Текст книги "На распутье"
Автор книги: Леонид Корнюшин
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 29 страниц)
– Вот что, Вася, – сказал вошедший с братинами пива Гурьян, – бодливой корове – Бог рог не дает: найдем мы узду на Паперзака!
Василий глядел на него.
– Сейчас поедем с тобой в царские иконописные мастерские: там возьмут тебя в службу.
– Меня не пустит Паперзак.
– Идем.
Иван Платонов по кличке Гужнов жил позади Персидского двора. Это был крепкий, жилистый старовер, с бородой топорищем, до пупа, он вперил в Василия веселые, излучающие мягкий свет глаза. Нашли они его в столярке, где мастер работал над резным столом.
– А, Гурьян! – прогудел он басом, откладывая резец и ручкаясь с ним. – Что за молодец? – Он подмигнул Василию.
– Парню, Иван Платоныч, цены нету. – И Гурьян рассказал тяжелую историю жизни Василия у Паперзака.
– Слыхал про эту скотину. Говорят, тоскует о синагоге. Малого вызволим. Завтра я об нем доложу боярину. В церковь ходишь исправно? – обратился он к Василию.
– Не всегда пускают.
– Славны заявились хозяева! Униаты и католики{16}. Это не твоя ли икона Пречистой Богородицы была в войске, когда изгоняли шляхту?
– А то чья ж! – сказал с гордостью Гурьян. – А где сработал? В погребе.
– Это на Руси умеют – гноить своих братьев.
На другой день в дом Паперзака вошел дворцовый стрелецкий пристав, мужчина довольно свирепого вида, рослый, с кирпичным, дубленым лицом. Ничего не говоря, он ткнул Паперзаку под длинный нос грамоту, где по указу царскому Василий Авдеев, сын Анохин, отпускался на волю безо всякого выкупа и уплаты долга, ежели какой есть за ним, в государеву мастерскую иконописцев и что «если хозяин будет чинить затор, то бить его прилюдно кнутом с уплатою штрафа в приказ Кремлевского дворца».
Паперзак раскатился:
– Ах, пан пристав, я вижу, что ты такой пан добжий, что понял хорошо, какой я есть важный человек. Да будет известно господину дворецкому аля пану приставу, что я приписан волей государя к гостиной сотне?
Пристав, однако, показал ему висевшую на ремне плеть:
– Хошь отведать? Приползли, воронье! Но вы не у себя дома! Расчухал?!
– Мы будем жаловаться государю! – закричала Ядвига.
– Собирай добришко – пошли! – приказал пристав Василию.
Всего добришка у Василия оказалось пара нательного белья да берестяной короб с красками и кистями…
Гужнов встретил Василия строже, чем вчера:
– Будешь прилежным – получишь почет. Блюсть посты, молитвы. Выдадим казенную одежу, сапоги: по штуке на год. При мастерских у нас казенный кошт[13]13
Кошт – иждивение, содержание.
[Закрыть]. Пойдешь под начало Карпа. Старик ворчлив, но справедлив. Они теперь сидят над иконостасом. А жить будешь в приюте у Гурьяна, и ставь об его здравии свечки. С Богом!
Карп дробил камни, готовя краски в мастерской, – круглый, будто смоленый бочонок, и борода и голова отливали медью. Он крякнул, подняв косматые брови, и Василий увидел усмешливые, с приголубью глаза.
– Чего ты можешь-то, мы ишо узнаем, – сказал Карп, прижмурив глаз. – Я лодырей не терплю. А за радение в обиде не останешься. Табаком, водкой балуешься?
– Не балуюсь.
– Так… – Карп, однако, не помягчел. – В Бога нашего Иисуса Христа веруешь?
– Как же не верить в Бога?
– С Богом вставай и с ним ложися. Садись рядом, будешь делать краски. Зачнем, малый, с азов: Легкой жизни не жди. Харчимся артелью. Батька с мамкой где?
– Померли в голод.
Карп перекрестился.
Василий все не мог поверить, что судьба его повернулась другой стороной, – и с таким добрым чувством он пришел вечером в Гурьянов кабак. Гурьян потчевал каких-то важных иностранных купцов, работница Улита свела его на постой в чистую маленькую светлицу. Постояльцами были двое мастеровых: один длинноволосый, с оглоблю, другой – приземистый, рыжий, как гриб боровик.
