Текст книги "На распутье"

Автор книги: Леонид Корнюшин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 29 страниц)

XXIII

Молодая царица, пышная и сомлевшая, сидела в опочивальне, ожидая государя. Кончалась литургия. Царица нынче в церковь не пошла; когда Шуйский вылез из лебяжьих перин, она еще сладко спала. Василий Иванович вспомнил ночь, довольно улыбнулся, как от хмеля, слегка туманилась голова…

Мамка-постельница, угождая царице, плела разговор:

– Надо государю травки дать, чай, помогает…

Марья вспыхнула:

– Ой ли! Нешто я недовольна государем?

Сорочий глаз старухи общупывал пышную деву, но брюха заметно не было.

– Наследник, царица-матушка, нужон…

– Ах, мамка… у царя вона сколько забот.

Мария перед свадьбой думала: будет сиять вся в злате и яхонтах, когда наденет царицын венец, но Василий приказал богатство из дворца вынести. Ни персидских ковров, ни аглицких кружев, ни золотой парчи. Но Марья, мягкая по складу, не перечила. Лишь мать шептала:

– Разве ж так живут цари?

Василий Иванович от заутрени воротился в хорошем духе, хотя радоваться было нечему. Только что, прямо в церкви, Ромодановский принес известие лазутчика о том, что Сигизмунд в двух переходах от Смоленска – с тридцатитысячным войском… но чело Шуйского разгладилось, заяснело, отскочили заботы, как увидел молодую жену.

После легкой трапезы тихо радовались покою, уединению. Шуйский, обутый в мягкие сафьяновые сапоги, прохаживался, отдыхая, по палате. Подумал как-то сыто, блудливо: «Лови мгновенья, пропади все пропадом! Вот оно, счастье…» Мария сама не ожидала, что может так слюбиться с рябым стариком. Не зельем ли, часом, старуха опоила? Шуйский признался:

– Только с тобой мне радость.

Мир был злобен, коварен… Вчера тесть, Петр Иванович Буйносов, предостерег:

– Гляди, государь, не то Михайло Скопин Мономахову шапку приберет к рукам.

Хотя Шуйский и прикрикнул: «Ты нас, тесть, не стравливай, не то бороду надеру!» – однако холодная неприязнь к удачливому племяннику стала вползать в душу. То же сеяла, приходя во дворец, и братова жена княгиня Екатерина:

– В цари метит твой племянничек.

– Сговорились, вороги! А кто Россию спасает – не Михайло? – багровел Василий Иванович.

– Под себя венец прилаживает – оттого и спасает.

Шуйский уставился на нее:

– А ты, часом, не милому братцу моему Дмитрию трон наглядываешь?

Екатерина, уличенная в тайных помыслах, извернулась:

– Как же я посмею оное на уме, государь, держать?

Царица Мария же говорила ему:

– Это они по злобе наговаривают на Михаилу.

Шуйский протянул – то ли согласился, то ли нет:

– Должно, так…

Тестю же вечером приказал:

– Пошли надежного – пущай следит за Михайлой… Обо всем докладывай…

В последнее время он стал бояться как огня колдунов – каждый день спрашивал дворецкого:

– Смотри во дворце, нет ли чего? У дьявола рогов не видно. Гоняется за мной – мне ведомо.

…Впустили гусляров, песельников, по старинке привели медведя – ублажать царя. Как славно и легко было в тот вечер на сердце у Шуйского! Враждебный мир, ждавший его погибели, ушел, казалось, так далеко, что ему не могло быть возврату. Переглядывался Василий Иванович с женой, ловил радостный ее взгляд, но сказка порушилась, когда вошел, сильно озабоченный, князь Ромодановский.

– Сведения, государь, подтвердились: король на подходе к Смоленску.

Шуйский торопливо поднялся:

– Зови в Крестовую воевод.

XXIV

В смоленском детинце меж тем изготавливались к осаде, поклявшись положить животы, но удержать город. В мае 1609 года три стрелецких полка да свыше тысячи дворян и пушкарей по указу Шуйского вывели из гарнизона – их кинули против второго самозванца, – про то верно говорил королю Гонсевский.

