Текст книги "На распутье"

Автор книги: Леонид Корнюшин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 29 страниц)

XXI

Рать Пожарского сидела в острожке на Сретенке, отбивая яростные приступы шляхты и немцев. Все пространство меж Сретенкой и Мясницкою застилали тучи дыма.

Князь не знал, утро ли теперь было или вечер, – он находился во власти страшной рубки. Он изредка оглядывался, как бы ища опоры своим иссякающим силам, и в свете ближнего зарева он видел печной очаг, так памятный ему с детства, – мальцом длинными зимними вечерами он любил лежать в теплой полутьме под отцовскою шубою. Князь слышал частую пушечную и мушкетную пальбу впереди, у Чертольских ворот, и угадывал яростную схватку там.

У Чертольских ворот дрались из последних сил стрельцы, численностью до тысячи. Но положение его рати ухудшилось, когда полякам удалось все-таки зажечь с разных сторон Замоскворечье. Как донес лазутчик, из Можайска привел подкрепление полякам Струсь и сумел пробиться к своим в Кремль.

В дыму сходились и дрались без пощады. Дмитрий Михайлович бился мечом, отстреливаясь из пистоля. Неожиданно здоровенный шляхтич ударом дротика вышиб из его руки меч. Тогда же в полдень князь и сложил бы свою гордую голову, но его выручил Левка, поразив мечом шляхтича, другого, занесшего над князем сверкнувшую саблю, Левка застрелил в упор из пистоля. «Многим же я тебе, малый, обязан!» – снова обожгло князя благодарное чувство.

Возле Мясницкой со своей братией не на живот, а на смерть дрался Купырь. Елизар уже был порядком-таки поколот и мечен дробью, но он не замечал ран от охватившей его ярости. Он одинаково ловко орудовал то бердышом, то саблею, то пикою. Не раз он был на волосок от смерти, но, видно, сам Бог подсоблял ему. Недаром Гурьян говорил: «Ты, Елизарий, родился в рубашке». Гуня, пробитый насмерть пикою, придал Елизару лютости. «Ах ты, сволочь!» – и он тому ляху, изловчась, снял саблею голову. Зяблик, мелкий телом, вертелся вьюном, орудовал дротиком. Ипат, тоже пораненный, волоча окровавленную ногу, бил ляхов в лоб кистенем, и Елизар похвалил его про себя: «Что значит моя выучка!»

Подошел, шатаясь, весь в крови, стрелецкий голова, выкрикнул надорванно:

– Острожек, видно, не удержать!

– Ставь туры, заделывай брешь! – Пожарский, крутнувшись, опередил шляхтича: сабля с визгом ударилась о копье, хрястнув пополам, – и в то же мгновенье шляхтич, пораженный пикой воеводы, шмякнулся, как чурка, об землю. Но с другой стороны ударил немец саблей князя по голове. Пожарский зашатался, выронив копье, обхватив руками голову, кровь омыла его лицо, он сунулся на колени, пытаясь руками отыскать опору.

– Коли справа! – зычно крикнул Левка молодому ратнику, и вовремя: на раненого воеводу лез, выставив меч, длинный горбоносый поляк. Ратник, молодец, сумел продырявить его дротиком.

Трое стрельцов бросились на помощь Левке. Дмитрия Михайловича из острожка перенесли во двор Микиткина кабака.

– Жив? – Гурьян оглядел голову князя.

– Кажися, – ответил Левка. – Кони твои целы?

– Уцелели.

– Запрягай немедля! Попробую вырваться из огня. Князя я свезу в Сергиеву лавру: иначе ему несдобровать!

Гурьян согласился:

– То правда. Счас запрягу.

Анфиса и Улита с травяным настоем склонились над раненым, сумели остановить кровотечение, – князь стоически терпел, как его перевязывали, не издавая ни едина стона; он был в сознании, но сильно ослаб.

– Сейчас подымусь… – хрипел он, делая усилие, чтобы встать.