Они отправились трапезничать в кабак. У Василия не было за душою даже полушки, и хотя он сильно хотел есть, но стыд не позволял ему просить в долг. Гурьян, заметив его робость, сказал душевно:
– Сочтемся, сынок. Будь как дома.
Славно, отрадно было тут! Родным веяло от глиняных горшков, в коих Улита поставила тушеную гусятину. Вокруг сидел поротый, голодный, босый люд, те, у кого не было над головой крыши. Старик в худом зипуне, с вытекшим глазом сиплым голосом рассказывал, как замутилась опять западная земля:
– Сыскали, братове, нового анчихриста, хуже того Гришки. Города, бают, становятся за нево. А сам али сын поповский Матюха Веревкин, али учитель, а то, по слухам, жидовин.
Казак, сидевший в центре, с черными усами, высмеял старика:
– Што мелешь, баран: то истинный царь Димитрий!
– Как он, царишка, мог уйтить? Ежели ево пепел из пушки развеяли?
– Казаки мутят, – сказал кто-то.
– Бают: Димитрий идет с поляками и с пушками, – сказал один мужик, – пахнет, братцы, кровавой заварухой!
– Али нема у нас царя? – спросила рябая баба с дитем на руках.
– Ну, Шубник-лгун, мы его на трон не сажали! – сказал со злобой старый ремесленник в чуйке[14]14
Чуйка – долгий суконный кафтан халатного покроя, армяк, иногда с черными снурами и кистями.
[Закрыть].
– Все это, люди, мутота, а России нужна надежная власть, – проговорил Гурьян. – России нужен хозяин.
– Мы Шуйскому присягу не давали: он царь сам по себе, – бросил гневливо купец, оглаживая лопатистую бороду. – Он не избран землею – его выкликнули.
– Все ж Богу было угодно, чтоб поставить Шуйского царем, – сказал какой-то мужичонка в зипуне и в худых опорках.
– Бог – высоко, его помыслы нам неведомы, – заметил старик в бабьей шубе на сборках.
– Оно так, да царь, слышно… тае… тае… брат, царь… – Хлипкий мужичонка побоялся выговорить, что было на языке.
– Тае али не тае, а царь есть царь, – резонно произнес сурового вида старый стрелец.
Все было зыбко и хлипко, и Василий перекрестился: «Господи, помоги нам!»
XI«Ох, не по-божьи… Не по-христьянски живу. Дурак! Чего только не учинишь из-за бабы…» Царь Василий Иванович по привычке запускал пальцы в бороду, но там было голо и колко – обкорнал в угоду невесте. «Стар я. Пятьдесят четыре уж минуло, а княжна, вишь, в соку, в жарком молодом теле. От колдунов надо оберегаться. Вчера один на паперти буравил глазом…»
Княжна Марья Петровна Буйносова-Ростовская, молодая рослая дева, согласилась выйти за Василия Ивановича, желая стать царицей, в душе она оставалась равнодушной к малорослому рябому старику.
Царь Василий все время был как бы в угаре, однако, очнувшись в это утро, он сказал себе: «Будет, я государь, а дело мое зело некрепко». Подкрестная запись с клятвой судить людей «истинным, праведным судом» похилила и без того шаткое его положение. Он половинил царскую власть, поставил себя не выборным, а присяжным царем, что ничего доброго ему не сулило. Царь Василий слышал ропот даже в том узком кружке, с которым, как ему казалось совсем еще недавно, он был спаян братским словом. «Все они – собаки. Все думцы. Мало ль там поизжевали дурных языков? Мало их, толстобрюхих, давили Грозный и Годунов. Задавлю строптивых земщиной. Я – земский царь. Пускай делят меж собою власть только на Земском соборе. А Думе я власти не дам».
Родовитые зашипели по всем углам: слыхано ли, чтобы земские сермяжники, ходившие в кебеняках, лишили бояр их прав? Но не перед боярами испытывал страх Василий Шуйский. Второй Лжедимитрий, появившийся несколько дней назад под Москвою, не выходил из головы.
…Василий Иванович, наспех помолившись, заспешил в приемную.
