Текст книги "На распутье"

Автор книги: Леонид Корнюшин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 29 страниц)

XIII

На площади, в центре Рязани, колготно, с утра, натощак, толокся, как мякина в ступе, разный поротый темный народец, подваливали все новые, кто на мужицком коне, кто пешим, из дальних уездов, – в метельные великопостные дни мужики слезали с теплых печек, покрепче подпоясывались лыком по шубенке или армяку, совали за пазуху горбыль корбша и, помолясь пред образом, наскоро попрощавшись с домочадцами, уходили в зыбистую мглу, в восставшие города. Иные – прямо к Москве. Мастеровой снимал твердый, как жесть, фартук, говорил жене: «Блюди огольцов, а мое дело – бить шляхту!»

Много ворья, давно промышляющих грабежами людишек, пытаных, с тавром на мордах повалило к Рязани, как только прослышали об ополчении. Раз поход – стало быть, чаялось поживиться чужим добришком.

…Возле одного костра собралась кучка пытаных, сквозь крутивший низом дым поблескивали отчаянные глаза, и подваливали все новые, такие же. На чурбаке, выставив к огню острые коленки, в бабьей шубе с обтрепанными рукавами, наброшенной на голое костлявое тело, сидел малый. Снег, сыпавшийся за воротник, казалось, не причинял ему ни Малейшей неприятности: он был спокоен и величав, как вырубленный из камня идол. По тому, как почтительно обращались к нему теснившиеся около костра людишки, было видно, что он пользовался общим почетом, каким оделяются в шайках главари. Малый этот был Левка Мятый, побывавший под плетью «милого дружка», палача Петра Гнутого, «чтоб ему, шакалу, повылазили зенки!». Сам Левка изумлялся, каким чудом все на нем заросло и он еще жив остался на этом грешном свете. Много сидел он под мостами, но в крови руки свои не замарал, потому как чтил и помнил великий зовет Господа: «Не убий!» Недаром же на шее у Левки болтался золотой крест, правда, добытый против христианского обычая: украденный у одного кремлевского дьяка, и такою ловкостью своих рук Левка особенно гордился. Воровское же ремесло, как понимал дело Мятый, не было богопротивным, тем паче нынче, когда люди сделались хуже злых собак и все тонуло в пучине смут. Мятый и дальше сидел бы под мостами – благо что было прибыльно, – но не мог дальше спокойно глядеть на распоясавшуюся шляхту. И потому он, движимый совсем иным, высоким чувством, подался сюда, в Рязань, дабы послужить святому делу. Кроме общего возбуждения, охватившего народ, – спасать Россию, Левка, грешный, от утробы матери питал надежду хорошо пограбить шляхтичей и изрядно покутить, ибо сам Мятый говорил, что «душа его заржавела».

…В середине дня, когда Прокопий сел обедать, к нему привели сильно перетрусившего торговца Гангуса.

– Ты какой порох, проклятый, сбыл нам? – грозно спросил Ляпунов, отодвигая котелок с похлебкой.

Начальник наряда высыпал из ящика на стол слипшиеся комки пороха пополам с глиной.

– Вона его товар! Да энтому шакалу надо повыдергивать ноги.

Гангус, заметно побелев, однако сохранил присутствие духа.

– Чтоб мне не увидеть больше ни родной матери, ни жены и детей своих… – Он запнулся, увидев здоровенный кулак пушкаря. – Я дам вовсе даром десять пудов пороха, хорошего пороха, прямо с Воловьего подземелья. Дам совсем даром, а про этот плохой порох ничего, ни на столько, ни на полстолько, клянусь, не знаю: то чьи-то шутки, чтоб лопнули мои глаза.

– Они и так у тебя лопнут! – Начальник наряда шарахнул Гангуса по ногам плетью. Тот по-бабьи завыл.

Прокопий показал рукой на сук осины, росшей напротив дома, где была ставка Ляпунова.

– Определите сего молодца на тот сук.

Гангус затрепетал, как лист, он выхватил из кармана тугой спасительный кошель, пробормотав:

– И еще два раза по столько дам. Ради Девы Марии пощадите! – Он сунулся на колени, целуя сапоги Прокопия.

