Текст книги "На распутье"

Автор книги: Леонид Корнюшин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 29 страниц)

III

Гермоген вошел без доклада в столовую палату к царю, оглядел его сухо, осуждающе. Старец нынче выглядел особенно суровым.

– Великий пост грядет, и ты, государь, не нарушай сего закона. Блуда много! По-басурмански и ты живешь, негоже было стричь бороду! Сии стены такой страмоты еще не зрили! Дожились! Келарь Троицкий Авраамий Палицын говорит правду: «И тогда убо во святых Божих церквях кони затворяху и псов в алтарях церковных питаху». Уж дошло и до псов в алтарях, и до коней. Государь, Русь пихнули на погибель. Останови!

– Владыко! Мы одержали великую победу. Не грех отдохнуть. Слава Богу, у нас нынче праздник. Пускай князь Василий Голицын точит нож на меня – я стоял и стою за Русь! Не я ли избавил Московию от ставленника иезуитов и алчущих панов, не я ли жертвовал и был к плахе приговорен? За что ж не чтут и не любят мя? Что учинил я худого боярам и их детям? Я – боярский царь! Знаю: не могут мне простить подкрестной записи! Я земству дал власть, а Боярскую думу – этот муравейник – урезал, и теперь Голицыны, Куракины, Шаховские не могут смириться. Они-то, подлые, должны и чтить и оборонять мя. Не я ль первый из царей в день восшествия на престол в Успенском дал клятву: «Целую крест всей земле на том, что мне ни над кем ничего не делати без собору». А бояре до смерти перепужались, им бы хотелось править по старинке. Но воеводам, служилым, купцам – им-то что ненавидеть мя?

Чем дальше говорил Василий Шуйский, тем озабоченнее делалось лицо Гермогена. Патриарх видел его двуликость, лживость, изворотливость: Шуйский оставался царем-заговорщиком. Прочности трона не было – это понимал патриарх.

– И ты не со мною, владыко, – мрачно выговорил Шуйский.

– Ты знаешь, что я всегда стоял за Шуйских. Скорбим об животах своих, а надо скорбеть за Русь, за честь Русской земли. Алчные латиняне да иудеи ждут нашей погибели. Больше молись, не тщись, не ищи выгоды. Земля Русская излилась кровью! Проси Господа о помощи, приди душою к нему, и он спасет тебя.

– А разве я живу без Бога?

– Господь прощает наши грехи, но ты не каешься и все дальше уходишь от Спасителя, коли не осознаешь, то огонь бесовский испепелит все доброе вкруг тебя, и останешься ты один, яко в пустыне, и вопль твой не услышат. Господь не поможет тебе, бо ты понадеялся на свою прихоть.

Шуйский смотрел вослед ему и долго стоял посередине палаты в неподвижности. «За что же они меня ненавидят? – зло всхлипнул, но тут же взял себя в руки. – А у вас нет своей прихоти?»

В палату вошли один за другим воеводы: Дмитрий Шуйский, князья Василий Голицын, Нагой, Волконский и Лыков. Голицын, как и всегда, был мягок и учтив, затаен и непроницаем был взгляд князя Василия Васильевича. Шуйский и верил, и не верил ему. Нагой, Волконский и Лыков – те были преданны. По родовитости Голицын всем троим утирал нос: что ни говори – из высшего боярства. Нагой – сродник царю Ивану, хотя какое родство – по седьмой жене? И сама Марфа – не высока птица, не царского, а подлого татарского рода. Лыков – рубака верный, чванством никогда не отличался, на этого можно положиться.

– Готовьте для выступления рать, – сказал Шуйский, кивнув брату: – Ты будешь первым воеводой. Другие ему в помощь, к вам подойдет князь Куракин, а также татарская конница. Без промедленья ведите рать к Болохову, – вы обязаны истребить вора-иуду, который порочит святое имя Димитрия! Мы упоились победою над ставленником ляхов Ивашкой и зря распустили дворянских детей по домам. Вор не истреблен, а ваша обязанность – покончить с сатаною!

– Ты знаешь, государь, как мы тебе преданны, – ответил Голицын, почтительно поклонившись.