Вошли братья царя, Дмитрий и Иван, а также племянник Михайло Скопин{17}.
Шуйский чертом оглядел братьев:
– Бездельники! Где ваше усердие?
Дмитрий обиделся:
– Ты нас не кори. Все, что можем, мы делаем.
– Ты только и можешь с бабами. Ни на кого нельзя положиться! Где теперь вор Веревкин?
– Как доносят лазутчики, самозванец или в самом Смоленске, или под городом, – ответил Иван.
– Что надумал Ивашка?
– Двигается на Москву, – ответил Дмитрий.
– Где Воротынский с Трубецким?
– Отводят остатки войска к Москве, – сказал Скопин, – но они навряд ли пригодны к делу.
– Тыща воров и босяков побила пятитысячное войско! Неслыханный позор! Какие вы воеводы? Только и думаете о своих вотчинах. Ни у кого нету радения. Видно, мне самому придется идти на государево дело.
Иван с жалостью взглянул на брата-царя, сказал:
– Истома Пашков взял под свою власть Тулу, Венев и Каширу. Но хуже в Рязани: воевода Григорий Сумбулов – подлый изменник. Страшней его дворяне – братья Ляпуновы, Прокопий и Захар. Младшего за продажу вина и оружия мятежным казакам крепко били кнутом. Видно, не пошло в пользу. И того и другого, государь, надо ковать в железы – покуда не поздно. Ляпуновы зело опасны!
– По верным сведениям, за самозванцем идут около двадцати городов. – Сообщение Михаилы Скопина повергло Шуйского в меланхолическое уныние, но, когда тот прибавил, что отряд Григория Полтева, двигающийся к Москве, перебил взявших сторону самозванца в Дорогобуже и Вязьме, царь ободрился:
– Одолеем! Послать кого-нибудь к Ивашке: пускай уговорит его отстать от вора, а не захочет – потравим ядом. Человек надежный уж есть… Немец Фидлер. Надысь предложил свои услуги.
– Мне эта затея, государь, не шибко по нутру, – возразил Михайло.
– Чего-то, племянник, имеешь против немца? Ты его знаешь?
– Я его видел раз. Что он за человек – не ведаю, но лучше бы этого Фидлера не посылать.
– Он мне дал клятву перед святым распятием.
– Фидлер не обманет, – поддакнул Дмитрий.
– Раз он сам лезет с услугою – тут дело нечисто, – продолжал стоять на своем Скопин.
Но Шуйский упрямо повторил:
– Фидлер – человек надежный!
XIIПороховой дым медленно развеивался. Справа, на спуске к речке, слышались редкие выстрелы. Тупо бухали мортиры, и ржали кони. Болотников на гнедом сильном коне, подаренном ему Молчановым, ехал шагом по проселочной дороге. Пятитысячный отряд конницы князя Юрия Трубецкого был разбит наголову: остатки войска, не попавшие в плен, кинулись бежать. Но перед этой сшибкой с князем Воротынским болотниковцы получили перетряску от Михайлы Нагого. «И Болотников приходил в Кромы, и он Болотникова побил». В деревне стоял глухой говор – не менее тысячи пленных понуро теснились на лугу, ожидая своей участи. Болотников с телохранителем Елизаром Купырем подъехал к пленным, оглядывая воинство недобрыми, колючими глазами. Жесткое, в обрамлении темной бороды лицо его было будто вырублено из железа. Он был в латах и шлеме.
– Стоите смирные, бунтовщики и кровопивцы! – выговорил он в угрюмой тишине. – За каво, злодеи, кровь свою дурную лить? За рябого Шубника, захватившего самовольно державу? Хотя держава и не у нево – царишка гол как сокол. Держава у истинного царя Димитрия. Я видал ее своими глазами. Что лупаешь, собака, бельмами? – прицепился он к рослому, бесстрашно глядевшему на него стрельцу. – В воду ево! И энтого, и того, мурлатого, и энтого – всех, паскуд, в воду, топи свору!
К нему подъехал сотник на сером в яблоках, под малиновым чепраком[15]15
Чепрак – суконная, ковровая или меховая подстилка под конское седло, сверх потника.
[Закрыть] коне.
