам не придется долго спать так. Это просто ради выживания, Майя. Не более того.
Просто ради выживания.
Так почему же мое сердце колотится так, будто за мной кто-то гонится?
Проходит много времени, прежде чем ко мне наконец приходит сон.
Глава 10
Мы в пути уже много дней. Зевейр держит слово и не касается меня, если не считать каждой ночи, когда я сплю в его объятиях. Мы об этом не говорим. Как он и сказал, это лишь необходимость для выживания в морозном краю, не более того. Я стараюсь не зацикливаться.
Днем мы обычно путешествуем молча.
Но как только Зевейр открывает рот, мне стоит огромных усилий не придушить его. Более невыносимого мужчины я не встречала. Кажется, каждое его замечание предназначено для того, чтобы вывести меня из себя.
– Сколько еще до границы Тундрейна? – спрашиваю я, и мое дыхание превращается в пар в ледяном воздухе. Беспощадный холод умудряется просочиться даже сквозь чужие перчатки. Я сжимаю челюсти, чтобы зубы не стучали. Раздражает, что мороз, похоже, совсем не беспокоит Зевейра. Должно быть, он привык к суровому климату за все те годы, что провел в наших землях, убивая мой народ.
– Еще как минимум две недели. – Он оглядывается, на его полных губах играет ухмылка. – Уже устала? Не знал, что уроженцы Тундрейна такие неженки.
Я фыркаю и закатываю глаза.
– Я встречала трупы, которые оскорбляли изящнее тебя.
– Часто встречаешь трупы?
– Вообще-то да. Это жестоко. С границы их привозят горами. Обычно обугленных молниями до костей.
Его челюсть сжимается так сильно, что на секунду я искренне надеюсь услышать треск зубов.
И вот так мы снова возвращаемся к молчанию.
Под ногами хрустит иней, пока я собираю сухие сосновые ветки для костра, а Зевейр охотится. В основном мы питаемся зайцами-беляками, хотя однажды он поймал крупного песца.
Каждую ночь он осматривает периметр и тщательно уничтожает все следы наших стоянок. Иногда мы возвращаемся назад и выбираем другой маршрут, чтобы запутать возможных преследователей. Я удивлена, что нам больше не встретились Повстанцы – полностью скрыть следы на снегу невозможно. Может, их отпугнули горы тел, которые Темный Командор оставил им на память.
Несмотря на неприязнь к нему, во мне невольно появляется робкое чувство уважения. Пусть он самодовольное, заносчивое чудовище, но пока справляется с тем, чтобы сохранить мне жизнь.
Разумеется, он может освежевать зайца за считаные секунды. Разумеется, он точно знает направление, ориентируясь по солнцу.
Ненавижу быть настолько зависимой от него.
Почему он не мог оказаться просто идиотом с симпатичным лицом?
К тому времени как Зевейр возвращается с крупным зайцем-беляком, костер уже весело потрескивает. Капюшон падает с его головы, и я жалею, что замечаю небрежный беспорядок темных волос, тень многодневной щетины на волевой челюсти, пляшущие на высоких скулах блики огня. Мой взгляд опускается к его полным губам, сейчас изогнутым в недовольной гримасе…
Я заставляю себя отвернуться.
Красив он или нет, он – убийца.
Он свежует зайца в полном молчании, что меня вполне устраивает. Когда мясо готово, он насаживает его на длинную тонкую ветку и вращает над самодельным вертелом, пока кожа не начинает шкварчать. Он даже не смотрит на меня, когда протягивает мою порцию. Что ж, и это меня устраивает.
Мы едим в уже ставшей привычной тишине.
Пока он ее не нарушает.
– Считаешь мои молнии жестокостью? – спрашивает Зевейр голосом, покрытым инеем. – Тебе стоит увидеть, на что способны маги воды, – его тон становится низким и острым, как бритва. – Я вытаскивал с поля боя людей, чьи легкие были пробиты ледяными копьями – зазубренными, неровными осколками. Они захлебывались собственной кровью, пока мы пытались сломать им ребра, чтобы вытащить их. Видел солдат, на чьи головы силой натягивали водяные пузыри. Они раздирали лица в кровь, пытаясь выбраться, прежде чем захлебывались. – Он прищуривается. – Но что еще хуже? Вода, которую заливают через нос, рот, глаза, пока она не заполнит все тело. А потом ее превращают в лед. Знаешь, как это выглядит, Майя?