Дмитрий Шуйский поклялся:

– Не быть на мне честного имени, если я не привезу в железах нового самозванца!

– От нас не уйдет, – заверил и Голицын.

– С Богом, господа воеводы! – напутствовал их царь Василий.

Начальник канцелярии сообщил, что приема у царя просит шведский чиновник Петрей^{24}, имеющий намерение сделать важное предложение.

– Зови шведа, – кивнул Шуйский, как только воеводы покинули палату.

Скандинав был худым, желчного вида человеком, длинноволосый и длинноносый, в ботфортах и узком кафтане мышиного цвета. Петрей хорошо знал русский язык. Он учтиво поклонился московскому царю. Василий властно спросил:

– С чем, господин швед, пожаловал?

– Государь! – сказал швед, поклонившись. – Польский король, лживый Сигизмунд, – это второй Баторий и не менее коварен, чем он, а также Папа Римский подсылают самозванцев, чтобы изгубить Россию. Московиты и ты, государь, могут найти поддержку у короля шведов Карла IX, заключив с ним союз.

– Мне в помощь волен прийти лишь один Бог, – лицемерил Шуйский.

– Но король Карл – щедрый король, и от союза с ним Московия только выиграет.

– Русь никогда и никому не кланялась.

– Ваш враг – Речь Посполитая, государь, а она сильна!^{25}

– Милостью Божией у нас хватит сил сбить спесь с ляхов.

– Я хотел от имени короля Карла предложить Московскому государству помощь, но уговаривать вас не стану. Скоро вы, государь, убедитесь в своей неправоте. – Швед откланялся.

Царь сошел к вечерне, все тяжелее стало ходить ему в храм. В нем будто лопнула пуповина, крепко державшая его на родной земле. Глухое роптание разнеслось по храму, едва увидели в дверях его безобразно голое лицо. Василий Иванович, пока шел к царскому месту, приглядывался к родовитым, краем глаза видел, как жалась около клироса Мария Буйносова. «Ай боится?» Боялась, то правда. Петр Иванович Буйносов испугался за дочь: не ровен час упадет, бедная! Об царе же подумал: «Сумятится, видно, волки, копают?» Служил протопоп Терентий – высохший старец, словно сошедший с иконы суздальского письма. Приятно ласкало душу ладанное облако. Закон службы блюлся исстари, со дня Крещения, но здесь царь увидел, что Терентий, изменив обычаю, не подошел к царскому месту, где он сидел. Возвращаясь, из угла старец метнул на него свирепый взгляд. Василий Иванович это запомнил.

По посадам же говорили:

– Шутка видеть этакую страмоту! Отцы наши в гробах, чай, переворачиваются!

– У царя нонешнего морда что гладкая тарель – антихрист. Сластолюбец! Древний обряд царь поменял на бабьи ляжки!

IV

Мнишеки, отец с дщерью, сидели в Ярославле, выглядывая в мир, аки волки из логова. Ни воевода пан Мнишек, ни Марина – «царица» ни в чем не раскаивались и не шибко рвались в милую Польшу теперь, когда разнесся слух, что царь Димитрий жив и находится не то в Орле, не то в Болохове… Возвращаться домой в Польшу с пустыми руками было не по нутру Юрия Мнишека. Такое дивное богатство, каким он владел еще столь недавно, по-прежнему кружило сему пану голову. Зятек оказался прощелыгой – это пан Мнишек хорошо понимал. Прослышав о другом самозванце, сандомирский шляхтич воспрянул духом. Он даже прослезился, прося Матку Бозку, чтобы она оказала свое вспоможение.

– Снова к нам поворачивается фортуна! – сказал он, потирая узкопалые руки, войдя на «половину» дочери – в узкую, как шкаф, комнату с единственным окошком, затянутым пыльным бычьим пузырем.

Но «царица» известие о воскресшем Димитрии восприняла с осторожностью. Она уже отошла от страха, от тех ужасов, когда ворвавшиеся во дворец бояре прикончили ее лапушку. Когда отец сказал ей о воскрешении Димитрия, ее мужа, Марина подняла свои тоненькие брови на низенький лобик и с насмешкой спросила его:

– Он вернулся с того света?