Воевода боярин Михайло Борисович Шеин, получив известие о движении к Смоленску Сигизмунда с тридцатью тысячами коронных войск, предвидел смертельную опасность, нависшую над городом: после вывода полков и наряда детинец, по сути, остался без защиты.

– Худо! – сказал он на совете. – Да быть битыми – ума не надо, а высидеть – зело штука мудрена. Будем подымать посад, ремесленников и мужиков. Иного выхода нету!

Шеин от усталости едва держался в седле, сам ездил по окрестностям, горячим словом поднимал посады и крестьян. На защиту города встали: две с половиной тысячи посадских, полторы тысячи мужиков, пушкарей и стрельцов около пяти сотен да сотни три дворян.

– Маловато… да что ж… встренем лихого короля с гетманами! – У Шеина напряглись скулы. – Пиши, – кивнул писарю, аккуратному человеку с чернильницей на груди, – «Осадную городовую роспись».

За каждой башней и пряслом[50]50
  Прясло – звено изгороди, забора между двумя столбами, ярус.


[Закрыть] по всей крепостной стене проставлялись воины с посада, купцы и мастеровые.

– Никифор, отвечаешь головой за Фроловскую. Положи живот, а башню удержи. Дашь клятву на кресте!

Ефимьев Никифор, дворянин из знатных, надевавший по три шубы дорогого меха, с тонким лисьим лицом, кивнул в ответ:

– Уж постоим супротив супостатов.

Шеин вгляделся в глубину его бесцветных, скользких глаз, – сказать по правде, суровый воевода не любил таких скрытых глаз.

– Ответишь головой! – повторил, нахмурясь, воевода. – Ананий, – обратился он к коренастому, крепко сбитому сотнику, – под твое начало – башня Бублейка, а також прясло вплоть до ворот Копытенских. Сколь у тебя людей?

– Людишек небогато, господин воевода, – ответил Ананий Степанов Белянинов, – сорок семь душ.

– А стоят тыщи, – похвалил Шеин, – я их знаю. Иван, – обернулся воевода к невзрачному посадскому начальнику – то был Иван Светила Рыжик, – держи Громовую. Зело важная башня, за нее биться изо всех сил. Ставь на прясло пушкаря Жданко Остафьева, у сего воина пищаль, что женка послушна, бьет без промаху. В подошвенном бою малыми пищалями владеют отменно Ивашко-скорняк да Дружинко-седельник – славные ребята!

…Сидели за полночь в воеводской избе. Тут, несмотря на позднее время, находились, кроме Анания Белянинова, посадского начальника Ивана Рыжика, дворянского головы Истомы Соколова, Остафьев, Михалко-сапожник и еще человек пять простолюдинов из посада. Ждали князя Горчакова, второго воеводу. Князь, рослый, багроволицый, при сабле и заткнутом за серебряный пояс пистоле – любил воинственный вид, – вошел неспешно, оглядел вприщурку мужичков, невесть зачем сюда явившихся.

Шеин держал в руке депешу. Он был хмур, но собран и решителен.

– Мне человек пишет: в стане тушинском грызня, самозванец мечется, боится гетмана Рожинского и казаков. По другим сведениям, Мнишек на сейме обещал наш город и Северский край королю. Этот пес забыл только, что Смоленска ему с рыцарством не видать, аки ушей своих!

Шеин стукнул кулаком по столу.

– Сожгем посад со всей требухой – с торжищем, гостиным двором, постройкой ремесленников, с бойнями и кабаками, – сказал с непреклонностью Шеин, молодое лицо его было сурово. – Даст Бог, осилим хищное рыцарство и тогда отстроим еще краше посад. Рад бы сберечь целым город, но судьба всей России нам дороже. Не поскупимся посадом – сожжем все, чтоб рыцарство с королем не сыскали там осьмуху хлеба и ни едина фунта пороху. Не одна моя это воля, князь, – обернулся Шеин к хмурившемуся Горчакову, – так решил весь посадский люд. Пиши. – Обернулся к писцу: – «Приговоря со смольняны со всякими людьми сжечь все постройки посадские – ради спасения детинца».

– А куды детца людям? – спросил в тишине Ефимьев, когда писец кончил скрипеть пером.

– Рыть немедля землянки меж валами. Иван, ты знаешь, где их рыть. Проверить справность фур и склад с припасами. У пороховых погребов утроить караул.