Зевейр отворачивается – больше не может на меня смотреть.
– И когдау твоего народа есть целители со светящимися руками и исцеляющим даром, знаешь, что есть у нас? Припарки. Растертые корни. Кора, вымоченная в талом снегу. Все, что дает земля. Мы ведем ту же войну в крови и грязи, пока ваши люди могут просто стирать свои раны.
Пауза.
– Так что не говори мне о жестокости.
Он поднимается, огромная гора холодного гнева. Не говоря ни слова, он направляется к плащу и ложится.
Похоже, сегодня я дежурю первой.
«Так что не говори мне о жестокости».
Его слова крутятся в голове бесконечной петлей. Я смотрю на огонь, все еще пытаясь прийти в себя. Я хочу его ненавидеть. Хочу цепляться за холодную ясность ярости. Но его слова отдаются внутри громом, и я не знаю, что с ними делать.
Ненавижу признавать это, но он прав. Мой народ – не единственный, кто пострадал в этой проклятой приливами войне. Должен настать мир.
Для всех.
Вот почему я здесь.
Почему покинула дом.
Чтобы объединить Тундрейн и Арбинж и покончить с войной.
Тяжело вздохнув, я засыпаю костер снегом и плетусь к импровизированному одеялу, где неподвижно лежит Зевейр. Его каменные серые глаза встречаются с моими – он еще не спит.
Я кусаю губу. Кажется неправильным ложиться рядом и воровать его тепло, особенно после нашей ссоры. Я направляюсь к другому краю, готовясь к ночи с замерзшими конечностями и стучащими зубами, когда его глубокий голос останавливает меня.
– Майя.
Он произносит лишь имя, но это звучит как приказ.
Что-то первобытное вспыхивает в животе. Я подавляю это чувство и подсаживаюсь к нему. Зевейр откидывает край плаща и подставляет руку – так же, как делал каждую ночь с тех пор, как впервые притянул меня к себе. Положить голову на его широкий бицепс кажется пугающе естественным. Уютным… безопасным… когда он накрывает нас тяжелым плащом.
Это необходимость для выживания. Не более.
Зевейр мне не друг. Нельзя забывать об этом, даже в защитном коконе его объятий. Я бросаю быстрый взгляд на его лицо – серые глаза устремлены в пространство над моей головой.
Нет, он не друг.
Но он человек.
И ему больно.
А целитель бессилен перед своим инстинктом – унимать боль.
Мне должно быть все равно. Но я не могу видеть столько горя и ничего не делать. Меня учили залечивать раны, а не отворачиваться от них.
По крайней мере, именно в этом я убеждаю себя, прежде чем заговорить.
– Кого ты потерял? – тихо спрашиваю я, глядя как мерно вздымается его грудь. Смотреть ему в глаза сейчас кажется слишком интимным.
Он не отвечает. Я бы подумала, что он не услышал, но его тело напрягается. Слышал.
Я уже решаю, что ответа не будет, когда он наконец начинает говорить.
– Лучшего друга. – Голос Зевейра хриплый, руки заключены в замок вокруг меня. – Левейнта. Мы выросли вместе. Зев и Лев. – Он издает короткий безрадостный смешок. – Его родители не были магами – простые фермеры. Представь их удивление, когда пятилетний сын вырастил гигантское дерево прямо посреди лачуги. Его привезли во дворец на обучение. С тех пор мы были неразлучны. Он был сильным магом, а все маги обязаны идти в армию. Мы сражались бок о бок в первых битвах, пока меня не перевели в другой отряд. Маги шторма смертоносны на расстоянии, но маги земли полезнее в ближнем бою. Он…
Зевейр тяжело сглатывает, его кадык дергается.
Не знаю, зачем я это делаю, но я нахожу его руку и переплетаю наши пальцы. Его рука вздрагивает, будто он не знает, как реагировать на мою доброту. Но этот маленький жест дает ему силы продолжить.
– Лев… – Зевейр запинается на имени друга. Он зажмуривается, словно удерживая воспоминание. – Это случилось после жестокого сражения. Ваша сторона победила. Мы отступили. Я уже устроился на ночь, обрабатывал раны, когда в палатку вбежал солдат и сказал, что мне нужно срочно идти. В тот миг я понял. Просто знал, что меня ждет.