– Невмочь, Дмитрий Михалыч. – Левка придерживал его за плечи. – Поедешь со мной! – приказал он ратнику, крепкому малому с мечом за поясом.

Вошел Гурьян.

– Кони готовы. С Богом!

Через час охваченная полымем Москва осталась уже далеко позади, страшные сполохи гигантского зарева, протянувшиеся по небу на огромное пространство, освещали им путь.

Три дня горела Москва, ночью было светло как днем.

XXII

…Сигизмунд за эту гибельную, холодную зиму бесплодного стояния под стенами Смоленска порядочно устал, всеми фибрами возненавидев Россию. Вопреки настояниям бояр и многих польских вельмож, вопреки собственному обету король не думал отправлять сына в Москву, не думал и сам к ней идти с войском, хотел лишь взять смоленскую крепость.

– Ваше величество, здесь вы добываете навеки славу Польше! – возразил Жолкевский, едва сдерживая раздражение. – Отступать из России нельзя.

Но король по-прежнему стоял на своем решении.

– Как только Смоленск будет в моих руках – я возвращаюсь в Польшу, но я вернусь еще сюда и покорю Россию! – прибавил он с напыщенной уверенностью.

– Эту игру мы проиграли. – Жолкевский в тот же день, озабоченный и мрачный, покатил в Варшаву.

…Пленные московские послы еще больше закручинились, как узнали о страшном пожаре в Москве, что на месте столицы – пепел и руины, а ляхи и немцы в Кремле вместе с боярами кутят и безобразничают.

Филарет, услыхав это известие, стал на колени пред иконой Господа и долго, согбенный, просил Творца защитить истерзанную Россию. Когда он встал с колен, не стыдясь слез, произнес:

– Как бы ни было, а уповать больше не на кого.

…Утром к берегу подогнали струг[60]60
  Струг – речное судно, лодка с острыми концами.


[Закрыть]; начальник стражи гнусавым голосом отдавал команды.

Напуганные до смерти слуги послов потащили узлы и коробья, но, только они ступили на палубу, начальник стражи уложил насмерть из пистоля старого слугу Голицына. С остальными покончили в одну минуту – перебили всех до единого. Послы с ужасом теснились на палубе. Солдаты, зарядив ружья, промышляли посольским добришком, на протест Голицына: «Вы не имеете дозволения!» – начальник стражи прорычал: «Моли Бога, чтоб цела голова была!» Взбаламученный Днепр с неистовством колотил в борта струга, защитники города, стоя на стенах, в молчании провожали увозимых в плен послов. Дело шло к трагической развязке.

Проходил май. Смоленск не сдавался, осада уже продолжалась 20 месяцев. Между тем в последние дни сентября был назначен в Польше сейм. Королю к этому времени надлежало вернуться в отечество. Сигизмунд хотел и должен был явиться перед своим народом победителем: пришлось бы терпеть насмешки.

…Злодей-изменник из Смоленска Андрей Дедешин указал полякам слабое место крепости: «Если королевские войска взорвут стену возле башни Бублейки, то она не выдержит, потому что сделана прошлой осенью наспех и в сырую погоду». В полночь 31 июня 1611 года все пушки поляков обрушили беспрестанную пальбу по этой стене, сделав в ней пролом. Ляхи пошли на приступ, осатанело лезла пехота немцев и венгров. Завязался кровавый рукопашный бой на стенах. Когда Шеин подскакал к башне, то сразу увидел: удержать башню не было никакой возможности. Шеин оглянулся, Белавин с мечом в руке, с решительностью драться до последнего вздоха, стоял рядом.

– Взрывай пороховые погреба! – приказал воевода. – Скачи скорей на соборную гору, живо!