– Господин атаман, скольких приказываешь топить?
Болотников, крутнув коня, протрусил назад, остановившись на середине колонны пленных.
– Энту половину – до единого! – выкрикнул пронзительно.
Послышался ропот:
– Чем мы виноватые?
– Шубник пусть за вас помолится. Нашли, сволочи, сабе царя! Топи их, а энтих – под плети! Ободрать до костей и отпустить к Шубнику – пущай подивится на свое воинство.
Пленных, человек четыреста, как скотину погнали плетьми к реке – топить. Ляхи, которых уже немало пристало к Болотникову, били их по головам ножнами от сабель, выкрикивали злобные ругательства.
– Сто чертей, печенка, пшел быстро!
– Дурной москаль, ты еще узнаешь о великой Польше!
Подмостовник-вор, отличавшийся особой жестокостью, бил по ногам пленных короткой палкой. Поляк, похожий на страуса, с крохотной головкой и длинным носом, под хохот своих дергал их за волосы. Другой с метиной поперек длинного лошадиного лица с потягом хлестал их по спинам плеткой.
Через час все было кончено. Жгло солнце, вдали, над крыльями леса, дрожала, текла синяя марь. Болотников, зачерпывая черными широкими ладонями речную воду, с жадностью напился; сев на коня, поднялся на невысокий берег. С луговины, где секли и били палками оставшихся в живых, неслись крики истязаемых.
– Не жалейте их шкур! – приказал Болотников, проезжая мимо шагом.
Особенно усердствовали поляки и литвины. Детина – литвин с ледяной усмешкой на тонких губах – с изуверской виртуозностью сек, драл кожу до костей тонким железным кнутом, после всякого удара приговаривая ругательства.
Купырь поравнялся с Болотниковым, с возмущением сказал;
– Ишь шакалы, стараются!
Болотников едва разомкнул губы:
– Не суйся!
К нему подвели пойманного помещика, старого обедневшего барина, хлебавшего такие же щи, как и его мужики, к тому же лекаря, пользовавшего всех окрестных крестьян, не беря за это у них ни копейки. Отпетые люди, ограбив его имение, изнасиловав жену и двух дочек, напялили его поношенные кафтаны. Один из них, весь гнилой, с красным шишкастым носом и с выбитыми передними зубами, гундосил:
– Ишь, брыкается барин!
Другой, вор из-под Пропойска, в новых барских сапогах, с торбою награбленного, толстогубый и мордастый, попросил:
– Дозволь, атаман, енту суку повесить за ноги?
– Пошто ж за ноги? – возразил Болотников. – Дай кровопивцу последний разок поглядеть на небо. Удавить обычным способом.
Помещик с грустной усмешкой смотрел на предводителя восставших, спросил:
– А кары Господней не боишься?
– Ты бойся. Я сам вправе решать: каво – миловать, а каво – карать.
– И какую же ты добудешь правду на крови?
– Ты сытно попировал да поспал на атласе – таперя поживем по-вашему и мы.
– Но на мне нет той вины. Я лечил даром мужиков.
– Ты барин – вот она, твоя вина. На сук ево!
…Князь Иван Михайлович Воротынский из последних сил бился, пытаясь вышибить из Ельца «воровских людей», стоявших за второго самозванца. Но подыхать за Шуйского никому не хотелось. Это Воротынский хорошо видел. Полки под начальством именитых воевод топтались на месте, неся потери.
Жаркий, сухой догорал август. В пыльном мареве садилось за городского стеною солнце. Воеводы Больших полков – Салтыков, Черкасский, Михайло Кашин, Михайло Шеин – не раз бросали войска на приступ, но атаки захлебывались, и со стен по-прежнему скалили зубы болотниковцы:
– Несите нам, господа воеводы, горилки[16]16
Горилка – водка.
[Закрыть], тогда, мабуть, не насечем вам жопы!
…В горницу, где сидели воеводы, вошел посланный Шуйским окольничий[17]17
Окольничий – сан приближенного к царю по службе лица, второй сверху по чину.
[Закрыть] Татищев.
– Новые награды привез, князь? – едко прищурился Шеин.