– У нас, у посадских, Михайло Борисыч, оружия – кот наплакал, – сказал Иван Рыжик, – всего двадцать четыре самопала да пятнадцать бердышей.

– Промыслим у рыцарей. Зело вооружены. Сигизмунд везет две сотни пушек. У нас малым меньше, но мы – за стенами, а он – в голом поле. Надежда на вас, на Воскресенскую сотню, – обернулся воевода к могучего роста десятнику. – Людей у вас порядочно, и место каждому найдется. Тут на вас мы, воеводы, надеемся: не посрамите чести смолян!

– Не посрамим, – ответил пятидесятник Игумнов, маленького роста, курносый, с бородой вразлет, – головы сложим, а не посрамим родную землю!

– Ляжем костьми за древний Смоленск! – воскликнул Никифор Уфимьев. – Не быти королю Сигизмунду в городе!

Шеин задержал взгляд на его новехоньком, блещущем серебряной ниткой кафтане и нарядных малиновых сапожках. Сей отпрыск богатейших в городе дворян не внушал доверия воеводе. Шеин нахмурился и встал, одергивая свой поношенный кафтан.

– Едем поглядим, как поставлены на стенах пушки. Всем начальникам – по своим местам. С Богом!

С запада лезли низкие темные осенние тучи, в глухом ропоте багряных лесов, в кликах уходящих на юг журавлиных стай слышался горький, угрюмый надрыв.

XXV

Глубокой ночью Василий Анохин и работник Семка, по прозвищу Долбня, сбежавший от Паперзаков, двинулись на запад на защиту Смоленска. Осень крыла багряным леса и кусты, но не радовалась душа сим чудным картинам. В пяти верстах от Можайска наткнулись на шляхтичей, те тащили из дворов добро. В церковь, которую они только что ограбили, завели коней. Поп и кучка возмущенных мирян толпились около ограды, выкрикивая ругательства.

– Обитель осквернили, нехристи! – Старик наседал на рыжего пана, тот угрожающе ухватился за рукоять сабли.

– Голову оторву! У меня много не поговоришь. Ваш храм хуже хлева. Прочь пошел, не то узнаешь!

У попа затряслись щеки, он дернулся к шляхтичу:

– Это ваши костелы басурманьи, а наши христианские храмы всеми почитаемы.

Рыцарь отпихнул попа, четверо гусар стали заводить в церковь новых коней. Василий весь дрожал от ненависти и злости, Долбня силой удерживал его.

– Пусти! Глотки разорву! – Он хрипло дышал, пытаясь вырваться, но Семка увещевал:

– Пойдем, Вася. Мы им покажем в Смоленске, а тут побьют почем зря. Пойдем, ей-богу, порежут нас ляхи, видишь, злей собак!

На повороте Василий оглянулся: паны с хохотом мочились на паперти храма.

Перед Дорогобужем их встретили отпетые люди, из-под моста вылезли четверо, однако, увидев перед собою босяцку голь, они преисполнились самыми добрыми намерениями.

– Живы? Давненько я вас не видал! – Купырь оскалился в улыбке. Он не изменился. Все так же антрацитовым огнем горел его одинокий веселый глаз. – Ха, Вася! Куды черт несет?

– Бить подлого польского короля. Идешь с нами?

– Да не, нам сподручнее промышлять тут. Грабим «латынь». Хорошо б, конечно, пошарить в обозе его величества, да немал риск. Ты под каким нонче царем ходишь-то, Вася?

– Мы сами по себе.

– Слышь, Фрол, кинь ребятам горсть денег, – велел Купырь Зяблику.

Тот полез в карман необъятных казацких штанов, вынув оттуда порядочно монет.

– Спасибо, братцы, – поблагодарил Василий.

– Иуду-царишку, часом, не повстречали? – спросил, подмигивая, Зяблик.

– Не привел Бог, – ответил Василий.

– А мы тут Сапегу караулили, да сучий выродок минул другой дорогой, – сплюнул Елизар. – Ну, бывай здоров, мил душа! – с братским добродушием попрощался он с Василием.

– Что за хари? – спросил Долбня, когда скрылся из виду Дорогобуж.

– Ребята пытаные. Грабют по совести, видишь, у бедных грош не отымают. Норовят таскать у панов.

