Текст книги "На распутье"

Автор книги: Леонид Корнюшин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 29 страниц)

XXVI

Князь Петр Урусов из царского шатра воротился в свой татарский табор в состоянии гнева и высокомерного раздражения. Мурзы[31]31
  Мурза – татарский князь, наследный старейшина.


[Закрыть] чинно, скрестив ноги, сидели в шатре, дожидаясь его. Татары тихими отрывистыми голосами переговаривались, кляня почем зря Шуйского. Они говорили о том же, о чем думал Урусов, – в том он не ошибся. При его появлении мурзы умолкли и закивали головами в чалмах. Старый мурза, наиболее чтимый всеми и самим Урусовым, прикладывая руку к сердцу, подвинулся ближе к остановившемуся князю.

– Плохо дело, досточтимый князь, – сказал старый мурза, кивая, как кукла, головою.

– Сам знаю, что плохо. Куда ты клонишь?

– Мы, князь, говорили, что наша дорога сторонняя…

Урусов оглядел холодными черными, как деготь, глазами шатер; мурзы почтительно встали пред князем.

– Мы возвращаемся в Крым. Все золото и всякую утварь, как стемнеет, грузите в повозки. А в Крыму – пускай нас достанут! – Он злобно оскалился. – Да поможет нам Аллах!

Выпроводив начальников, Урусов прошел за ковровую перегородку во вторую половину шатра, где ждала его испуганная жена. Она вслушивалась в говор и по отдельным словам поняла, что муж о чем-то сговаривается с мурзами. Что точно замыслил Урусов – про то княгиня не знала. Разведясь с Александром Ивановичем Шуйским, княгиня лишь теперь начала осознавать, какой неверный шаг сделала, выйдя за татарина. Та вольная жизнь, какой жила с Александром, ушла, как сон, – она оказалась затворницей. Княгиня также знала, что Урусов имел наложницу по своему татарскому подлому обычаю, хотя он тщательно скрывал это, дабы не впасть в немилость царя Василия. Княгиня по указанию мужа находилась под пристальным доглядом шпионов, следящих за каждым ее шагом, что особенно угнетало молодую женщину. Она была окружена татарами. Все милые русские обычаи, какие любила княгиня, Урусов запретил, введя в обиход свои, татарские. Она не имела права на людях показывать свое лицо, между ними не раз случались стычки, кончавшиеся слезами княгини.

– Будешь делать так, как я велю! – Урусову доставляло удовольствие терзать бедную женщину.

Когда он вошел, княгиня заметила на его лице особенно холодное, надменное выражение. Слуга-татарин стал собирать походную кожаную сумку князя, запихивая туда драгоценности.

Княгиня робко взглянула на князя.

– Не лезь! – бросил Урусов. – Не до тебя.

Она всхлипнула:

– Что же тут делается? Выгони вон этого татарина!

– Не подымай голос. Один татарин стоит ста русских. – Урусов пихнул подвинувшуюся было к нему жену. – Выноси! – крикнул он слуге.

Часа два спустя, когда легла плотная тьма, рать татар выехала из лагеря.

…Шуйскому привиделся какой-то нелепый сон: словно за ним гонялся рогатый бес – когда слуга с осторожностью разбудил его.

– Вставай, государь, – беда!

– Что стряслось? – Шуйский, по-бабьи зевая и кряхтя, поднялся с походной кровати.

– Меня послал к тебе великий князь Иван.

Шуйский никак не мог взять в толк, чего от него хотят.

– Свиньи татары ушли, – сообщил брат Иван, увидев царя.

– Повелеваю: Урусова сыскать, повесить, как продажного пса, на гнилой осине. – Шуйский заколотился, затрясся, топая ногами.

Мутно светало. Умывшись ключевой водой и чувствуя прилив сил, царь Василий стал на молитву. Едва он кончил, в шатер втолкнули человека, уже побывавшего в руках Гнутого – палача. Со спины несчастного кровавыми шмотьями слезала кожа, черна, как головешка, была голова, но неистребимым огнем горели как уголья глаза страдальца.

– Будь проклят отныне и вовек! – крикнул он люто, неистово, едва увидев царя.

Это был посланный самозванцем боярский сын, согласившийся на любую муку, чтобы склонить Шуйского сойти с трона и признать Димитрия. Тысяцкий бросил сквозь зубы:

– Полюбуйся, государь: этот дурной пес готов сдохнуть за самозванца-жида!

– Сжечь собаку! – приказал Шуйский.

Молодца выволокли наружу.