Татищев усмехнулся:
– Сразу видать, что тебя, Михайло Борисыч, обделили. Государь велел узнать о вашем здравии. А у вас, я вижу, веселья, господа воеводы, нет. Чего сидите кривыми?
Шеин, перегнувшись через стол, не скрывая злости, спросил:
– Я тебе, князь, заявляю прямо: у вас в Кремле нету ни силы, ни власти! А ежели их нету в Кремле, то что можно дать от украинных мест? Все зыбко, князь, как в квашне с тестом. Опоры нигде нету. Все рушится!
– Все, господа воеводы, не так страшно, – заверил их Татищев. – Елец велено взять. К вам вот-вот подойдут свежие полки.
– Брось, княже, мутить воду, бо она и так мутная! – вскипел Шеин. – Трубецкой в пух и прах разбит. А у нас тут не лучше.
С улицы выплеснулся гул голосов, слышались злые, ожесточенные выкрики. Воеводы спешно вышли наружу из хаты на окраине села рядом с разграбленной болотниковскими шайками церковью – с нее сняли крест и наполовину ободрали сусальное золото на луковке. Ратники гуртились тут же, на церковном холме, и трудно было понять, из каких они были полков. Один, длинный, жилистый стрелец, став на обломок колымаги, бросал гневливые слова и в без того раскаленную толпу:
– За каво нам тут класть животы? То, видно, не царь, коли государство все попустил, а царь Димитрий, сказывали, жив, и нам один черт, что за таво, что за энтова, – надо уходить по домам!
– Айда, браты, домой, он верно баит! – кричал другой, с сизым носом. – Пущай воеводы обороняют рябого царя.
Хворостинин зычным басом перекрыл шум:
– Православные, ай уподобились католикам и алчным жидам, которых ведет вор на Русь? Пролупите глаза: эти антихристы превратили святой храм в хлев! Вам, знать, застило, ни черта не видите? Самозванец ведет с собой хищное панство, ксендзов[18]18
Ксендз – польский католический священник.
[Закрыть] и жидов-воротил – тех самых, что попортили народ Северской земли, изгадили нашу веру на Украине.
Речь его, однако, не возымела действия – глухая смута и брожение в сбившейся толпе все усиливались. Прожженный стрелец, должно быть пользующийся большим уважением, приземистый и спокойный, на речь Хворостинина ответил:
– Воевать нам, господин воевода, не с руки. Нам об себе понимать тоже надо. – И зычно, раздувая ноздри, скомандовал густо теснящимся стрельцам: – По хатам, ребяты. Наше дело мужицкое… надо под озимок пахать.
Серым гуртом, поднимая пыль, конные и пешие стрельцы двинулись вон из города, кто куда.
…Разбитые и вконец расстроенные полки рати Трубецкого болотниковцы от Кром гнали, не давая опомниться, шесть верст. Тысячи легли под саблями, дротиками и палашами. Трубецкой, сорвав голос, с налитым кровью лицом, махая саблей, пытался остановить бегущих. Его сшибли с седла, князь вскочил, пытаясь остановить бегущих:
– Назад! Зараз головы посрублю!
– Веди, княже, в Орел – не то останешься один, – прозвучало в ответ.
Трубецкой в разодранной кольчуге, без шлема и наручей[19]19
Наручи – наложники, часть латных доспехов.
[Закрыть], шатаясь от усталости, с трудом поднялся в седло; жалкие остатки войска, несколько сотен, вернулись в Орел. Остальные, рассеявшись в туманной мгле, разбрелись к своим очагам.
В ненастной мгле октябрьского дня, где-то впереди, тонули берега Оки. Болотников, укрытый войлочной накидкой поверх лат и в сером колпаке, ехал шагом. Гнедая чистопородная кобылица, которую он взял недавно на княжеском подворье, косила лиловый глаз и оскаливалась. Болотников морщился от затекавшей за шею воды; кроме усталости, его угнетал голод – целый день ничего не брал в рот. Победа под Кромами над Трубецким воодушевила Болотникова, но его заботило поведение царя Димитрия, который медлил и словно чего-то боялся… Болотников возвращался мыслями к самозванцу. «Царь ли он? Положим, я не шибко верю, что он сын Ивана, но иного пути мне нету. В холопах и в рабах я потянул лямку, будя. Таперя похожу в воеводах» – такая мысль сильно грела его…
Победа под Кромами и Ельцом, где Болотников разгромил полки князей Трубецкого и Воротынского, открыла дорогу на Москву.