– Что с ним случилось? – шепчу я, боясь услышать ответ.
– Маг воды. Загнал воду в его тело и заморозил. Он не мог видеть, не мог говорить. Мы жгли вокруг него костры, укрывали одеялами, пытаясь растопить его, но магический лед беспощаден. Он испытывал невообразимые муки, и я ничего не мог сделать. Лев страдал несколько часов, прежде чем умер.
Я тяжело сглатываю.
– Мне очень жаль.
– Мне тоже.
Никогда бы не подумала, что разделю столько боли с Темным Командором.
Слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю остановиться.
– Моими лучшими друзьями были Сура и Тумас, – тихо произношу я, голос срывается. – Близнецы. Их мать работала на дворцовой кухне. Мы выросли вместе – три тени, вечно попадающие в неприятности. Они звали меня Майя-медвежонок. Потому что в гневе я свирепая.
Сквозь слезы прорывается смех, и он вызывает слабую улыбку на губах Зевейра.
– Однажды мы пробрались в дворцовую прачечную и украли всю одежду. Связали вещи узлами и развесили по перилам, как гирлянды. – Я качаю головой. – Отец был в ярости. Тумас даже сочинил об этом песню. Мы были неразлучны. Сура всегда надеялась, что мы с Тумасом поженимся и станем настоящей семьей.
Моя улыбка медленно гаснет, и хватка Зевейра вокруг меня становится крепче.
– Но они не были магами. А в Тундрейне это означает, что ты расходный материал. Пять лет назад их отправили на границу, несмотря на мои мольбы. Отец не делает исключений. Даже для меня. Особенно для меня. – Голос становится хриплым. – Они писали мне каждую неделю – длинные, глупые письма. Тумас диктовал Суре, потому что я всегда дразнила его за ужасный почерк. Я сохранила каждое письмо. Перечитывала их, когда не могла уснуть.
Я замолкаю, собираясь с духом.
– Произошла большая битва. Одна из худших. Столько раненых, столько убитых. Мы победили – с трудом, но победили. Они вернулись в лагерь. Я знаю это, потому что Сура написала мне письмо. Сказала, что она в безопасности, что они выжили. И что, возможно, через пару недель вернутся домой. Я спала с этим письмом под подушкой. Цеплялась за него, как за обещание. Ее письмо дошло, Зевейр, а она – нет.
Он замирает, не дыша.
– Спустя несколько часов после окончания битвы на них напали. Под покровом ночи. Проклятые приливами трусы, – выплевываю я, щеки мокрые от слез. – Все было сожжено дотла. Ни одного выжившего.
Зевейр сглатывает. Он притягивает меня ближе, пока я не оказываюсь плотно прижата к его твердой груди.
– Мне… мне жаль, – шепчет он. Желваки гуляют на его скулах, дыхание прерывистое.
– Все в порядке. Это не исцелить, – говорю я почти самой себе. – Некоторые раны никогда не закрываются. Сколько ни проводи над ними светящимися руками.
Глава 11
На следующее утро сон покидает меня медленно и томно, словно ленивый отлив. Каждая клеточка моего тела ощущает приятное тепло. Я пытаюсь шевельнуться, но не могу – на ногах и талии лежит тяжелый груз.
Веки вздрагивают, я прищуриваюсь от солнечного света.
И замираю от странного зрелища: Зевейр спит рядом, наши руки и ноги переплетены. Хотя мы ложимся вместе каждую ночь, просыпаюсь я всегда в одиночестве. Он встает первым – вечно ждет меня уже одетый и мрачный.
Но не сегодня.
Я хмурюсь, разглядывая его лицо. Не заболел ли? Он никогда не спит дольше меня. Осторожно высвободив руки, я прижимаю ладони к его шее, посылая внутрь мягкую волну силы. Вроде бы все в порядке – никаких признаков недуга.
Он тихонько посапывает, и я не могу сдержать улыбки. Лоб разгладился, лицо расслаблено, полные губы слегка приоткрыты. Разительный контраст с тем выражением застывшей муки, которое я видела вчера, когда он рассказывал о друге.
Мне не стоит думать о том, как он произносил имя Левейнта – с благоговением и болью, будто каждое слово давалось ему с трудом. Или о том, как сорвался его голос, словно воспоминание резануло по живому. Или о том, как сильно мне хотелось в тот миг забрать его боль и нести ее вместе со своей.