Начальник наряда, ухватив его за волосы, поднял на ноги:

– Подохнуть по-христиански, подлюга, не можешь!

– Жить, жить, только оставьте жить! – завыл Гангус.

Его выволокли во двор. Трое дюжих мужиков всунули Гангуса в накинутую на сук петлю. Один из них говорил потом, что видел у него на голове рога.

…К Левкиной братии, расположившейся на пустыре около костра, подсел и Купырь с отпетыми. Глаз Елизара засверкал, когда он увидал своего дружка.

– Дорог много, а наши-то, вишь, сходятся, – сказал Купырь, хлопнув Мятого по спине. – Опять свиделись!

– Ну, что ваш царишка? Что об нем слыхать? – поинтересовался Левка.

– Татары срубили ему голову, – ответил Елизар, развязывая походную суму и вынимая оттуда мясо и яйца. – Начальник-то, Ляпунов, надежен?

– Кто ево знает… Слышно, с гонором.

– Прокопий ляхов из Кремля не вышибет, – сказал Ипат, хрумкая сухарем.

– Силов не хватит, – подтвердил Левка.

– Видать, пришла пора послужить Русской земле, – кивнул Елизар. – На казаков надежа – палка об двух концах. Хотя и без казаков – труба. Оне, сволочное ляшество, за кремлевскими стенами. Высади-ка их оттеда! Да тут ишо верников, холуев польских, как поганок посля дождя. Нагляделись мы на них в Тушине. Боярин Мстиславский им прямит, а об Салтыкове и говорить нечего: его и Андронова удавить и того мало!

– А патриарха они, видать, уморили, – вздохнул Зяблик.

К костру подошел сотенный, весь в старых сабельных шрамах, кривоногий и толстый.

– Ну, что, ворье, послужим матери-России? – подмигнул он Купырю, угадав в нем бесстрашного человека.

– Мы – люди вольные, но можем и послужить, – ответил Елизар, зайдясь в утробном кашле.

– Так айда до моей сотни!

– Можна, – кивнул своим Купырь. – А со жратвой как?

– С голодухи, чай, не помрете.

– Без жратвы, господин сотенный, с тощим брюхом не послужишь.

– Ты, видно, понимаешь, дядя, толк в жизни! – засмеялся сотенный.

– Обучены, прошли скрозь огонь и медные трубы.

XIV

…На ратуше звонко пробили часы. Над королевским дворцом, над его острыми, готическими кровлями вились стаи ворон. Холодная заря гасла, небо налилось зеленой стынью. Во дворце топились печи и камины. Шведский король Карл, собравшись на охоту, слушал посланца генерала Делагарди. Государственный секретарь тщательно записывал все, что говорилось.

– Что в России? – спросил король весьма раздраженным тоном, не глядя на гонца Делагарди.

– Там, ваше величество, ничего невозможно понять. Правящие бояре в бездействии. По сведениям, которые имеет генерал Делагарди, рязанский дворянин Ляпунов собрал войско и, по всей видимости, двинется на Москву весной, в феврале или в марте.

– Какова же численность его армии?

– Вкупе с восставшими городами около семидесяти тысяч, к Москве же он может привести сто тысяч… В Москве же полков у бояр немного, у Гонсевского поляков в Кремле и Китай-городе около семи тысяч, но ему на выручку придет гетман Ян Сапега.

– Надо понимать так, что Гонсевский не отобьет армию Ляпунова?

– Все будет зависеть, ваше величество, от того, как сложатся отношения вождей в ополчении. Во главе стоят три человека, которые никак ужиться не смогут: Ляпунов, атаман Иван Заруцкий и князь Дмитрий Трубецкой, тоже из казаков. Атаман Заруцкий, про то мне доносит тайный агент, под власть Прокопия Ляпунова не подпал. Дело, ваше величество, как я понимаю, будет зависеть не столько от сопротивления поляков в Китай-городе, сколько от упорства патриарха Гермогена.

– Но генерал Делагарди, надеюсь, понимает, что нам выгодно, чтобы Ляпунов уничтожил в Кремле гарнизон шляхты… Владислава Сигизмунд все еще не отправил в Москву?

– Нет, ваше величество: теперь король добивается престола для себя, – сказал лазутчик.