Повстанцы приободрились, но Болотников же предостерегал:
– Рано, ребятки, рано радоваться! Как бы нас не трепанули у стен Москвы. А медлить – никак не можно. Надо идтить поскорей туды! Ну, а возьмем первопрестольную – можете добром боярским попользоваться. Понежитесь с княжескими женками. Таперя пришел наш черед.
Однако в семи верстах от Калуги, в устье Угры, где она впадает в Оку, повстанцев встретили войска Ивана Шуйского. Болотников отвел войско к городу и осел в нем.
Несколько побитых «воровских сотен» дело царских войск, однако, не поправило – голытьба стремительно катилась к Москве.
На предложение Шубника отстать от вора Болотников ответил: «Я дал душу свою Димитрию и сдержу клятву: буду в Москве не изменником, а победителем!..»
Он, как конь, ходящий по кругу в приводе, ни о чем ином не думал. «Не объявится Димитрий – назад уже ходу нет». И он шел по этой гибельной дороге; дурная воля, как красное вино, дурманила голову.
Всюду орудовали шайки – по всем проезжим дорогам Шаховской слал во все концы своих, и те поднимали города и веси на мятежи. Шуйский, чувствуя себя как на раскаленной сковороде, говорил боярам со злобой:
– Все от вашего подлого неверия и вражды ко мне, – на вас, господа бояре, вина!
«А воеводы пошли к Москве, в Калуге не сели потому, что все городы украинные и береговые отложились и в людях стала смута».
…С тех пор как Купырь стал телохранителем первого воеводы царя Димитрия, каким казался ему бывший холоп князя Телятевского Ивашка Болотников, он приобрел горделивую и воинственную осанку. Княжеская епанча[20]20
Епанча – широкий безрукавый плащ, бурка.
[Закрыть], а под нею богатая ферязь распирали его самолюбие. Поглядывая на квадратную спину хозяина одиноким ржавым глазом, Елизар предавался таким мыслям, отчего мутилось в глазах и перехватывало глотку. «А я-то чем хуже тебя али вора Веревкина? У того рожа наподобие медной сковороды. – Купырь плюнул. – А ежели подумать… чем я не государь? Конешно, с ряхи не взял, живот, как ни жру, проваливается… И все жив моей морде проглядывает государево».
Размешивая грязь, кони миновали хутор. Впереди, за лозняками, показались всадники; ехавший впереди, на белом коне, прибавил шагу, правя к Болотникову. Это был рослый, с ладной выправкой и прокаленным ветрами и солнцем лицом сотник Истома Пашков. Сабля, парчовая мурмолка с пером, узорные рукавицы, малиновый шелковый кушак – одним словом, выглядел он по-княжески.
Чувство превосходства над холопом появилось в глазах Истомы, как только он увидел Болотникова. «Сермяжник[21]21
Сермяжник – мужик, крестьянин.
[Закрыть]! Надо мной тебе не стоять»! Хотя и сам был учен на медные деньги, Пашков кривил в усмешке губы, выжидая поклона Болотникова. Тот же, однако, и не думал кланяться. С минуту оба предводителя молчали.
– Я привел к тебе рязанцев, а ты знаешь, что они самые надежные воины, – сказал высокомерно Истома.
– Зайдем в хату. Обсушимся. – Болотников тронул коня, направив его к кровле.
Хозяева: старик, старуха, две молодые бабы с ребятами, пялившие глаза от страха, – перешли в летнюю половину. Не успели снять мокрую одежу, как загудели шаги, и в хату вошел скорый на ногу, одетый на манер рыцарей, с лицом, обрамленным куценькой русой бородой и пушистыми усами, Прокопий Ляпунов. Он был жилист, по-звериному поджар и подвижен. Рязанский воевода Григорий Сумбулов, вошедший за ним, плотно сбитый, с чернявыми усами и тоже при короткой бородке, в сапогах с голенищами до паха, походил на темный дубовый бочонок из-под медовухи. Воевода прогудел, будто глотка была выложена медью:
– Ну и морды у твово воинства!