Близ царского шатра запалили копну соломы, боярский сын, весь охваченный языками огня, крикнул с ликованием:

– Слава царю Димитрию! Смерть Шубнику!

Новый ворох соломы выкинул еще больший вулкан огня, и теперь слышался только один яростный, всеистребляющий гул пламени; налетевший ветер погнал на царский шатер кучи пепла, и Шуйскому почудилось, что застонала и заплакала людская душа.

XXVII

– Беда, атаман: вдвое поднялась вода. – У тысяцкого Кохановского дергались опухшие с перепою веки.

Болотников вскочил с ложа, свесил свои клешнятые ступни.

– Врешь, собака!

– Ты глянь на реку.

Иван метнулся наружу. Прозеленью наливалось на восходе небо, сквозь редкую мглу было видно, как разлилась, пополнела река.

– Надо подымать холопов и мужиков, – сказал «царевич Петр», обиженный тем, что воеводы и атаманы не замечали его присутствия.

– Пойди, подыми, высунь нос из крепости, – ощерился на него Иван. – Много ль воротилось наших с вылазок? Но нет у нас выхода, кроме как не щадя живота биться. Держать на котлах смолу над всеми воротами детинца. Еду убавить вдвое. Должен помочь Димитрий! А ежели он меня обманул, то я ево мертвого достану! – Болотников грохнул кулаком по столу, по-волчьи оскалился, гнев и бессилие душили его.

…К Шуйскому подвели темниковского мурзу Ишея Барашева – он, попав в плен к болотниковцам, был пытан железом и сумел бежать. Татарин сморкался и по-звериному выл – под лохмотьями кровоточили рубцы и раны. Но хоть и выл – глаза сверкали волчьим блеском. Царь держал его челобитную – там криво, как сорока хвостом, было писано: «…били кнутом, и медведем травили, и на башню взводили, и в тюрьму сажали, и голод и нужду терпел…»

Ишей кричал:

– Убей, государь, вора! Шайтан ево… Сам жечь буду!

– Как там? Что воры? – выпытывал Шуйский.

– Голод. Они, государь, скоро будут жрать друг друга. Шайтан, глотку перерву… Все кости изломал, собака! У-у-у! – Он завыл от боли.

– Ходи по полкам, веди речи, как зверствуют воры над честными христианами. Ты крещен, татарин?

– У нас другой вера.

– Говори, что крещен. Получишь награду.

– Много? – Ишей сразу перестал выть.

– Не обижу.

– Раз государь велит – можем и солгать.

– Разве я тебе, дурак, велю лгать?

Секретарь подал Шуйскому еще один свиток:

«Послание дворянина к дворянину тульского помещика Ивана Фуникова».

Там же говорилось:

«А мне, государь, тульские воры выломали на пытках руки, теперь что крюки, да вкинули в тюрму; и лавка, государь, была узка, и взяла меня великая тоска. А послана рогожа и спать негоже. Седел 19 недель, а вон ис тюрьмы глядел. А мужики, что ляхи, дважды приговорили к плахе, за старые шашни хотели скинуть 3 башни. А на пытках пытают, а правды не знают: правды-де скажи, ничего не солжи. А яз им божился и с ног свалился и на бок ложился: не много у меня ржи, нет во мне лжи, истинно глаголю, во истинно не лжу. И они того не знают, болыни того пытают. И учинили надо мною путем, мазали дважды кожу кнутом… Да, не мало, государь, лет, а разума нет, и не переписать своих бед; розван что баран, разорен до конца, а сед, что овца. Не оставили ни волосца, животца, а деревню сожгли до кола, рожь ратные пожали, а сами збежали… Всего у меня было живота корова и та нездорова: видит Бог, сломило рог».

– Откуда сей столбец? – спросил с удивлением Шуйский: крепко, густо было писано! Царь его прочитал трижды.

– Принес наш лазутчик, государь.

– Фуников ныне в тюрьме у воров? Жив?

– Жив.

– Посадить десятерых писцов, пускай сводят со столбца, и слать во все грады об зверствах воров.

…Тем временем Фуников лежал в пыточном погребе. Иван нынче спустился в погреб первый раз; сев в углу на стулец, вперил страшные глаза в ободранного помещика. Над ним поработал недельщик – дядя, заросший черной бородою, весь в черной коже.

– Игде рожь? Куды упрятал? – насел на него Болотников.

– Всю рожь ратные пожрали, – прохрипел Фуников, – всю сожрали. Сам Бог в свидетели, если вру.