– Вот оно, наше счастье, про что я тебе говорил! Слушай: царь Божиею милостию, великий князь Московский, Дмитровский, Углицкий, Городецкий и других многих земель, пишет:

«Любезному отцу нашему! Да будет также вам известно, что Его Величество, Король Сигизмунд, наш приятель, и вся Речь Посполитая усердно содействуют мне в отыскании наследственной Державы…»[37]37
  Сия грамота писана 27 января 1608 г.


[Закрыть]

– Боже, да неужели… неужели муж спасся?! – прошептала Марина: у нее, как и у отца, засверкали в глазах алчные огоньки.

– Спасся или нет, до того нам нет дела… все же складывается так, что мы должны воскликнуть: «Да здравствует Димитрий!»

Грамота самозванца подняла в Марине ту спесь и то горделивое, как она считала, царственное чувство, которое было угасло в ее мелкой, меркантильной душе.

– Я не отдам ни одной из этих грязных русских дур своего венца! – воскликнула она. – Пока жива!

V

Зима, слава Богу, началась тихо. На Рождество Христово в храмах на вечерне золотом сверкали тысячи свечек, в синем душистом кадильном дыме сошла затуманенная Русь на молитвы, но тихое и светлое мерцание свечей и лампадных огней не погасило смуты, коротким было сие умиротворение… Над Кремлем неслись вьюги, сквозные ветры свистели на колокольнях, стылыми морозными утрами пономари, надев бараньи полушубки, лезли звонить, но не радостный гул плыл над затаившейся Москвой.

В высокие окна дворца цедился свет сереньких дней. Свадьба назначена была на 17 января 1607 года. Шли суматошные приготовления. Дворец наполнился новою роднею – Буйносовыми. Князь Петр Иванович уже хозяйской поступью ходил по дворцу. Три раза на дню наезжала старая княгиня, крупная и властная женщина. Во дворце жарко топились муравленые печи, весело потрескивали сухие сосновые поленья, а за слюдяными окошками неслись снежные вихри, и оттого еще домовитее, уютнее было во дворцовых покоях.

Молоденькая княжна Мария, полуоткрыв вишневые губы, в просторном сарафане, в блиставшем жемчугом рогатом венце, с девами Шуйскими сидела в нарядной царицыной светлице – в той самой, где некогда жила Марфа Нагая, а потом эта чужеверная ненавистница России шляхтенка Марина Мнишек.

Зачастила во дворец и жена Дмитрия Шуйского княгиня Екатерина – худая, с недобрыми темными глазами, дщерь Малюты Скуратова, родная сестра удушенной Марии Годуновой^{26}, – ей ночами снился рогатый царицын венец…

Невесту, обмиравшую то ли от счастья, то ли от ужаса, во дворец привезли ранним утром. Мамка и старуха постельница внесли ворох дорогих нарядов. Дева упрела от жары, когда ее стали облачать в одежды царской невесты.

– Терпи, матушка, терпи, – подбадривала мамка.

– Много топлено, не угореть бы. – Екатерина царапала недобрым темным глазом счастливую деву Буйносову – не забрюхатела ли до венчания? Но ничего приметного не находила.

– Ежели дворецкий достанет аглицкого мыла да ладану, можно пойтить, – ответила Мария.

Тут же стояли в серебряных сосудах грушевый взвар, квасы, меды, коробки с орехами, заморскими сластями, и девы то и дело туда запускали руки, кушали весьма усердно, невзирая на то, что трескались с жиру.

– Скушно мы живем. Вона в Лондоне, бают, не то что у нас. Там-таки такого свинства нету, – сказала Екатерина.

Старшая Шуйская скривила пухлые губы:

– Чо Лондон? Чо Лондон? Наш-то двор нешто ж хуже? Мы тоже вона как разодеты. Пускай королева свой двор к нам везет, – чай, позавидует. Рази у нас всего мало?

Екатерина высмеяла ее суждение:

– Свинства, верно, на Москве в кажной подворотне пруд пруди. За версту от мужицких сапог тянет дегтем. Одно скотство! Нужники да кузни – и боле ничего нету. В королевских-то покоях, поди, не нашим атласам и кикам чета. Там, сказывают, блеску зело много. Какие там шелка да атласы!