В памяти всплывает еще одна деталь: он назвал родителей Лева «не магами», а не «чернью». Мелочь, возможно. Но из уст самого могущественного мага шторма это прозвучало как нечто большее. Трещина в образе, который я себе нарисовала. Проблеск человека под личиной чудовища.
Зевейр умеет удивлять.
Я ведь тоже рассказала ему о своем горе – о Суре и Тумасе, – и он не стал отделываться банальностями или жалостью. Он просто слушал. Будто одно его молчание могло разделить тяжесть моей печали.
Я не должна замечать, как солнечный свет ложится на сильную линию челюсти, смягчая щетину. Или как тень от ресниц, черных как ночь, падает на щеки. Взгляд опускается ниже, задерживаясь на мощной шее, широких плечах и ложбинке между ключицами. Внизу живота разливается тепло, и дело вовсе не в жаре его тела.
Но что за брат ждет меня в Арбинже? Будет ли он так же хорош собой?
Острое чувство вины пронзает сердце, и я заставляю себя отвернуться.
Дак.
Он бы понял, почему я сплю в объятиях Зевейра – ему бы это не понравилось, но он бы понял. Он хотел бы, чтобы я была в тепле, безопасности и оставалась живой. Но мысли, которые лезут в голову прямо сейчас… это уже слишком похоже на предательство.
Я отодвигаюсь дальше, увеличивая расстояние между нами, и хватка Зевейра усиливается, будто даже во сне он не может отпустить меня. Он хмурится, веки дрожат, и глаза открываются – затуманенные сном, который он тут же смаргивает. Его рука скользит по изгибу моего бедра, прежде чем он осознает, что мы все еще касаемся друг друга.
Я замираю.
Он тоже.
Осознание бьет наотмашь, и он быстро разжимает руки.
Я отползаю еще дальше.
– Прости. – Его глубокий голос хриплый со сна, и я ненавижу ту часть себя, которая хочет услышать его снова. Он откашливается. – Я проспал.
– Все в порядке, – тихо отвечаю я с робкой улыбкой. Она кажется чужой на моем лице. Его взгляд падает на мои губы. Предательский жар заливает щеки, и я притворяюсь, что не понимаю причины.
– Твой брат, – выпаливаю я, потирая большим пальцем обручальное кольцо. – Он тоже прошел через много сражений?
При упоминании Фарамира лицо Зевейра омрачается.
– Нет, – отрезает он. – Маг земли он или нет, кронпринц освобожден от участия в битвах. Слишком большой риск для будущего короля.
– Оу. Вы с ним… близки?
– Нет. – На этот раз слово звучит как окончательный приговор.
Зевейр поднимается прежде, чем я успеваю спросить что-то еще.
Остаток утра выдается странным. Между нами устанавливается хрупкое перемирие: он сегодня ни разу меня не оскорбил, а я не чувствовала нужды напоминать ему о крови на его руках. Даже тишина, что висит между нами под заснеженными деревьями, обычно пропитанная едва сдерживаемым презрением, теперь кажется… комфортной.
И все же я медлю, прежде чем спросить:
– Как думаешь, когда я смогу… помыться?
Я съеживаюсь, едва слова слетают с губ. Большинство ночей я просто протирала лицо и шею талым снегом, а потом грелась у костра, пока не проходила дрожь. Прошло всего несколько дней, но я не представляю, как выдержать недели без нормального купания.
К тому же я сама дала Зевейру повод поиздеваться надо мной. Назовет ли он меня изнеженной принцессой? Избалованной, пустой девчонкой? Или этим своим любимым «неженкой»?
Уголок его рта дергается. Я ощетиниваюсь, готовя резкую отповедь.
Но, к моему удивлению, он не хамит. Только ритмичный хруст наших сапог по подмерзшему снегу нарушает тишину, пока он не отвечает:
– Если сохраним такой темп, скоро станет теплее. На пути будут ручьи, которыми ты сможешь воспользоваться.
– …Спасибо.
Похоже, перемирие в силе. Прошлой ночью что-то изменилось, и враждебность, висевшая между нами, превратилась во… что-то другое. Не уверена, что это к лучшему.