– Сигизмунд верен своей алчности! – желчно произнес Карл. – Удалось ли ему взять Смоленск?

– Это дело времени, – ответил лазутчик.

– Кто же главная сила теперь в России? – спросил после молчания король.

– Патриарх Гермоген, – ответил советник, – вот что пишут, ваше величество, в своей грамоте ярославцы казанцам. – Он вынул из-за обшлага зеленого кафтана бумагу и прочитал: – «Святейший патриарх Гермоген стал за православную веру и, не убоясь смерти, призвавши всех православных христиан, говорил и укрепил, за православную веру всем велел стоять и помереть. И в города патриарх приказал, чтоб за православную веру стали». У нас, ваше величество, не должно быть иллюзий насчет этого старого пастыря: как он не дал согласие на престол королевича Владислава, не принявшего их православной веры, так не примет и шведского королевича Карла Филиппа, если не будет исполнено то же требование.

Лицо короля Карла IX озарилось хитрой улыбкой.

– Да, я знаю, – кивнул он своей длинной головой, – то же мне пишет соловецкий игумен Антоний. – Король белой женственной рукой взял со стола лист и дал прочитать послу.

«…Бояре и изо всех городов люди ссылаются и хотят выбирать на Московское государство царя из своих прирожденных бояр, кого Бог изволит, а иных земель иноверцев никого не хотят».

– Как бы ни разыгрывалась русская карга, – сказал жестким голосом король, – я не допущу, чтобы мой лютый враг Сигизмунд получил московский престол! Весь северо-запад России должен быть нашим! Передайте генералу Делагарди, чтобы он действовал порасторопнее.

XV

Как и в былые времена, блюдя чин и обычай, напялив не по одной шубе, бояре по утрам ехали заседать в Думу. Кряхтели: Господи, что-то будет?.. Чем они распоряжались? Нынче ничего в Кремле не решалось. Дьякам нечего было докладывать. На думном дворе и в самих палатах, не сымая шапок пред родовитыми боярами, разгуливала наглая шляхта. Главными врагами были: Шеин – в Смоленске, патриарх Гермоген – в Москве, Прокопий Ляпунов – в Рязани. Наиболее опасным, как они считали, был патриарх Гермоген, у которого – жги на костре – не вырвешь благословения служить Сигизмунду. Об том Михайло Салтыков писал королю и Сапеге: «Здесь, в Москве, меня многие ненавидят потому, что я королю и королевичу во многих радею». В грамотах патриарха и в переписке городов было одно: они призывали собираться в кучу, чтоб всем вместе навалиться на польское рыцарство. Известие о том, что атаман Заруцкий перекинулся на сторону Ляпунова и собирает ополчение в Туле, усиливало опасность, как понимал дело Салтыков.

Из правящих бояр крепким орешком оказался Андрей Голицын. Князь стал явно опасен Гонсевскому. Об том шляхтич-полковник заявил прямо:

– Голицын – враг короля и Владислава.

Князь Федор Мстиславский не стал противиться. Князя посадили под домашний арест. Вечером в дом к нему приехал брат Иван, занявший его место в Думе. Иван был и внешне мельче брата Андрея: он нес на себе отпечаток той подлой прислужливости чужеверцам, какая во время Смуты стала одолевать многих.

– Пошто ты ко мне явился? – Суровый тон Андрея не предвещал мирного разговора.

– В чем ты меня, Андрей, коришь? – спросил Иван, отводя в сторону глаза. Ему было неловко смотреть на брата.

– Знаешь в чем! Сел в Думу поддакивать? Не позорь наш славный род! Мы – Голицыны!

– А что я могу сделать один? Ты же знаешь, под кем Дума! С волками жить – по-волчьи выть.

…Падко сердце на чужое добро. Ну, а Бог, известно, простит – на то он и Бог. Григорий Микитин, сын Орлов, мужик оборотистый, из дворян, кормящийся разной мелочью, – на важную службу его не брали, – скреб по узкому столбцу пером. Бегало оно весьма бойко:

«Наияснейшему великому государю Жигимонту Королю польскому и Великому князю литовскому и государю Всея Руси Владиславу Жигимонтовичу бьет челом верноподданный вашей государские милости Гришка Орлов. Милосердые великие государи, пожалуйте меня, верноподданного холопа своего, в Суздальском уезде изменничьим княж Дмитриевым поместейцом Пожарского сельцом Ландехом Нижним з деревнями, а князь Дмитрей вам, государям, изменил, отъехал с Москвы в воровские полки».