Вошла старая княгиня Буйносова. Строго общупала глазом дочь – та сидела ни жива ни мертва, дура дурой, сгорая от счастья и страха, – подумала с удовольствием, косясь на Екатерину: «Зависть гложет, не тебе выпал царицын венец!» Вражда между Буйносовым-Ростовским и царским братом Дмитрием была негласная, скрытая – и оттого еще более непримиримая. Екатерина, завидуя знаменитому царскому племяннику, Михайле Скопину, который мог помешать Дмитрию после рябого старика получить престол, ненавидела и Марию Буйносову. Царь-то хоть стар, да вона как глядит на Марьины груди! Екатерина ощетинилась, увидев старую Буйносиху.

Сенные девки-постельницы табуном теснились у дверей, ожидая приказаний.

Были наконец подняты караваи; вышел дружка с блюдом хмеля, на руке – ворох чудных расшитых платков, дорогие меха хвостами до полу. Сваха и подсваха ухватили под локти обмирающую невесту – у Марии голова шла кругом, сохли вишневые губы… Две боярыни, зело опытные, сзади невесту поддерживали.

– Пошли, – прогудела сваха.

За невестой нарядным стадом теснилась родня – двинулись по переходам в Золотую палату. Сверкало золото и серебро, все ломилось от блюд. Невесту, как идола, мать с мамкой усадили на золоченый стул, поверх венца голову покрыли белым платком.

Голубое душистое облако ладана поплыло, наполняя палату, и в его тумане показался протопоп Терентий – с крестом и кадилом; по красному сукну, окропленному святой водою, шел патриарх, за ним двигался царь-жених. Его вел под руку свадебный тысяцкий Григорий Волконский. Оберегатель от разной порчи ясельничий, как ангел, освещал путь жениха к невесте.

Дворцовая церковь встретила морем свечных огней. На хорах провозгласили долголетие. Невеста держала свечу, рука ее дрожала, на белые красивые пальцы капал воск.

Василий Иванович, нагнувшись, шепнул:

– Не бойся, то нас славят!

Патриарх служил сдержанно, как бы с укоризной говорил поучения, совал к губам царя и новоиспеченной царицы большой золотой крест. Густым басом возвещал долголетие дьякон. Молодых повели вокруг аналоя, опять целовали крест на вечное, до гроба, единение пред Богом…

Дева по обычаю опустилась на колени – припала к малиновым сафьяновым сапогам нареченного. Гермоген возвестил:

– Жена да чтит мужа, плоть греховна, и пусть муж прибегает к плети.

– Молодые, поцалуйтеся! – приказала сваха.

Горячий трепет юной жизни, сладкий и вместе горький, ощутил царь Василий, прикоснувшись к шевелящимся упругим губам юной жены.

С головы Марии сняли покрывало, сваха осыпала молодых хмелем и льняным семенем, подсваха замахала соболями – и враз забили каблуками плясуны, загрохотали бубны, пошли кругом, по древнему чину, напевно и радостно.

VI

У Паперзаков по воскресеньям собирались проживающие в Москве иезуиты, католики, пришлые ливонцы и шляхтичи, кинувшиеся в Московию на добычу богатства. Собирались целой стаей за занавешенными окнами, за длинным столом, – туда допускали лишь надежных слуг, чтоб не узнала ни единая душа про то, что там говорилось. Сам Лев Паперзак облачался в княжескую одежду, которая ему и не снилась в Польше: там он носил дырявый кафтан и протертые штаны, едва державшиеся на тощей заднице, – теперь же надевал поверх богатого кафтана шелковый, на малиновой подкладке опашень, застегивал его огромной алмазной пряжкой, подпоясывался узорчатым шелковым кушаком, отчего выпячивался отросший живот; когда он все это напяливал на себя, то походил на петуха. Не отстал от него и Шенкель, – этот весь залоснился и заплыл жиром, гладкие щеки, обширная лысина, толстые губы и наеденный зоб – выглядели весьма внушительно. Сын Ольбрихт был точной его копией. У жены Шенкеля Софьи красовалось по два бриллиантовых перстня на руках. Младший отпрыск, чернявый Петр, походил на вороненка.