– Брешешь! Не верю. Ишо ему кнута!

Болотников, черней тучи, полез по ступеням наверх.

Шаховской встретился Ивану около подвала.

– Вели его повесить! Я зараз ему сам выпущу кишки.

– Верно! – поддержал подошедший «царевич Петр».

Человек десять мужиков облютело полезли на Шаховского, услышав бешеную ругань, стали стягиваться казаки, пушкари, пехотинцы.

– Ты нам брехал, что вместях с Димитрием бежал с Москвы! Мы тебя в тюрьму посадим, а оттелева не выпустим, коли не явится сюды сын Грозного и не вызволит нас с беды, – сказал рослый пушкарь.

– Не явится – то горе тебе, Шаховской: выдадим тебя Шубнику! – крикнул с угрозою другой.

– Казаки, руби их! – взвизгнул Шаховской, выхватив саблю.

Беззубцев угрозливо оборвал:

– Но-но, атаман! Не шибко подымай голос!

– Вяжи яво! – крикнули сзади.

Шаховского ухватили, тряхнули так, что треснуло под мышками полукафтанье. Он, налившись кровью, размахивал пустыми ножнами.

– Не сметь… Зарублю! Иван, застрели собак!

Болотников угрюмо молчал. Шаховского поволокли в тюрьму.

…Сухое в бездождье, догорало лето, кончался кровавый год. Шаховской, отведав тюрьмы, – его выпустили под честное слово, что приведет, когда отобьют штурм, царя Димитрия, – подзапав от голодухи телом, жаловался Ивану:

– Какое это войско? Стадо дурных баранов!

Болотников, гневливо сломив брови, спросил с подковыркой:

– Захотел обратно в тюрьму?

«Царевич Петр» – Илейка, когда голод стал душить народ, вовсе упал духом:

– Пропали мы!

Только сейчас Иван понял свою оплошность – вводя армию в крепость, не подумал запастись едой. Голод губил, как косою. Сентябрь пришел такой же сухой и жаркий.

…Болотников вошел в ставку, в дом воеводы. К нему был вытребован атаман Иван Мартынов Заруцкий, тот скоро явился при сабле и двух пистолях, в новом кафтане, снятом с дворянина.

– Иван, дело наше плохо, – сказал ему Болотников, – Димитрия все никак нету. Ты должон ехать к нему. Возьмешь письма Илейки и Шаховского, а на словах скажешь ему наш наказ: ежели он, каналья, обманул в том разе и меня, то пущай Мнишки и ихние гетманы ищут кого угодно, хоть рогатого беса, лишь бы он объявил себя царем Димитрием. Пущай хлопочет об войске поляков и литвинов – нам в помощь. За услугу внакладе не останемся: пущай берут в России все, что есть, золото и серебро. Мы им все отдадим – в том не должны сомневаться, лишь бы нам согнать с трону рябого Шубника.

– Без царишки не ворочусь, – пообещал Заруцкий, подкручивая светлый роскошный ус и подмигивая круглым хитрым глазом.

Туда ж, в Польшу, своею рукою Болотников с отчаянием писал: «От границы до Москвы все ваше, придите и возьмите, только избавьте нас от Шуйского». Это был уже отчаянный вопль. Кому ж он веровал? Призраку… «Ах, дубина я! Поверил прощелыге! – корил себя Болотников. – А выходит так: живота не щажу не за царя Димитрия, а открываю шляхте и католикам с иудеями дорогу на Москву».

А слухи к осажденным ползли один поганее другого: пробравшийся в крепость бродяга божился, что объявившийся Димитрий не сын Грозного, а поповский дурень из Северской земли, некто Матха Веревкин, иные баили, что сын Курбского, третьи – Могилевский бездомный учитель Митка, четвертые – какой-то иудей… Болотников стискивал зубы, в бессилии глядел, как все ближе подступала к крепостной стене вода, гнал тяжелые мысли: «Предал выродок! Встрену – удавлю своими руками!» У атамана Хвыленко выпытывал:

– Дознался, кто он? Молчанов али попович Веревкин?

– Бес его знает. Бают, какой-то чернявый, не нашей крови.

Болотников тяжко вздохнул:

– Дурень я, дурень. Кому поверил?!

В стане объявился еще один «государь» – «сынок» Федора Иоанновича, – малый с козьей мордой, весь словно измочаленный, с торчащими клочьями сивых волос на маленькой головке. Он пришептывал Болотникову:

– Ты тольки войди в Кремль – ужо я тя, Ивашка, озолочу… Могу побожиться! Ужо поцарствуем, пограбим! Будешь исть с моей царской золотой посуды. Погоди, добяремся!