Наутро Орлов сидел у дьяка Ивана Грамотина, вся канцелярия Гонсевского проходила через его руки. Дьяк впился глазами в столбец, сказал милостиво:

– Имение Пожарского бояре тебе отпишут.

Следом за Орловым в палату вошел, косолапо подгребая ноги, холоп в худых чунях. Дьяк, посмеиваясь, глядел на него.

– Тоже, поди, хошь помещиком стать?

– Хочу, – ответил холоп, не моргнув глазом, – пошто ж я не могу?

Он протянул дьяку челобитную. Там криво, несуразными буквами было начертано:

«Царю и великому князю Владиславу Жигимонтовичу Всея Руси бьет челом холоп твой Гаврилка Хрипунов, – пожалуй меня, холопа своего, в Бельском уезде изменничьим поместьицом князя Ондрея Тюманскова сельцом Пышковым з деревнями; а князь Ондрей тебе, государю, изменил и нонече в воровских полках. Царь-государь, смилуйся, пожалуй!»

– Сам писал, ай кто накорябал? – спросил с издевкой Грамотин.

– Грамоты я не разумею, – кивнул с важностью Гаврилка, – а писал то свояк.

– И что ж ты будешь делать, залезши во дворяне?

Ковыряя грязным пальцем в носу, Гаврилка ответил с еще большей важностью:

– А как дадут государи герб да власть, то мужички узнають! – Он крепко сжал кулак. – Ужо соображу!

– Мурло-то коряво!

– Слуги, чай, на это есть!

– Да ведь слугами надо управлять с умом и сердцем.

– Будет власть – будет и вум.

Дьяк, пофыркивая, начертал на челобитной: «Пане Иван Тарасович, челом бью: вели, ваша милость, тое дело выписать и, как надобе, справить и Гаврилу Июдичу Хрипунову выдать. Годно его не токмо тем поместьем, но и чин больший за его службу пожаловать».

XVI

Первым против врагов, помолясь в церквах Богу, поднялся Дорогобуж – важная застава на дороге к Москве. Дело заварилось в недавно возведенном в окрестностях этого города каменных дел мастером Федором Конем Болдинском монастыре^{38}. Воротясь с вечерни из Троицкого собора, старый игумен[58]58
  Игумен – настоятель мужского монастыря.


[Закрыть] сел было за трапезу, но на дворе послышался топот копыт, и спустя немного, пригнувшись, вошел его брат Степан, дорогобужский купец.

– Спаси Христос! Рази тебе, брат, лезет кусок в горло? Знаешь, что положено в Варшаве на сейме? А положено там вот что: «Вывесть лучших русских людей, опустошить все земли, владеть всею землею Московскою».

Степан присел к столу, напряженно глядя на брата.

– Воевода ж молчит. Что мы содеем с братией?

– Зачнем с монастыря. На Москве худо. Бояре там как стадо овец. Мстиславский, слыхать, в приятельстве с канцлером и самим королем. В Кремле и Китае хозяин лях Гонсевский.

– Правда-то правда, да с чего ж начать? Что можем? Деньжонки-то имеем, да толку? Оружия нету!

– Начнем с грамоты ко всей земле. Посылай в велики города – ваши монахи Донесут. Дорогобуж выставит целый полк. Воевода, думаю, не обманет.

– Отдадим все монастырские деньги, – сказал Герасим. – Ничего не пожалеем для вызволения России.

– Ну, а за купцами дело не станет. Завтра я дам две тыщи рублей. Не поскуплюсь на славное дело! Отец Семен, – сказал игумен вошедшему старому худому монаху, – возьми чернилку да садись сей же час за грамоту.

Ничего не молвя, отец Семен вынул из-под рясы чернилицу на шнурке, оттуда же узкие столбцы, приготовившись писать. Герасим стал диктовать:

«Если не будете теперь в соединении, общо со всею землею, то горько будете плакать и рыдать неутешным, вечным плачем, поработят и осквернят и разведут в полон матерей, жен и детей ваших».