Болотников уколол его:
– Известно: не княжата. Ты такие речи, Сумбулов, держи при себе.
– У нас едино дело, – примиряюще сказал Прокопий. – Вы когда видались с царем Димитрием?
– Где он теперь – нам неведомо, – ответил туманно Пашков.
– А какой у него умысел? – продолжал прощупывать Ляпунов.
– А ты не знаешь? Согнать Шубника с трона. – Болотников все более настораживался, глядя на рязанцев.
– Слыхать, около него немало ляхов и жидов? – Прокопий тоже настороженно оглядывал Болотникова.
– А ты пошто их не любишь?
– Не люблю. Мы поднялись служить не этой сволочи, а святой Руси.
– Но без ихней помощи Димитрию в Кремль не войти.
– Ты эти разговоры, Иван, с нами не веди: мы ляхам и жидам служить не будем, – заявил Истома. – Всем, кто заикнется про ихнюю доброту, срублю голову!
– Не лайтеся, господа дворяне. Нам надо побить войско Шуйского, и мы его побьем, коли будем вместях. Мы не маем охоты терять ни едина дня. Перейдем Оку. Завтра ж – взять Коломну! – заявил Ляпунов.
– Михайла Скопин, должно, встренет нас на Пахре, – заметил озабоченно Пашков.
Сумбулов покрутил круглой головой:
– Сей воевода хоть и зелен, да опасен.
– Скопина надо бояться, а никчемного Мстиславского мы побьем, – сказал с уверенностью Болотников.
На этом коротком совете порешили: Истоме вести свою рать на Коломну, Болотникову же с остальными силами спешно двигаться на Москву. Без роздыха было велено переходить Оку.
Коломну, обложив с трех сторон, взял без помехи отряд Пашкова.
Воевода Михайла Скопин-Шуйский, сразившийся с повстанцами на Пахре, дела не поправил. Болотников торопился сразиться с главной ратью под началом малоспособного князя Федора Мстиславского, с которой он сшибся в семидесяти верстах от Москвы – около села Троицкого. Князь, изрядно пораненный, едва унес ноги.
– Привык барин к пуховикам. Это тебе не по цареву дворцу шастать да жрать на золотой посуде! – сказал Болотников после столь успешно завершенной сшибки.
Потрепанные полки Мстиславского, бросив наряд[22]22
Наряд – здесь: артиллерия (устар.).
[Закрыть], покатились к Москве. Болотников, висевший у них на спине, гнал их до Коломенского. Тут велел остановиться, чтобы самому собраться с силами.
…В траурно-чадную марь садилось рыжее солнце. Блестели, радуя глаз, на косых лучах маковки церквей. Повстанцы развели костры – из проулков потянуло дымом и запахом кулеша[23]23
Кулеш – кашица, жидкая размазня, похлебка с солониной, иногда из горохового толокна с салом.
[Закрыть]. Болотников, довольный делом, вошел в боярский дом. Хозяева бежали в Москву. По палатам валялись горы добра: серебро, посуда, меха… Иван сел на обитую бархатом скамью.
Вошли атаманы. Казаки втащили бочонок вина. С площади слышен был гул повстанческого войска, скрипели возы и ржали кони. В палате, прямо на полу, на огромном листе железа разожгли огонь – стали жарить на вертеле целого барана. Белобородько ударил об стол медным кубком:
– Гуляй, братцы, покуда гуляется!
Болотников косился на рожи атаманов, хмурил густые брови, становился все мрачнее. Сказал с укором:
– Пропьете вы Русь. Дай вам только волю!
– Ты, Ивашка, без нас что пастух без стада, – отбрехнулся Хвыдченков, снимая с огня барана. – Не горюй: возьмем Москву – пошабашим!
Затянули казачью песню… В дыму качались лица атаманов. Болотников хоть и подтягивал хрипатым баском, но веселье не затронуло его душу – все больше темнел лицом: что-то сильно тревожило… «Где теперь Димитрий?» Одни лазутчики, которых он посылал во все концы, говорили, что «царь» в Смоленске, другие – что он под Рязанью, были также слухи, что якобы Димитрий повернул назад, ушел в Польшу вербовать ляхов и литвинов, в то же время приходили сведения, что новые города переходили под руку Димитрия.