Василий Анохин дал клятву себе: погибнуть, но не сдвинуться с этого места! Какое-то светлое, никогда не испытанное допрежь, не сравнимое ни с чем, великое торжество охватило его душу; ничего от того сумрачного, безысходного, что мучило и жгло его в Москве, в доме Паперзака, не осталось. Так удивительно озаряются светом вечного добра русские православные люди в решительную минуту! Стреляя из пищали по наседавшим коронным, он, всегда недовольный собой, гордился тем, что не склонил голову и не унизился пред алчным иноверцем Паперзаком. Несбывшиеся мечты растворились как невозвратный сон и не терзали больше его. Он готов был погибнуть с честью за родную русскую землю, и другой судьбы ему было не надо.

Между тем, оглянувшись, Василий увидел горстку стрельцов и ратников, отбивавшихся от наседавших со всех сторон немцев и венгров, суровый и несгибаемый воевода Шеин был среди них. В ту минуту, как королевская пехота через пролом хлынула в город, Шеин сказал окружавшим его ратникам: «Драться будем, покуда живы!» Рядом с ним стоял, работая пикою, Фирька Грязный. В душе своей Фирька дивился: какое чудо спасало его? И уж в который-то раз! Свою жизнь Фирька по-прежнему ценил в ломаную деньгу и без всякого страха глядел смерти в глаза. Тем паче что все близкие: мать с отцом, братья и сестры – померли в голодный мор. Фирька то и дело приговаривал, когда лях или немец ложился под его ударом:

– Хошь еще?

Савелий Возницын, получив много ран, истекал кровью возле лафета. Казак Тарас Клячко, весь израненный и залитый кровью, отбивался пикой.

– Братья, умрем достойно! – Этот клич воеводы Шеина поднял с земли обессиленных и израненных.

Заряды кончились, и Василий подобрал копье. Цвиркали и били в бруствер пули. Удар в грудь отбросил его к стене. Потеряв на миг сознание, он очнулся и, ухватив выпавшее из рук копье, всадил в живот кинувшемуся на него гусару.

– Бежим, братушка, не то угодим в лапы ляхов! – Фирька кивнул направо, где была калитка в крепостной стене.

…К башне, окруженной со всех сторон, подъехал предводитель польского войска Яков Потоцкий, пискляво крикнув:

– Шеин, сдавайся!

Воевода стоял на высокой башне с окровавленным мечом и не хотел сдаваться. Он хотел умереть, но пред ним плакала жена, юная дочь и малолетний сын тронули его сердце, и он сложил оружие.

…В то же время в соборной церкви Богородицы собрался народ, сколько можно было только вместить. Горожане старые и малые, бабы и дети стояли молча, как всегда бывает в час смертельной опасности. Какой-то трепетный нерв связывал всех. На лицах не было заметно ни тени страха. Они лишь молились, чтобы хватило силы выдержать испытание, и отгоняли прочь малодушие. «Отец настоятель, отец настоятель!» – разнеслось по толпе: все стали жаться к стенам, давая дорогу старцу. Уже немощный, сейчас он был суров и даже величав в ризе, которую он сотрясал. Всевидящим зраком старец оглядел толпу. Лицо его выражало волю и силу духа. В могильной тишине он тихо вопросил:

– Сдадимся, чада мои, на милость наемникам короля?

– Нет, пускай не надеются! – крикнул кто-то в толпе, выражая общую волю.

– А может, кто из вас склоняется принять милость от подлого короля? – потребовал сурово настоятель. – Я жду вашего слова!

– Пускай у нас отсохнет язык и проклянут нас наши близкие, если мы его признаем! – раздалось в ответ.

– Клянитесь! – потребовал старец.

– Чего ты, владыко, от нас хочешь? – спросил сутулый старик с горячностью молодого. – Ты слыхал, что сказал мир: все примем погибель, но не поклонимся ни ляшскому королю, ни его сыну!..

– Причаститесь, чада мои, – проговорил после некоторого молчания настоятель, – и раз так волен мир, то мы все до единого погибнем, но не попросим у короля милости.

– Погибнем! – сказали спокойно в задних рядах.

– Погибнем! – повторили передние. – Не попросим милости!

– Погодите, братове, дайте испить чарку, – сказал старый, много повидавший стрелец. – Надо очистить душу, чтобы предстать пред Господом!