Болотников показал ему черный кулак и посулил:

– Умолкни, мозгля! Я таких-то «царевичев» раком до Москвы ставил!

О самозванце по-прежнему не было никаких вестей. В степи бушевали пожары, ждали с ужасом, что огонь перекинется на постройки крепости. В церквах неутомимо служили молебны, давно охрипшие голодные священники в полуночный час читали молитвы, – просили Господнего подсобленья…

XXVIII

Сигизмунд III дал аудиенцию двум важным иудеям, явившимся во дворец от имени высшего совета раввинов.

Король находился в заметном раздражении. Его сын Владислав, хлипкий и жидковатый телом юнец, был тут же, в кабинете у отца.

– Великий король оказал нам такую честь, какую невозможно даже себе представить, – произнес, согнувшись в три погибели, раввин.

– Великий король должен знать, как чтут его иудеи, – кивнул большой головой другой посол, при этом почмокав – в знак душевного расположения – своими толстыми, нашлепистыми губами.

– Было бы бессовестно сказать, что я притесняю иудеев, – заметил Сигизмунд, действительно не мешавший им прибирать к рукам богатства Польши.

– Но этого мало, – сказал раввин, блеснув глазами от прихлынувшего вдохновения.

– Разве мало еще у вас золота? – удивился Сигизмунд.

– То, ваше королевское величество, преувеличено. Но теперь мы хлопочем за всех наших братьев, какие есть на свете: мы хлопочем за Польшу. Вам же будет лучше, если мы вместе с доблестными рыцарями-поляками проникнем в Московию.

– Но ваших в Московии бьют, – заметил король. – Их вешают в самых людных местах.

– Мы готовы, ваше величество, идти на жертвы: да будут счастливы наши потомки, а также ясновельможные паны! – ответил на замечание короля раввин.

– В Московию вы лезете не для того, чтобы добыть славу полякам, – желчно проговорил Сигизмунд. – Вы идете за русским золотом и пушниной. Но поляки не такие дураки, как вы думаете!

– Ваше величество напрасно сомневается в честности нашего древнего народа.

На тонких губах Сигизмунда заиграла саркастическая улыбка, глаза стали прозрачными, как слюда. Хотя Сигизмунд понимал волчью натуру этих людей, но продолжал слушать и у него не было воли выпроводить их вон: сам того не замечая, он подпадал под их влияние; это была какая-то злая магическая сила.

– Я не стану чинить вам препятствий для продвижения в Московию. Грабьте, но знайте меру, – предостерег Сигизмунд.

Раввин опять крестом приложил руки к груди, а его товарищ засопел до неприличия громко.

– Без нас ни одному народу в целом свете Россию не покорить. Католики не сделают того, что можем мы, – произнес важно раввин, откланиваясь, заметив жест короля, указывавший на то, что аудиенция окончена.

XXIX

Тула походила на затопленный остров – вода поднялась по крыши. Мятежники пуще глаза берегли порох, подняв его на крепостные стены, на башни и звонницы. На распутнях, куда не доставала вода, кучами сидели на пожитках доведенные до отчаяния горожане. Иной тут же, на холодной, грязной распутне, испускал дух; в угрюмой тишине казаки кидали в повозки мертвецов, отвозили ко рву, под крепостную стену, сваливая как дрова. Все новые люди, теснясь, лезли на колокольни и высокие крыши, спасаясь от прибывающей воды. Обороняющие крепость, однако, все так же непоколебимо стояли на стенах у бойниц и на башнях и, как только из-за туров и земляных укреплений показывались царские рати, обрушивали на них тучи камней и свинец. Но новый злой ропот пополз меж повстанцев и посадского люда:

– Повязать Ивашку с Шаховским – да выдать их головы Шуйскому!

– Доколева мы будем терпеть пустобрехов?

Болотников пытался уговорить толпу:

– Я имею верные сведения от лазутчиков: через три али четыре дни Димитрий с великим войском выручит нас. Продержимся малость! Вода вот-вот пойдет на избыв, и тады мы вырвемся.

Лицо его, почернелое, с запалыми глазницами, было страшно. Он по нескольку раз на день взлезал на колокольню, оглядывая дальние окрестности, но все дороги лежали пустынными, а если и показывались вдали обозы, то это шли подкрепления Шуйскому. Наносило холодные дожди, дули знобящие осенние ветры, тучи едва не задевали за крепостные стены, рано смеркалось, и в безглазых сумерках делалось еще безотраднее.