Через две недели от монастыря в Дорогобуж двинулись монахи, все, у кого были силы. Иные, за неимением оружия, держали в руках рогатины и дреколье, у иных за поясами блестели жалами топоры.

В Дорогобуже пред домом воеводы уже сбилась пестрая толпа и ратников и мирян.

Герасим вошел в дом к воеводе. Тот с князем Василием Звенигородским и государевым мастером Федором Савельичем Конем беседовал, стоя посреди комнаты.

– Господа воеводы, приспела пора подыматься за Русь! – заявил им игумен. – Нас к тому призывает Господь! Али нам свои шкуры дороже государства?

– Святая правда! – сказал с решительностью князь Звенигородский. – Есть сведения, что рязанец Прокопий Ляпунов готовится идти на Москву.

– Идите и вы, воеводы, покуда не погибла наша земля! – поддержал их Федор Конь.

– Нет уверенности, – кряхтел городской воевода, – за кого тут биться? Кругом продажность, шишиморство проклятое!

– Как за кого биться? За землю Русскую, князь! – сказал с жаром Федор Савельич. – Али ты смирился?

– Не накликать бы большой беды!.. Ну-ка одне подымемся? Что выйдет? Начать начнем, да чем кончим?

– А хоть и головы сложить – так за святую Русь! – сказал Герасим с воодушевлением. – Сам Господь призывает подыматься.

Словно услышав, к воеводе пожаловали городские купцы и два соборных настоятеля, имевшие влияние на мир.

– Ежели они денег дадут – можно попробовать, – кивнул на них воевода.

– Дадим, – сказал коротко от имени всех старый купец, – ничего не пожалеем.

– Все имущество до иглы, – подтвердил настоятель, сухонький старичок с белой головою.

– Князь, – повернулся воевода к Звенигородскому, – хватит тебе два дни на сборы?

– Хватит. Ко мне сотенных! – крикнул Звенигородский в сенцы.

– С Богом, братие! Мои помыслы с вами. И сам я, помолясь, тоже не отложусь, может, на что еще сгожуся, – заявил Герасим.

Но если купечество и монастыри дали единодушно денег, то всосавшиеся в здешнюю почву со времени Годунова пришлые с Запада торговые люди увернулись, не пожертвовав и алтыном.

У пана Крепковского нашли пуд золота, у пана Трушинского – суму золота и дорогих камней. Крепковский, кусая от злобы губы, выкрикивал с шипением:

– Не имеете права отбирать! Я нажил это честным трудом!

– Сжечь вместе с ними ихние дома! – заговорили в толпе. – Нажились! Нам жрать нечего, а у них – пуды золота!

…На другой день под колокольный звон дорогобужская рать под начальством воеводы Звенигородского двинулась большаком к Москве. Толпы баб и детишек провожали ратников далеко за город. Но плача не слышалось – стояла суровая тишина.

Михайло Салтыков велел беспощадно убивать всякого, у кого находили дорогобужскую грамоту. Ему было также известно, что с патриархом виделись посланники Нижнего Новгорода и что Гермоген благословил их на беспощадную борьбу против шляхты и короля. Лазутчики доносили, что к Москве, кроме смолян, двигались рати из Муромской, Ярославской, Костромской, Суздальской, Волынской и иных земель – в такое опасное время нельзя было медлить, ждать приезда в Москву Владислава.

Каждое утро, едва светало, Салтыков ехал к пыточному подвалу узнать, не докопался ли Гнутый до новых заводчиков? Схваченные вчера разносчики дорогобужской грамоты, болдинские монахи, ни с первой, ни с третьей крови ничего не показали, так и померли, презирая изменников, не молвя ни слова, на дыбе. Салтыков, спустившись в пыточную, присел на выпреметную скамью.

– Дорогобужане выдали, с кем они снюхались в Москве?

– Подохли на дыбе, а пастей не разинули.

Салтыков прямо из пыточного подвала направился на патриаршее подворье. Слова Гермогена: «Стану писать к королю грамоты, если литовские люди выйдут из Москвы» – укрепили его в мысли покончить с ним. На патриаршьем дворе, у самого крыльца, стояли оседланные кони. Вся патриаршая челядь и слуги были разогнаны поляками. На шум шагов Салтыкова выглянул лишь монашек с заднего крыльца.