– Настал наш час. Обнимемся, братья!

…Огненный вулкан взметнулся над соборной церковью Богородицы, коронные и наемники в каком-то остолбенении долго стояли на одном месте, вместо великого торжества всех их вдруг охватил непонятный ужас… Одному даже показалось, как на месте храма, когда улеглись обломки, над руинами повис в воздухе образ Божьей Матери. Он говорил, что видел это своими глазами. Один шляхтич высказал предположение, что смолян взорвал какой-то смельчак, подосланный королем. Сапега едко усмехнулся на такую его речь:

– Самое скверное, панове, что взорвали они себя сами. Мы не знаем русских. Это такой народ, пропади они и издохни! Мы его считаем рабским, но разве смогли бы рабы устоять перед нашей силой?

Шеина, окованного цепями, привели в королевский стан. Сигизмунд, скрестив на груди руки, в латах и панцире, стоял у входа в палатку. Слуга вынес походный стул, но король остался стоять, чтобы насладиться видом коленопреклоненного русского воеводы. Шеин, однако, не стал на колени и даже не пригнул голову и с суровой решительностью глядел на тщеславного и надменного короля.

Пан Бекеш, разъяренный непокорностью смоленского воеводы, сдавленно прошептал:

– Становись на колена, псюха!

Шеин, ничего не отвечая, продолжал стоять в той же независимой, гордой позе.

Два немца-рыцаря схватили его под руки и потащили к только что установленной за палатками дыбе. С него стащили латы, кольчугу и сапоги. Распяли на дыбе, а когда сняли, дали десять кнутов. Теперь гетманы не сомневались, что Шеин станет-таки на колени перед торжествующим королем, скажет, где спрятана казна смоленская. Но воевода, молча снесший пытку, ни единым жестом не выдал слабости и покорности.

Так ничего и не добившись, Шеина отправили в Литву узником, разлучили с семьей: сына его король взял себе, жену и дочь отдал Льву Сапеге.

Пленниками были еще архиепископ Сергий, воевода князь Горчаков и триста или четыреста боярских детей.

Василий и Фирька шли на восток, к Москве, глухими проселками, сторонясь больших дорог из опасения попасться в лапы поляков, отряды которых рыскали по уездам.

Дорога шла старым еловым лесом. Версты через три, когда вышли на опушку, со взгорья открылось Алексино, в полуденных лучах заиграли кресты на церквах. Василий вел глазами по селу, не находя родной крыши, и глаза его остановились на богатом подворье Мохова. Где теперь жила Устинья, он не знал и молил Бога, чтобы не встретиться с ней. Вот и родительское подворье, заросшее бузиной. Василий долго стоял, потупившись, и не заметил, как подошла старуха, опиравшаяся на клюку, зоркими глазами вглядываясь в Василия.

– Авдеев сынок? Василей? – Старуха, всхлипнув, перекрестила его.

– Где могилы родителей, бабушка? – спросил Василий, не узнавая старуху.

– А вона, сынок, у кривой березы, с краю погоста. Оне в одной могилке, на ей камень. Копать-то кому было? И за то Бога благодарить, что люди схоронены. Откуль же ты, Василей?

– Долго, бабушка, сказывать.

И вот он – серый могильный камень на зеленом бугорке… Василий тяжело опустился на колени, роняя слезы, долго, согбенный, глядел на могилу. Фирька, понимая его переживания, молчал. Тихо, безропотно, волнуемая ветром, что-то шептала летошняя трава, и в этом шепоте Василию почудился голос матушки. Он задрожал, припав к могильному бугорку. «Прощай же, мать, прощай, отец, примите мой низкий сыновний поклон!» – мысленно проговорил Василий, тяжелым шагом удаляясь от погоста.

XXIII

Варшава ликовала: шляхта с великим торжеством встретила вернувшегося с победой из-под Смоленска короля. Хвастливо говорили: «Чего захочет Речь Посполитая – тому неминуемо быть».