– Дело погублено. – Болотников, окоченев на ветру, слез с колокольни и подошел к костру.

«Царевич Петр», тоже посиневший, спросил со страхом:

– Что будем делать, Иван?

Белобородько, злой от голодухи, сообщил:

– За ночь околели двадцать казаков.

Болотников глубоко задумался, затем сказал:

– Ежели Шуйский помилует, то сдадим город.

Илейка придвинулся к нему. Тупое лицо его вытянулось от страха:

– Омманет. Кому ты хошь поверить?

– Я решил заключить договор с Шуйским. Ежели Шубник никому из восставших не станет чинить зла и даст волю, то сдадим город.

– А коли не даст? – спросил Шаховской.

– А не даст – умрем, но на его милость не сдадимся! – сказал непреклонно Иван.

– Я не верю рябому лгуну! – крикнул Шаховской.

– А куды деться? Беззубцев и Берсень, отправляйтесь, поставьте Шуйскому наши условия, как у нас уговорено. Ежели он даст помилование всем – и поклянется, что сполнит свое слово, то мы откроем вороты…

Царь же Василий, отправляя на переговоры брата Ивана, наказал:

– Мы должны воров перехитрить. У нас на спине другой самозванец. Быть бы живу!

Болотников, Шаховской и Илейка встретили «послов» около главных ворот. Выслушав, Иван сказал:

– Мы договор ни в чем не изменим – с тем и езжайте.

Иван Шуйский получил царев указ – учинять договор на тех условиях, какие привезли от Болотникова.

Болотников спустился в полуподвал, где горела жарко печка: он был черен лицом.

– Конец! – тяжко опустился на скамью.

Ночью он не сомкнул глаз – сон не приходил к нему. Сидел, прислонясь спиной к печи. Многое припомнилось Ивану в эту страшную, гибельную ночь… Горячие прикипали слезы. Припомнились ему тяжкие мытарства, когда его, галерного раба, могли убить, как скота. Он тихо стонал. Великие немые миры стояли над ним, над корявым мятущимся мужиком, оставшимся сейчас наедине с небом. «Не то проклянут, бо я алчным магнатам запродался? Но ить я клятвы им не давал. Пускай рассудят… Никакого помыслу супрочь своей земли я на уме не держу». Лишь к рассвету поборол его сон. Перед дремотой опалила горькая мысль: «Пропала, Иван, твоя вольная головушка! Пропала жизнь. Господи, я многих сгубил сытых в отместку за холопью неволю». Другой голос возразил: «Врешь! На тебе кровь, ты весь во грехе: такие, как ты, учинили в Русской земле смуту, и да воздастся тебе! Да не будет тебе пощады. Богу в твоем сердце никогда не случалось быть, – своими грехами ты отверг его. Горе тебе! Ты жил во славу сатаны – и Бог отступился от тебя, и ты пропал, как червь».

– Врешь, собака! – закричал Иван, вскочив с лавки, не сообразив, наяву ли он видел обличителя или же то был приговаривающий его рок. И, обмякнув, жалостливо подумал: «Знать, недолго тебе, Иван, осталось дыхать. Рябой Шубник живым не оставит!»

«Бысть на них глад велик зело, даж и до того дойде, яко и всяко скверно и нечисто ядяку: кошки и мыши и иная подобная им».

На другое утро Болотников один, без провожатого, верхом выехал из ворот в стан Шуйского – для ведения переговоров. Из-за Упы всходило обескровленное, бледное солнце, над притихшим городом и пустыми полями, в голубой высоте кликали, рвали сердце припоздалые журавли. Под их тревожные клики Болотников сошел с коня, тяжко уминая сапогами жухлую траву, приблизился к тому, кого всеми силами души ненавидел, – к маленькому, рябому старику – к царю Василию. Великое торжество светилось в глазах Шуйского. Стояли под колеблемыми ветром знаменами треугольником полки – конные и пехоты. Шуйский с яростью крикнул:

– Продался ты, Ивашка, ляхам да иезуитам. Горе тебе!

Болотников кривил губы то ли от сдерживаемой презрительной усмешки, то ли от страдального бессилия.

– Известно ли тебе, презренный холоп, кому ты служил? – раздувая ноздри, спросил гневно Шуйский.

– Я служил царю Димитрию.

– Ты сам вор, вору служил и знался только с ворьем. Холоп не может стать царем, а если станет, то горе всем! Ты бы продал полякам и жидам Русь.