Василий долго глядел на пустынную, глохнущую под низким небом дорогу, которая вела в родную деревню, но его там теперь никто не ждал – родители померли с голоду, и он торопливо зашагал по старому тракту.

Чем ближе подходили к Смоленску, тем становилось опаснее: в ямах, в проезжих харчевнях толклись темные люди, всюду говорили об изменниках. По дорогам теперь то и дело рыскали конные польские лазутчики. К исходу дня увидели впереди дым, стены крепости и услыхали гул, доносимый ветром от города. Поляки лезли на новый приступ. Пробраться в крепость, казалось, не было никакой возможности, до ночи сидели в кустарнике у Днепра, а как легла темь, приставший к ним старик сказал, что он знает место, где они смогут пройти.

Ночь стояла темная и сырая, ничего не было видно в десяти шагах. Сбоку от ворот Копытенской башни, укрытая кустами бузины, была узкая калитка с наглухо запертой железной дверью. Они забарабанили в нее, а старик крикнул:

– Отворяй, пришли на подмогу! Моих два сына тут у вас. Микишка Игнатов я.

Часовой, сняв цепь, отворил калитку. Внутри крепости около пушек на стенах, возле домов, в переулках, на стогнах сидели и стояли кучками ратники; одни везли еду, другие тащили из погребов мешки с порохом, женщины кипятили, прямо под небом, в котлах воду для раненых, и тут же нещадно дымили огнищи, над которыми стояли громадные черные смоляные котлы. Мертвых везли в ров; другие повозки, набитые ядрами, тянулись в сторону Громовой башни, плотно окутанной черным дымом, на которую был нацелен нынче самый ожесточенный огонь из пушек. На площади перед башней Бублейкой валялось только что выкраденное под самым носом у коронных их знамя, ратники толпились около, разглядывая его. Отчаянные люди, захватившие при вылазке на лодке знамя, были стрельцы Фирька Грязный со своими ратниками; Бог миловал их. Савелий Возницын, Степан Мухин, казак Тарас Клячко и Фирька, как ни в чем не бывало, сидели неподалеку возле костра и варили себе кулеш. Стрельцы И ратники, окружив их, расспрашивали: как им удалось такое дело?

– Вона как! – отмахивался Фирька. – Пойди – спробуй.

Мухин пояснил:

– Знамя-то, братцы, самого польского короля. Чтоб мне сдохнуть, ежели вру.

– Ну, энто ты льешь, брат, пули, – сказал какой-то малец.

В это время Фирька, потянувшийся было ложкой к котлу, крикнул:

– Лопни глаза: да то друже Вася!

Василий тоже сильно обрадовался своему старому товарищу. Признался:

– А я-то не чаял повидать тебя живым!

– Савка, дай ему ложку. Небось жрать хочешь? На! – Он сунул в руку Василия краюху. – Откуда ты?

– Из Москвы. Как тутка, братове, у вас? – попытал Долбня. – Король испытывает нашу силу, драка – впереди. Лезут на приступы подлые латыняне даже в воскресенье. Чтоб отсохли у них руки и повылазили зенки!

– Возмечтали понастроить у нас своих собачьих костелов. А мы дадим им по два аршина земли! – крикнул Фирька.

Ударили в колокола. Медный гул басовито покатился по крепости. Все люди, ратники и жители, кинулись к холму, к главному собору, блестевшему под тучами золотыми крестами. Вскоре все уже было запружено людьми. На паперть вышел архиепископ, с крестом в руке. Воеводы Шеин и Горчаков, слезшие с коней, подошли под его благословение и молитвенно припали на колени пред образом Пречистой Богородицы.

Худой, как кол, дьяк, вынув свиток – челобитную в Москву, медленно отчеканивая каждое слово, начал читать:

– «У нас у всякого инока, и служилых, и ратных людей дан обет во храме Пречистые Богородицы, чтобы всем нам помереть за истинную православную веру и за святые Божии церкви, и за землю Русскую, лечь костьми, но не пустить в город польских и литовских зловредных людей!»

– Не быть королю властным над Смоленском! – в едином порыве выдохнул стоявший на площади народ.