Рядом с семейством Шенкелей, по обыкновению, усаживалась чета Мильсонов, иной раз они брали дочку. Мильсон, не в пример другим, не потолстел – наоборот, кинувшись в приобретательство, он сделался еще поджаристее, хотя и любил покушать.

По другую сторону стола садился толстенький Витт, голландец, с примесью немецкой крови. Витт тоже по-раздался вширь и утерял много волос на голове, отчего плоские и большие уши напоминали ручки сундука. Ни жену, ни дочерей с собой в гости он не брал. И все общество пускалось в догадки: какая тут крылась причина? Одни говорили, что жена и дочки никогда не ходили в баню и потому имели правило чесаться, другие утверждали, что Витт был большой ревнивец.

Кроме описанных семей за стол садилось несколько иезуитов; тут бывал посланник знаменитого иезуита Пассевино, генерала их ордена, некто Бертолини – маленький, лысый, с одним зрячим, но пронырливым глазом итальянец, мечтавший о покорении католиками Московии. Чинно высиживал промотавшийся шляхтич Пынтковский, – впрочем, он себя выдавал за англичанина. Его бесили обычаи московитян и особенно служба в их церквах. Однако Пынтковский любил кушанья московитов, а также русскую водку.

Слуги внесли большие блюда со стерляжьим студнем, пироги с грибами и ливером, на крючковатом носу Пынтковского от чревоугодия даже выступила испарина. Никто из присутствующих у себя дома никогда не видывал столь ароматных и аппетитных кушаний. У Паперзака от удовольствия подергивался острый нос.

– У москалей нет даже ножей и вилок. Не только бояре – сам царь берет кушанья руками, – задавился смешком Шенкель.

– С одного блюда ест весь стол, – поддакнул Паперзак.

– А медовуху пьют так, что пропивают даже штаны, – засмеялся Шенкель. – Вчера кузнец в Стрелецкой слободе выпил ведро пива – и ему было мало.

– То правда, хотя не будем кривить душой – медовуха москалей хороша, – заметил Паперзак, – даже удивительно: как они, неучи, могут ее делать?

– А с чего ты взял, что она так уж хороша? – возразила мужу Ядвига.

– Поганая. И все у них – поганое! – заругалась жена Шенкеля Софья.

Тощий католик с сарказмом рассмеялся:

– У москалей нелепая вера.

– Не дай Бог поститься как они! – проговорил почти с ужасом Паперзак.

– В пост пятидесятницы они не пьют даже молока. Как они выживают? – пробормотал Шенкель. – Жрут лук да капусту. Откуда у них сила?

– Я бы умер, добродию, на такой пище, – сказал Пынтковский. – А их убогие жилища: они топят по-черному. О Матка Бозка, что за люди?!

– Посты русских ужасны! – подтвердил Мильсон. – Они просто морят себя голодом.

– Они выдерживают потому, что они дикари, – пояснила Ядвига.

– Папа Римский через верного служителя Церкви Антонио Поссевино велел передать всем, чтобы вы еще усерднее боролись против их дикой веры: надо хулить их обычаи и церкви. Мы можем без войска завоевать Московию, – проговорил иезуит Бертолини.

– Но что мы можем? Наше дело – торговля и служба, – заметил Витт. – А я предпочитаю торговать честно.

– О мирском, конечно, не надо забывать, но для нас важнее думать о том, как скорее удушить их веру, всю их славянскую химеру и чуждый нам дух, – ответил Бертолини.

– Будем надеяться на царя Димитрия. Он, говорят, надежен: будет служить польскому королю и Папе Римскому, – сказал Пынтковский.

VII

Разгромив близ Болохова 11 мая 1608 года войско под начальством Дмитрия Шуйского и Василия Голицына, второй самозванец спешно двинулся к Москве. Козельск, Калуга, Можайск и Звенигород сдались ему почти без боя. Молва, известно, берет города.