Но этого показалось мало радным панам и королю Сигизмунду, задумали унизить скинутого московского царя. Мысль эта пришла в голову гетмана Жолкевского. Он писал королю: «Думаю, что Шуйский поведет теперь себя совсем по-другому, чем под Смоленском, – он станет на колени перед вашим величеством».

Подобно древним римским полководцам Жолкевский вез с собой пленного царя. Шляхта похвалялась блеском своих одежд и вооружений, убранством своих коней. Сам коронный гетман ехал в открытой, богато украшенной карете, которую везли шесть белых турецких лошадей. Сразу за ним везли Шуйского, и все могли видеть знатных пленников. Бывший царь сидел посреди братьев; на нем был длинный, вышитый золотом кафтан, на голове шапка из черной лисицы. Поляки с любопытством смотрели в его сухощавое лицо, окаймленное маленькой бородкой, и ловили суровые, мрачные взгляды его красноватых больных глаз.

Царский брат Дмитрий совсем сник. Куда только девались его поза и чванство! Иван же, убитый горем, от самого Смоленска не подымал глаз, крестился и плакал. За ними везли пленного Шеина со смолянами, а потом Голицына и Филарета со свитой.

Погожий осенний день догорал, когда въехали в краковское предместье. За липами показался серый, с готическими башенками королевский дворец. Радостные паны, подбоченясь, толпились на дворцовом крыльце. Королевская челядь и надворные слуги – все с одинаковым любопытством взирали, как, кряхтя, вылезал из кареты московский царь. В огромной зале, куда ввели Шуйских, сидели, дожидаясь потешного зрелища, вельможные паны и магнаты. Юрий Мнишек торжествовал больше всех. Среди панов послышались ехидные смешки. Под их ироническими взглядами несчастных Шуйских подвели к трону короля, где он восседал с королевой Констанцией, а близ них была вся королевская семья. Тщеславное торжество, охватившее Сигизмунда, было столь велико, что он, не удержавшись, радостно рассмеялся. Василий Иванович, зацепившись носком сапога за ковер, едва не упал, что еще больше развлекло короля и панов.

Шуйские с выражением униженной покорности сдернули с голов шапки и поясно поклонились королю. Василий Иванович подумал: «Господи, позор-то, что я делаю?!»

Жолкевский с улыбкой удовлетворения от сего зрелища начал свою речь:

– Земное счастье изменчиво, как сон. Великий король, претерпевая невзгоды, показал мужество и добыл нам по праву принадлежащую вотчину – Смоленск. Но он взял не одну эту крепость, но и саму Москву Божиим соизволением и умным промыслом, не ходивши к ней. Отныне и вовеки Москва – под надежной польской короной!

Все взоры были устремлены на сверженного монарха с живейшим любопытством и наслаждением: мысль о превратностях пока не мешала восторгу.

– Государь, – прибавил гетман Жолкевский, – я вам вручаю Шуйских не как пленников: пусть они послужат примером поверженной гордыни, и я прошу оказать им милость и быть снисходительным к ним.

Но едва он это произнес, как послышался ропот среди радных панов. Лицо Мнишека исказила мстительная гримаса, в глазах его застыла звериная злоба: он видел пред собой врага и желал его истребления.

– По вине Шуйского погибли многие польские люди! – выговорил он непримиримо. – Много ясновельможных панов и рыцарей полегло на Русской земле, а также там страждет моя дочь.

– Мы должны ему отомстить! Он наш враг! – послышались голоса.

– Будем милостивыми, господа ясновельможные паны, – сказал король.

Прямо из дворца Шуйских повезли в замок Гостынский, находившийся близ Варшавы, посадив их там под неусыпную охрану. Неволя и тоска свели царя через год в могилу.

Сигизмунду и гетманам казалось, что они и Речь Посполитая находились на высоте счастливой военной судьбы, принимая победу под Смоленском как великую страницу покорения восточного исполина, в силу мелочного тщеславия не поняв, что не сломили, не превозмогли могущественного духом противника. Они радовались призраку военного счастья.