XXVI

Двадцать первого сентября 1610 года король Сигизмунд III подошел к Смоленску. Выехав из соснового Красного бора, король оглядывал чуждые его глазу окрестности. Чадная марь застилала горизонт. Сквозь смрад громадного пожарища догорал посад, на горах блестели золотые купола церквей. Вместо оживленного посада вдоль Днепра чернела груда головешек, кое-где дотлевали постройки. Сигизмунд покачал головой, и на его длинном лице изобразилась досада.

– Русских, ваше величество, понять невозможно, – сказал пан Бекеш, сильно проголодавшийся и рассчитывавший в посаде, где был богатый рынок, найти славную пищу, – такой народ: жгут собственные дома. Непостижимо!

– Грубый народ! – промолвил король. – Их следует обмануть. Мы сюда идем не ради войны, а ради мира. Нужно, Панове, чтобы они в это поверили. Их престол захвачен людьми не царского рода.

– Если у русских есть ум – они отдадут престол вашему величеству, – сказал пан Ян Жемоцкий.

– Не мне, а сыну, – снова поправил король.

Но вместо хлеба-соли посланные главным воеводою люди привезли королю в его ставку, которую он разбил в двух верстах от города, ответ: у них, у смолян, положен обет у Пречистой Богородицы: за святые церкви и Русскую землю умереть, а королю и его магнатам-панам не поклониться. Там говорилось: «Мы в храме Богоматери дали обет не изменять Государю нашему, Василию Иоанновичу, а тебе. Литовскому Королю, и твоим панам не раболепствовать во веки».

– Так я взорву этот город и всех перевешаю! – пригрозил Сигизмунд, но тут же добавил: – Чего я, однако, не желаю и надеюсь на благоразумие русских воевод. Мы, великий государь христианский и ближайший сосед Русского государства, вспомнили родство и братство, в котором находились от прадедов наших с великими государями московскими. И готовы принять в подданство всех по случаю прекращения царского рода российских государей, тем самым даровать тишину и спокойствие всей земле Русской. Скажите это Шеину, он получит от меня милостей гораздо больше, чем от дурного царя Шуйского.

Выслушав послов, Шеин сказал:

– Лисица хитрая, да и мы не лыком шиты. Ни единому слову короля мы не должны верить. Лезет католик к трону, а говорит, что идет охранять нашу веру. Надо быть настороже! Завтра, чай, они полезут. Королю и его магнатам-гетманам ответ один: вон из нашей земли! Другого слова мы им не дадим и приговорим, как изменника, всякого, кто обольстится на их коварные речи!

На рассвете двести пушек осаждающих открыли по детинцу бешеный огонь.

До конца сентября рыцарство не раз шло на приступ крепости, но откатывалось обратно, оставив у стен сотни убитых.

Как-то, узнав от лазутчиков, что назавтра, 12 октября, Сигизмунд двинет на приступ все свои силы, расположенные по берегу Днепра между монастырями Троицким, Спасским и Борисоглебским, воевода Шеин изготовился их встретить. Ночью он не слезал с седла, объезжая крепость. Вся рать, защищающая детинец, находилась на ногах. Отсветы костров освещали суровые лица, латы, кольчуги, пики, бердыши, жерла орудий на стенах. Воевода старался вселить уверенность и бодрость в защитников. Лицо Шеина было приветливо и одновременно сурово, в жестких складках около твердо сжатых губ угадывалась воля и упорство полководца.

– Постоим, сынки, за Русь! – говорил он. – Покажем спесивому королю, где зимуют раки! Он, видно, еще не знает русских!

Ратники, когда он проезжал, говорили с лаской:

– За Михайлой Борисычем как за каменной стеной.

Особо заботили воеводу подкопы, и он еще с вечера распорядился поставить в лазах под стенами подслушивальщиков. В бледном свете утренней зари проглянула многогранная Громовая башня, на четырех ярусах которой было поставлено, по его указу, восемнадцать орудий. Воевода, отрядив сюда лучших пушкарей и пищальщиков, был спокоен за эту башню.

– Молодцами, ребята, с Богом! – проговорил Шеин, выслушав начальника обороны башни. – Повороти три пушки чуток левее – на дорогу.

Не особо беспокоился он и за Большую, и за Малую Бублейку с фланкирующим огнем, но его заботила Копытенская башня, и он велел поставить сюда самых опытных ратников.