Зевейр голой рукой приподнимает низкую, покрытую инеем ветку, чтобы я могла пройти. Он даже не морщится.
– Похоже, ты хорошо переносишь холод. – Я плотнее обхватываю себя руками, защищаясь от мороза. Он косится на меня. Губы сжимаются в тонкую линию, и он подходит ближе, пока наши плечи почти не соприкасаются.
– За последнее десятилетие я провел в Тундрейне больше времени, чем в Арбинже.
Точно, убивая моих людей. Вот только эта мысль больше не разжигает в сердце прежней жгучей ненависти.
Определенно, ничего хорошего в этом нет.
Весь день мы идем в бешеном темпе. К ночи каждая мышца ноет. Жар костра просачивается в онемевшие пальцы, когда я держу их над пляшущими языками пламени.
Я перевожу взгляд на спящего на плаще Зевейра.
Сегодня я сторожу первой.
А значит, есть время подумать.
Время для навязчивых мыслей – например о том, как мои чувства к нему запутались после вчерашнего разговора. Я хочу видеть в нем грозного Темного Командора, безжалостного убийцу.
Но правда в том, что я больше не вижу его таким. Я вижу в нем человека. Вижу его сердце. Ему было так же больно, как и мне. И от этого ненавидеть его становится все труднее.
Вздохнув, я осторожно вытягиваю ноги и посылаю мягкую волну силы через бедра и икры. Тихий вздох облегчения вырывается у меня, когда боль отступает.
Проходит достаточно времени, я засыпаю костер снегом и иду к «одеялу». Стараясь не разбудить Зевейра, осторожно откидываю его тяжелый плащ. Его рука вытянута, словно приглашая меня лечь на бицепс. Я устраиваюсь рядом, и плащ накрывает нас обоих.
Я шевелюсь, слегка задевая его ногами. Губы кривятся в усмешке. У него ведь тоже должны болеть мышцы. Он проходит больше меня, часто возвращаясь назад, чтобы запутать следы, или разведывая путь впереди, пока я жду его возвращения.
Прежде чем я успеваю передумать, я прижимаю ладони к обнаженной коже его шеи. Он не шевелится. Закрыв глаза, я направляю в него поток силы, успокаивая каждую ноющую мышцу, каждое воспаленное сухожилие.
Когда я убираю руки, на сердце становится легче.
– Что бы ты делал, если бы не был принцем? – спрашиваю я, пока Зевейр изучает положение солнца, приложив ладонь ко лбу. Может, мне кажется, но сегодня он двигается легче. Должно быть, хорошо выспался после моего исцеления.
– Я бы покинул королевство.
Я замираю на месте, но Зевейр продолжает идти.
– Почему? – Я бегу следом, чтобы догнать его.
– Чтобы повидать мир, – пожимает он плечами. – Должно же быть что-то лучше этого проклятого небесами континента. – Он улыбается, но улыбка не касается глаз.
– Куда бы ты отправился?
– Сначала в Волку, а потом дальше.
– И чем бы занимался?
Он косится на меня:
– Слишком много вопросов, Майя.
– Позволь мне свериться с нашим плотным графиком. – Я поднимаю невидимый лист, изучая его с преувеличенной серьезностью. – Так, посмотрим… ходьба. Еще ходьба. О, после обеда – снова ходьба.
Он шумно выдыхает, вскидывая лицо к небу, словно призывая на помощь терпение, но я замечаю слабую тень улыбки в уголках его рта.
– Я бы помогал людям, если бы мог, – наконец произносит он. – Чтобы… попытаться исправить тот вред, что причинил. Или просто жил. Мирно. Без войны. Без обязанностей.
Я спотыкаюсь о корень, и он удерживает меня от падения за поясницу.
– А ты? – спрашивает он.
Я кусаю губу, затем признаюсь:
– Я всегда мечтала править. Сделать Тундрейн лучше. Безопаснее. Для всего моего народа.
Его глаза встречаются с моими. Он понимает, что я имею в виду и магов, и простых людей.
– И я бы все равно продолжала исцелять, конечно.
Зевейр тихо смеется.
– Что?
– Просто представляю королеву Тундрейна в фартуке целительницы.
Улыбка трогает мои губы.
– Я бы справилась.
– Не сомневаюсь.
Тем вечером Зевейр кладет мне вдвое больше зайчатины. Я хмурюсь, глядя на его скудную долю.