Эпилог

I

Князь Дмитрий Михайлович Пожарский около двух недель находился в своем имении под Суздалем, в тишине он набирался сил после тяжелых ран, полученных в московских битвах. Ранение в голову было столь тяжким, что архимандрит Дионисий уже подумывал соборовать князя, да старый монах отсоветовал:

– Выживет. К князю пристала черная хворь, должно, с дурного глазу.

Сказать по правде, сам князь не надеялся, что поправится, однако Бог не попустил, недаром же монах изрек: «Тебе, княже, Господом вверено спасение земли».

Левка Мятый ни на шаг не отходил от князя, спал под его дверью. Желтый, худой, одежда болталась, как на палке. В конце второй недели Дмитрий Михайлович почувствовал желание жить.

Известие, полученное Пожарским еще в Троице о разгроме ополчения Ляпунова, угнетающе подействовало на него. Они вместе начали многотрудный поход по освобождению земли, и вождь земства, его боевой товарищ, так подло убитый, три дня лежал под палящим солнцем посреди площади, брошенный на растерзание собакам.

На шатающихся от запала конях Фирька, Василий и Купырь въехали в Нижний Новгород, грея возле тела под рубахой троицкую грамоту. В промозглой, осенней мгле звонили к вечерне. Накрапывал холодный дождь. Голодные, изможденные люди куда-то брели тенями по слякотным распутням. Изрядно проплутав, они наконец-то отыскали крытый крепкий двор старосты Кузьмы Минина^{39}. Кривобокая старуха, ворча: «Носит лихоманка», отперла дверь.

– Грамота из Троицы к тебе, – сказал Фирька, вошедши в просторную избу, где в красном углу, под образами, сидел невысокий, бородатый, в расстегнутой рубахе мужик, – то был староста Кузьма Минин-Сухорук.

Кузьма взял плошку с огарком и стал неслышно читать, шевеля губами, при этом одобрительно кивая головою и покрякивая.

– Недаром мне вчера явился во сне святой Сергий, – проговорил он, кончив читать. – Славно писание! Агриппина, дай молодцам еды и постели им. Ну, что в Троице? В Москве?

– Беда: отовсюду прет покалеченный люд. А Москву, сам видал, выжгли. – Фирька налегал на похлебку. – Теперь ляхи заперлись в Кремле.

– Польский король взял Смоленск, – добавил Василий.

– Что ополчение?

– Разброд. Заруцкий со своими казаками занимается мародерством, грабит. Трубецкой снюхался с новым самозванцем из Пскова, – пояснил Фирька.

– Старец Авраамий и архимандрит Дионисий мне на словах передали: они сильно надеются на князя Дмитрия Пожарского.

– И я, брат, на князя надеюсь. Да он еще не очухался от ран. Что ж гадать… Утро, говорят, мудренее вечера. Давайте спать. Утром будем думать…

Рано утром народ повалил на воеводский двор. Вскоре закачалось более тысячи шапок. Именитые ворчали: «Что там еще взбрело в голову говядарю[61]61
  Говядарь – мясник или, скорее, торговец скотиной.


[Закрыть]?»

Кузьма, стоя на крыльце избы, горячо заговорил, хотя ораторство не было для него привычным делом:

– Жители новгородские, посадцы! Было мне видение: явился святой отец Сергий, он повелел разбудить спящих, чтоб всею землею идти на латынь и на пагубных, продажных изменников, засевших в Кремле. Братове! Прочтите троицкие грамоты Дионисиевы в соборе, а там как Бог даст! Мы все в его власти.

Стряпчий Иван Биркин, кем-то присланный в Нижний, приземистый, с бородкой клином, с совиными, навыкате, глазами, кому только не прислуживавший, на эту речь старосты Минина ответил язвительно:

– Посадцы, миряне! Того, куды зовет староста Кузьма Сухорукий, ни в коем разе немыслимо начинать, бо нам неведомо, чем энта кутерьма кончится. Прокопий тоже надеялся, а теперя он в могиле, нам лезть в вир[62]62
  Вир – водоворот, омут в озере, реке.