– Добро! – сказал он на доклад начальника башни. – На случай, ежели ворвутся в ворота, выдвинь сюда отряд Семеновых молодцов, – приказал воевода Горчакову. Глаза его остановились на кучке стрельцов, насыпавших из мешка в кожаные подсумки порох – то был Фирька со своими подельниками. Воевода подъехал к ним, – спокойствие, исходившее от этих закаленных в битвах ратников, обрадовало Шеина.

– Где довелось бить рыцарство? – спросил он у Мухина, почувствовав, что перед ним стоит бывалый воин.

– Во Пскове били самого Батория, – вытянулся перед воеводою Мухин.

– Ну, раз самого Батория били, то и Сигизмунду с Яном Потоцким вы покажете!..

Внезапно королевские силы полезли со всех сторон на приступ. По ближним оврагам и приднепровским лознякам теснилась отборная конница крылатых гусар, тащила к стенам лестницы пехота; ревели, раздирая медные глотки, орудия – сто семьдесят у осажденных и около двухсот в польском стане. Но ядра или не достигали вершины косогора, где стояла крепость, или безвредно падали к подножию ее высоких, твердых башен, воздвигнутых еще Годуновым. До обеда осажденные отбили четыре приступа, и тогда Ян Потоцкий велел подложить под ворота Копытенской башни петарду[51]51
  Петарда – короб, жестянка, начиненная порохом для взрыва чего-либо.


[Закрыть]. После десятого огненного удара ворота, сорванные с петель, повалились наземь, туда хлынула польская пехота. Василий, Фирька, Возницын и Степан Мухин стояли на бережении ворот – они приняли первый натиск. Фирька орудовал топором, бил по железным колпакам спешившихся крылатых гусар, двоих уложил одним ударом. Возницын кромсал выкованным в кузне палашом: разрывал петли доспехов, сшибал латы, вот он вздел рыцаря на палаш – тот пронзительно завизжал. И его предсмертный крик отдался ужасом среди наступавших. Мухин колол пикой с башни. Василий в прорванной кольчуге, сам поражаясь своей сноровке, орудовал копьем.

В минуту трудную, когда уже отбивались на последней потуге, неистового смоленского архиепископа Сергия услыхали вопль:

– Пособи, Господи, воинству нашему!

Ворота отстояли. Шеин, почернелый от порохового дыма, подъехал к защитникам башни.

– Закладывайте поскорей кирпичом ворота! – распорядился он. – Поставить на башню три орудия. Вы чего мешкаете? – прикрикнул на смолокуров. – Тяните наверх котлы. Живо! Что на Громовой? – обернулся к подъехавшему Горчакову.

– Человек сто жолнеров пробилось. Вышибли.

Подскакал нарочный от Белянинова.

– Господин воевода, кончился порох. – Нарочный швырнул к ногам воеводы кинутое коронными знамя.

– Помазов, ты чего мешкаешь? Вези порох! – приказал Шеин и влез по лестнице на стену.

Дым, застилавший низину перед крепостью, развеивался, и Шеин видел, как поспешно уходили потрепанные королевские рати, от полка крылатых гусар уцелели жалкие охвостья: не больше полусотни.

– Получили! – Шеин энергично спустился вниз, обратив внимание на Фирьку, над спиной которого орудовал Мухин, вынимая ножом мушкетную пулю. Фирька закатывал глаза и морщился, терпя боль и не издавая ни звука.

– Дырок-то на тебе много! – усмехнулся Шеин. – Видно, отходил ты по государевым делам!

Фирька, однако, был настроен по-другому:

– Зарастет как на собаке, господин воевода. Чай, не в новину. Главное – голова и ж… целы!

Шеин, удовлетворенный ходом сражения, подсел к котлу с кулешом, потягивая носом духовитый пар.

Василий еще весь кипел, разгоряченный боем, и радовался, как ребенок, не думая о том, что весь день находился на волосок от смерти. Фирька подошел к нему:

– Ай да Вася, какого гетмана вздел!

– Толстый, а, видно, слаб кишкою, – подмигнул Мухин.

– Прости меня, Господь! – перекрестился Василий.

– Господь нам грех сымет, об том, брат, не тужи, – заверил его Фирька.