Гермоген, все такой же непреклонный и неукротимый, в старой рясе сидел в моленной, в полумраке, в два узких оконца цедился слабый, мглистый свет. Старый архимандрит писал грамоту под его диктовку. Салтыков и следом вошедший Андронов остановились перед ними. Двое панов стояли в дверях, и еще несколько усатых надменных лиц шляхтичей виднелось за ними.

– Что тебе нужно в моих покоях? – тихо, но грозно спросил Гермоген, не глядя на Салтыкова.

– Тебе, старому дураку, залепило мозги! – загремел Салтыков. – Да знаешь ли ты, что над тобой все смеются? Полезай на печку и не мешайся у нас под ногами! Вздумал воевать с королем и его людьми! – под одобрительные смешки шляхтичей воскликнул Салтыков. – Напиши ратникам, чтоб не шли к Москве и не воевали против людей короля. Пиши, если хочешь жить!

– Не играй, владыко, с огнем! – бросил с угрозою Андронов.

– Напишу, – твердо выговорил в тишине Гермоген, – если ты, изменник, вместе с польскими и литовскими людьми выйдешь из Москвы, если же останетесь, то всех благословлю умереть, но не поддаться вам! – Он выговорил это с такой властной, неукротимой силой, что и Салтыков с Андроновым, и паны на мгновение опешили… Им показалось, что устами этого старика их приговаривал сам рок.

Андронов, передернувшись, взвизгнул:

– Заткни глотку! Если не хочешь, чтоб я прочистил ее кайлом!

Гермоген медленно и устрашающе поднялся. Салтыков, выхватив нож, дернулся к нему, но патриарх, сняв с груди крест, сотворил знамение и выговорил так, что у Салтыкова скособочило руку:

– Будь ты проклят, изменник и пособник подлому латинству, в сем веке и в будущем!

Андронов шагнул вперед с желанием схватить патриарха за горло, однако ощутил, что руки не повинуются, и ему почудилось, что над головой непреклонного старца кто-то взмахнул светлым крылом…

Салтыков, испытывая бессилие, шагнул вон из кельи. Андронов затопал следом за ним. Князь Мстиславский, стоявший за дверями, поспешно шагнул через порог, торопливо проговорил:

– Не упорствуй, владыко. Пошто уж?

Гермоген резко перебил его:

– Если же прельстишься на дьявольские посулы, станешь за изменников, то пересилит Бог корень твой от земли живых и будешь отныне и вовеки проклят родной землей! Я вашей продажной грамоты к королю не подпишу и прокляну всякого, кто приложит к ней руку! То мое крепкое слово.

Прямо от патриарха Салтыков с Андроновым метнулись к сидевшим под домашней стражею Ивану Воротынскому и Андрею Голицыну. Воротынский, увидев Салтыкова, поворотился спиной. Голицын усмехнулся ему в лицо. Салтыков, разложив на столе грамоту, коротко приказал:

– Подписывайте!

Иван Михайлович швырнул на пол грамоту, но на него навалилось сзади двое рослых поляков, третий, всунув в пальцы перо, стал, криво усмехаясь, водить его рукою. Когда так же навалились на Андрея Голицына, он вырывался, хрипел:

– Не поддамся, мать вашу!.. Продались, псы непотребные?!

Грамоты, подписанные насильно, тут же отправили послам под Смоленск.

– Гермогена запереть в монастырь! – распорядился Салтыков.

В патриаршие покои вломились три шляхтича с оголенными саблями.

На крыльце стоял Гонсевский с верными людьми. Около крыльца сидел босой юродивый Егорий с кровавым кусищем мяса в руке. Потрясая им, божий человек выкликнул:

– Уже близка геенна диавола!..

Патриарха посадили в сани.

– Того нельзя допустить, господин полковник, – сказал один из жолнеров, по крови немец, – это шаг к гибели.

– Нам все можно, – прорычал Гонсевский. – Чего нельзя другим, то можно полякам. Слава королю!

– Пир бесов… – прошептал патриарх, но ему не дали договорить – поволокли к Чудову монастырю.