В Звенигороде их встретили Петр Борковский из свиты задержанных польских послов в Москве. Он потребовал от имени короля выхода поляков из Московии, чтоб не порушить мирного договора. Рожинский им сказал надменно:

– Нам ваши послы – не указ. Мы служим Димитрию, царю Московии, а вы поскорее уходите и не мешайте. Пусть король подумает, мы стараемся ради его интересов. А не хочет иметь такой выгоды – то его дело.

В конце мая на реке Незнани князья Скопин-Шуйский и Иван Романов не сумели дать боя из-за открывшегося заговора; князья Юрий Трубецкой, Иван Троекуров и Иван Катырев стали прямить вору.

– Вздерни их – иначе ты пропадешь! – посоветовал царю Василию брат Иван. – Тут кто кого, не то ты не видишь? Ты излишне добр, брат. Повесишь этих – другим будет неповадно.

– Пускай видят мое великодушие. В этом и есть сила истинного царя.

…Первого июня самозванец вышел к Москве-реке. В сизой мгле мутно угадывался город, но, как ни вслушивались, набата оттуда не доносилось.

– Переходим реку? – спросил Рожинский.

– Надо отрезать северную дорогу, – сказал самозванец, – станем в Тайнинском.

Утром недосчитались сорока человек казаков и хорунжего – те ушли в Москву. Выжидать было крайне опасно.

Трое суток держались опушек лесов, но на дороге не показывалось ни единой души; лазутчики донесли: войска Шуйского оседлали южные подступы, перехватив ливонских и польских купцов, а также идущие в помощь самозванцу подкрепления.

Царские воеводы, караулившие самозванца на Тверской дороге, проворонили его – 4 июня на рассвете они были наголову разбиты. Самозванец поспешно двинулся по Волоколамской дороге и ночью достиг Тушина. Велев расставить пушки и телеги так, чтоб можно было оборонять подступы к лагерю, самозванец вошел в приготовленный для него дом. Рожинский, с головы до пят в пыли, скидывая латы, сообщил:

– От королевских послов пан Доморацкий.

– Они хотят сманить панов, – сказал самозванец со страхом, – тогда ты, пан Рожинский, лишишься славы.

Велели позвать ясновельможного пана.

– Меж Польшей и Московией заключен мир, и поляки должны выйти за пределы Московского государства.

Лжедимитрий, охваченный бешенством, прервал его:

– Всякого, кто побежит, мы повесим!

Оставалось слово за гетманом. Рожинский чуял, какой славою он может увековечить себя, и теперь, когда подобрались они к самой Москве, от него требовали, чтобы он отступил.

– Езжай назад, пан Доморацкий, и скажи, что я скоро добуду королю Москву. Пусть и король, и вельможные паны подумают, какую услугу я оказываю Польше.

Когда Доморацкий вышел, самозванец поморщился:

– Ты мог бы, пан Рожинский, и по-другому сказать. Здесь я – государь! Или, может, ты не признаешь меня как истинного царя?

Рожинский схоронил в усах ядовитую усмешку и после небольшого молчания заявил:

– Надо без всякого промедления брать Москву, пока Шуйский не стянул силы.

– Но я хочу владеть столицей, а не пепелищем. Не забывай, что в Кремле – государственная казна, а мне надо наградить польских рыцарей. Кроме того, у нас мало сил: поляков вместе с казаками всего пятнадцать тысяч. Моя русская рать – ненадежная. А у Шуйского за стенами – семьдесят тысяч ратников и большой наряд. Я, пан гетман, не хочу разбить свой лоб.

– Спалим Москву, но получим Россию, – заметил на это Рожинский. – В противном случае не будем иметь ни Москвы, ни России.

– Я на Москву сейчас не пойду, – как окончательно решенное заявил самозванец.

Михайло Скопин-Шуйский и Иван Романов с ратью осели напротив Тушина – на Ходынке. Царь Василий со всем двором и отборными полками разместился на Ваганькове. Лазутчики доносили о панах-гетманах, приведших к самозванцу новые отряды рыцарей, искавших славы и жаждущих добра московитов, – битва была неизбежна. А заварухи этой царь Василий боялся как огня! Готовый обороняться, он не думал наступать, занимаясь переговорами.