– Я столько не съем. А ты буквально в три раза больше меня. Тебе еда нужнее.
Я тянусь, чтобы вернуть часть мяса, но он останавливает меня, крепко сжав запястье. Дыхание перехватывает, кожу покалывает от его прикосновения.
– Если собираешься тратить ночи на то, чтобы исцелять нас обоих, тебе нужно больше еды, чтобы восстановить силы.
Я отдергиваю руку, словно обжегшись. Лицо пылает.
– Ты не спал. – Я не нахожу в себе сил поднять на него взгляд.
– Обычно я не сплю. Мужчинам нужно меньше времени на отдых, чем женщинам.
Я в изумлении открываю рот:
– Тогда зачем вообще делать вид, что позволяешь мне дежурить, если сам не спишь?
Он пожимает плечами с едва заметной улыбкой.
– Потому что знаю – ты не потерпишь ничего иного, кроме обращения как с равной.
Я поджимаю губы, хотя внутри разливается опасный восторг от того, как хорошо он меня понимает. Он совершенно прав – если бы он предложил дежурить каждую ночь, я бы встала на дыбы, ощетинившись и оскалив зубы.
Скрепя сердце, я возвращаю только половину лишней порции и вгрызаюсь в сочный кусок мяса.
– Ты злишься? – тихо спрашиваю я, поглядывая на него из-под ресниц. – Я применила силу без разрешения. Стоило сначала спросить.
Он отводит взгляд, прикусив нижнюю губу.
– Нет, – наконец произносит он. – Ты проявила доброту.
– Если бы я спросила, – тут же добавляю я, – ты бы ответил: «Нет, Майя. Ты всего лишь тундрейнская малышка. А я большой и сильный мужчина. Береги силы. Мне не нужен эффект неожиданности, чтобы одолеть тебя, ведь я большой и страшный».
Он смеется – глубоко и открыто, в уголках серых глаз собираются морщинки. Этот чисто мужской звук разливается теплом у меня в груди.
– Тебе не нужно исцелять меня каждую ночь, – говорит он негромко, все еще забавляясь. – Я привык к боли в мышцах. А ты и правда хрупкая малышка.
Я свирепо смотрю на него и вгрызаюсь в следующий кусок мяса с большим усердием, чем того требует голод.
– Я не малышка.
– К тому же тебе нужно больше спать, – продолжает он, игнорируя мой протест.
– С чего ты взял, что мужчинам нужно меньше сна, чем женщинам?
Его губы изгибаются в порочной ухмылке, и я мгновенно начинаю жалеть о своем вопросе. Лицо полыхает жарче костра.
– Забудь, – бормочу я. – Не отвечай.
Насмешливая улыбка не покидает его невыносимо красивого лица, но Зевейр больше ничего не говорит.
Зато я никак не могу заткнуть свой проклятый приливами рот. Навязчивое любопытство гложет изнутри, сплетаясь с колючими зелеными побегами чувства, которое я предпочла бы не называть.
– У тебя было… много женщин?
Пауза.
– Что в твоем понимании «много»?
Пусть пучина поглотит меня во всех жизнях.
– Больше пяти.
Он не отвечает, но его губы кривятся в мягкой улыбке – чем-то среднем между поддразниванием и извинением.
– Это несправедливо, – фыркаю я, отворачиваясь. Колючие стебли обвивают сердце и сжимают его. – Вам не нужно беспокоиться о проверке на чистоту.
– Ты права, – легко соглашается он. – Это несправедливо. Проверка на чистоту – архаизм.
В груди вспыхивает удивление.
– Серьезно? Тебе было бы плевать, если бы твоя жена не была чиста?
– Я не говорил, что мне было бы плевать. Если бы я… любил ее, я бы, наверное, сгорал от ревности при мысли о ней с кем-то другим. – Его голос напряжен, пальцы на коленях сжимаются и разжимаются. На щеку падает капля дождя. Я хмурюсь, глядя на небо. Он бросает на меня бледную улыбку, больше похожую на оскал. – Над моей головой вечно бушевал бы шторм. Но я бы не стал попрекать ее тем, что было до меня. И надеялся бы, что она не станет попрекать меня тем же.
Пламя трещит, он ворошит угли длинной веткой, сосредоточенно глядя на свою работу.