– Кто знает, чем кончишь ты, – сказал Болотников, – в славе али в темнице?

Было очень тихо в поле пред крепостью, надрывал сердце крик журавлей; запрокинув голову, с тоской следил за их полетом Иван.

«А я хвастался, хотел войти в Москву победителем, а вот чем кончилось». Болотников разомкнул почернелые губы.

– Ежели ты дашь слово и на деле сохранишь нам всем жизнь – то мы сдадим крепость. Ежели такого слова не дашь – будем биться до смерти!

Шуйский вдруг смягчил свой гнев, словно опомнившись, и, как всегда, прибегнул к подлой, коварной хитрости.

– Хоть я поклялся, – сказал он, – не пощадить ни единого человека из осажденных в Туле, но согласен сменить свой гнев на милость и даровать всем вам жизнь. На том, пред лицом Господа, я целую крест. – И Шуйский тут же поцеловал свой крест.

Болотников доверился его речи.

Десятого октября 1607 года, в день презренного Симона-Иуды (недаром же в этот черный, подлейший день!) Тула сдалась на милость Шуйскому. Полк воеводы Колычева вошел в город первым. «Царевич Петр», отстреливаясь, пытался переулками скрыться, но пятеро ратников перехватили его. Илейка исступленно дрался, визжал:

– Не смей касаться, падлы, мово царского тела!

Его ухватили за волосы, поволокли… Илейка, дергаясь, хрипел:

– В тюрьмах усих погною! Прочь, шакалы!

– Будя, малый, чай, отцаревал! – Один из ратников для посмеху спустил «царевичу» штаны, другой хлестал кнутом по тощей его заднице, приговаривая:

– Как, в достатке али вложить ишо?

Илейку подвели к Колычеву. Тот, махнув рукою, крикнул:

– Тащите эту собаку к государю!

Защитники серым стадом, едва держась на ногах от лютой голодухи, ринулись вон из детинца – каяться пред Шуйским. Болотников при оружии приближался к царскому шатру. Глаза Ивашки были опущены долу: не сбылась мечта въехать в Москву победителем! Таяла, как неосязаемый осенний голубой туман, эта вожделенная, сладостная, бередившая его душу ночами мечта… Неподалеку от шатра сидел в навозной телеге, окованный железом, «царевич Петр». За Болотниковым шли с поникшими головами Григорий Шаховской и Андрей Телятевский. Последний заплетался ногами, хотя ему, по родовитости, можно было бояться меньше других. Атаман Федька Нагиба, казак отчаянной храбрости и громадной силы – ломал, как прут, на колене оглоблю, – глядел угрюмо-непокоренно.

– Он нас омманул, штоб яму кол в задницу! – кричал какой-то повстанец, отощавший от голодухи до того, что не держались штаны. – Государь, казни их. Што энта морда царевич, што сволочь Гришка Шаховской, что Телятевский – такие ж, как и Ивашка Болотников, чтоб им зенки повылазили!

Болотников подъехал к царю, неторопливо спешился, вынул из ножен взвизгнувшую турецкую саблю, опустился на колени и, положивши холодную сабельную сталь на шею, надтреснутым голосом выговорил:

– Худо ль, хорошо ль, о том судить не мне, но я сполнил обет свой, служил верно тому, кто назвался Димитрием. Кто он – или подлый обманщик, или царь истинный, – не знаю, потому что прежде я не видывал царя. Теперя я в твоей власти. Вот сабля: ты можешь ею отсечь мою голову, а если даруешь мне жизнь, то я буду верно служить тебе, как преданный раб, как служил тому, кто бросил меня.

Шуйский, сидевший на раззолоченном троне около шатра, усмехнулся:

– Невелика же тебе, безродному галернику, цена, если ты заявляешь, что готов ревностно служить мне! Сие подтверждает, что по своей натуре ты был и остался холопом: пал на колени перед врагом! Хвастался войти в Москву победителем, а вот чем кончилось, скотина: на коленях вымаливаешь свою судьбу! Если бы Богу было угодно тебе разбить меня, я бы под пыткой не стал тебе служить. Вот оно, твое воинство, достойно своего предводителя! И с таким сбродом и ворьем ты возмечтал захватить Москву и войти в Кремль! Хороши «спасители» России! Но я, истинный царь, – милостив: всем вам, изменникам, душегубцам, даю волю. Все вы, собаки, останетесь жить. То мое царское слово: видит Бог, что я выше мщенья! – прибавил он еще громче и торжественнее.