Мстиславский и Василий Голицын вели хитрую игру с сидевшими уже порядочное время послами Сигизмундовыми – князем Друцким-Соколинским и Витовским. Эти ловкие и изощренные царедворцы жали на сих влиятельных бояр, чтобы они уговорили царя и тот склонился бы освободить всех знатных ляхов. Послы Гонсевский и Олесницкий, которым снова дозволили явиться в Кремль, привезли королевскую грамоту; хитрые поляки хлопотали лишь о вывозе из России своих радных панов, но, как они ни драли глотки и ни стучали ножнами, им все же бояре навязали договор с такими условиями: всем ляхам и сандомирскому воеводе Мнишеку со своей дочерью покинуть пределы России. Марине ни ныне, ни впредь не называться царицей Московскою. Ни отцу ее, ни ей не иметь никаких сношений с засевшим в Тушине обманщиком. Когда договор утрясли, Мстиславский и Голицын погнали коней в царскую ставку на Пресню. Василий принял их перед трапезой.

В ставку царя был срочно вызван и князь Владимир Долгорукий. Князь был крепок телом, как ранний глянцевитый огурец, налитый свежими соками земли и еще не надкушенный.

– Князь, – сказал царь Василий, – возьмешь дружину в тысячу человек. Доставь панов до границы. Мнишека с девкой тоже. Да гляди, князь, чтобы в сохранности.

– Каких же панов, государь, мне выпроваживать? – спросил Долгорукий. – Рожинский со своим ворьем тоже выйдут из наших пределов?

– Рожинскому и другим панам, что примкнули к злодею, велено немедленно оставить его и впредь не приставать к бродягам, которые вздумают именовать себя царевичами российскими. Так записано в договоре.

Долгорукий улавливал смысл слов царя, а он сводился к тому, что поляков от козней должен удержать свиток договора, что было равносильно честному слову вора.

– Ты веришь полякам? – снова попытал Долгорукий.

– Ступай, делай, что велено, – нахмурился Шуйский, вставая с кресла.

Шуйский еще не знал, что «царица» со своим отцом вовсе не помышляла покидать Московию. Тут была пожива, могла воротиться власть, а дома – тихое, никчемное житие и забвение.

Дня через два послы известили царя Василия о своем согласии, чтобы все польские силы покинули самозванца.

Царь Василий тут же отправил грамоту гетману Рожинскому – сулил заплатить его наемному воинству те деньги, которые задолжал им самозванец.

– Так и передай Шуйскому, – сказал, посмеиваясь, гетман, – что рады без памяти его щедрости и уведем завтра ж свои отряды из Тушина – как только получим обещанные деньги.

Своим же воинам прибавил:

– Придется слепому дураку горько от нас наплакаться!

Две недели таилось зловещее затишье, но ночью 25 июля гетман Рожинский ударил по Скопину врасплох, тушинцы загнали царское войско на Пресню, захватили весь обоз, но подоспевшие стрельцы отогнали рати Рожинского назад.

На том пока и затихло… От Пресни, когда тянул ветер, наползало трупное зловоние… Весь июль тушинцы и днем и ночью при свете факелов рыли рвы, сооружали башни и ворота, городили дубовый тын. Иноверцы из-под Москвы, чуя добычу, большими и малыми отрядами потянулись в тушинский лагерь. Войско вора каждый день усиливалось, паны Бобровский, Андрей Млоцкий и Выламовский привели в его стан каждый до тысячи конных. На подмогу к Тушину двинулся и Ян Сапега, заявивший в Смоленске:

– Идем в чужие государства против его королевского повеления. У нас свои головы на плечах, и мы добудем славу великой Польше.

Известие о выступлении Сапеги приободрило самозванца: он написал сему знатному пану: «А как приедешь к нашему царскому величеству и наши царские пресветлые очи увидишь, то мы тебя пожалуем нашим царским жалованьем».

Посланный искать Мнишека с дочерью канцлер Валавский, нагнав их в ста верстах от Белой, отчего-то не воротил, заявивши царьку, что не нашел их. Самозванец вызвал к себе Зборовского и Стадницкого, эти шляхтичи были надежнее других, и сказал им:

– Коли привезете Марину – будете в большой милости у меня, не привезете – повешу!