Болотников взглянул на одного из атаманов: тот, расстегнув кафтан, оглядывал Ивана. Что-то злое, скрытное было в этом взгляде.
– Твое имя? – спросил строго Болотников.
– Заруцкий Иван.
– Откуля родом?
– С Дону.
– Чево алчешь ты? – допытывался Иван.
– Все мое имущество, воевода, – последнее слово Заруцкий выговорил с усмешкой, – одна сабля. – Он поцеловал рукоять.
– Хошь послужить Димитрию? – Что-то настораживало Ивана в этом атамане.
– Аль не все мы ему служим? – спросил шляхтич Кохановский, бывший елецкий воевода, весьма внушительного вида, с закрученными кверху усами.
– Поглядим в деле, – сказал сурово Болотников.
– Дело покажет, – подтвердил атаман Аничкин, невзрачного вида, с добрым рябоватым лицом, – его ценил Иван.
Лаврентий Кологривов, тяжеловес, под которым потрескивала лавка, густо обросший кудрявыми, с прорыжью, волосами, повернулся к Кохановскому:
– Услышу ишо раз, как поносишь мужиков, – не жди от меня добра!
Федор Берсень, казак литой, с маленькой бородкой, тоже набросился на Кохановского:
– Ты со Львом Сапегой шел к нам. Ты, Самойла, зело хитер. Мы ишо не знаем, что ты хошь?
– А с нами хитрить негоже. У нас вострые сабли, – сказал Беззубцев.
– Вострые, – подтвердил Белобородько, – и казаки не любят, чтобы их водили за нос. Мы нагоним такого духу, что станет тошно самому черту!
– Что, господа атаманы, аль вам неохота погулять? – спросил Кохановский, стараясь скрыть испуг. – Какой казак, который не грабит?
– Ты, пан Кохановский, говори, да, однако ж, знай меру! – царапнул его сощуренным глазом Белобородько.
Заруцкий коротко рассмеялся, но смолчал. Болотников, испив из походной фляги горилки, тихонько, сквозь зубы, тянул какой-то галерный напев. Замолчав, проговорил мрачно, раздумчиво:
– Предадите вы меня. Не верю я вам. Сволочи вы все!
– Брось, Иван, мы идем за одно дело, – успокоил его Берсень.
Болотников не ответил ему, думая: «Заруцкий с Прокопием Ляпуновым хочут власти. Я дело зачал, а власть себе прикарманят они. Ну, за мною вам, ребятки, не угнаться. Власти-то я вам не отдам!»
Весь в грязи, настороженный и мрачный, вошел Прокопий Ляпунов. Чувствовалось – собирается гроза, – тут Болотников не ошибся.
– Ты велел валять под телегами знатных барышень и княгинь? – тихо спросил Ляпунов.
– А тебе жалко? – спросил угрюмо Болотников. – Я повелел брать их сабе в женки. Пущай спытают счастье.
– Что ж об нашем войске будут говорить? – Слова атамана в спертой тишине ложились как тяжелые камни. – И так молва скверная… Будто ведем мы за собой католическую шляхту и алчных варшавских и виленских жидов.
– Я – главный царский воевода, мне и решать, – жестко проговорил Болотников, – а вы – у меня в подчинении.
Прокопий, опершись руками о стол, с тонкой, жалящей насмешкой спросил:
– А кто тебе, интересно знать, дал такой чин?
– Государь Димитрий.
– А где он, этот «государь Димитрий»? Его нет нигде, – бросил в раскаленной тишине Пашков.
– Я царя Димитрия видел как вас, и я сполняю ево волю, веду войско, чтобы взять Москву.
– Пошто ты выше нас? – вздернул плечи Прокопий. – Мы, вона, Рязанскую землю подняли с Сумбуловым и Пашковым без твоего указа.
В дверь просунул физиономию тысяцкий, спросил:
– Твоя милость, ребята притащили боярских женок и дочек. Чево с ними делать?
– А ты не знаешь – чего? Али стар стал? Пущай ребята оженятся, коли есть охота.
Пашков промолчал, отвернувшись, пристально глядел на дотлевающие головешки. Меж ними заметнее обозначилась трещина…