[Закрыть] головой охоты нету, мы хотим ишо пожить! А староста Минин-Сухорукий, коли он так прыток, пущай лезет в пекло…

Кузьма, подавшись вперед, чувствуя, что такие слова Биркина могут повлиять на мир, зычно прервал его:

– Вы знаете, посадцы, стряпчего Биркина: кому только этот сосуд сатаны не служил! Он лез из кожи вон, прислуживая Шуйскому, а как только того скинули, Биркин тут же, не моргнувши глазом, переметнулся на сторону тушинского вора. Изменил и вору, став в верниках царя Василия, и снова отплатил ему черною изменою.

Биркин вынужден был прикусить язык.

Три дня Нижний взъяренно бурлил, на четвертый, прервав говорильню, Кузьма и Фирька погнали коней к Пожарскому. Кузьма под шубенкой вез с собой приговор нижегородцев: надо было его поскорее увозить, пока не раздумали и не сделали перемены.

…Князь Дмитрий Михайлович и Кузьма сидели за трапезой в хибаре – голова к голове.

– Надо торопиться, Кузьма, собирать силы. Три опасности перед нами. Первая – король Сигизмунд может опять двинуться к нам, гетманы его рыщут кругом. Гетман Ходкевич, как говорят смоляне, готовится идти к Москве. Вторая, Кузьма, опасность – вожди земского правительства – Заруцкий и Трубецкой. У них – дурные сабли. Я их знаю. Могут послужить Руси, а также могут при случае и срубить нам головы. В казацких таборах много поползновений на воровство. Заруцкий и Трубецкой на такие дела казаков закрывают глаза. Я предвижу: они причинят нам много хлопот. Они хотят власти и делить ее ни с кем не станут, а такая вражда будет на руку наемникам короля. Третья опасность – Маринкин воренок. Темный люд доверчив: дважды в самозванцах обманулись – да, видно, не пошло впрок. Как бы не обманулись в третий раз! Обратимся за помощью к городам. Собирай, Кузьма, деньги. Скоро я явлюсь к вам в Нижний.

– Степан! – позвал Пожарский щекастого малого. – Вот ключ от моего сундука. Возьми все, какие есть, деньги и в той же сумке неси сюда немедля.

Степан не заставил себя ждать, быстро обернулся и протянул Пожарскому увесистую кожаную сумку, плотно набитую деньгами.

– Бери, Кузьма, – и с Богом, как говорится, по морозцу!

Минин начал было считать, но князь остановил его:

– Авось с Русью сочтемся.

Фирька отправился готовить в дорогу коня Кузьмы: он оставался при нем. Пожарский и Кузьма, озабоченные предстоящим великим делом, постояли молча. Слуга принес кувшин с вином.

– Посогрейся, – сказал Пожарский. – На воле студено. Раздавай жалованье ратным людям без промедления. Надо думать: откуда еще набрать денег? Я тоже верю, что и купцы и земство пойдут на выручку гибнущей земле. Но собранных в Нижнем окажется мало. Ты, Кузьма, будешь моим помощником.

Тяжело опираясь о костыль, Пожарский вышел проводить Кузьму. Фирька держал под уздцы его коня. Было ветрено и стыло, секла крупа. Спускались сумерки. Ползли низкие темные тучи. Пожарский крепко, как брата, поцеловал Минина, резко оттолкнув, коротко напутствовал:

– С Богом, Кузьма, на святое дело! А что, заночевал бы?

– Некогда, спавши не выголится[63]63
  Не выголится – не добудешь.


[Закрыть] и алтына. К завтрашнему вечеру доскачем.

– Шли ко мне нарочных. При ящике с деньгами держи неотлучно охранника.

– Служи князю верно, – наказал Кузьма Левке.

– За мною не станет. Бывай здоров, – ответил весело Левка, – до скоренькой встречи.

Минин и Фирька с места взяли машистым наметом, во мгновение ока исчезли за осинами.