Текст книги "На распутье"

Автор книги: Леонид Корнюшин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 29 страниц)

XXII

«Господи, Господи, заступник и Вседержитель, заступи, сохрани и помоги духом нищим, впадшим в низость и всякие подлые лиха! Пречистая, Пресвятая, Непорочная Дева Мария, Божия Матерь, спаси овец своих – отныне и вовеки!» Протопоп Благовещенского кремлевского собора отец Терентий тяжко вздохнул и поднялся с колен.

Он припал к образу Богородицы, ощутив в себе живой трепет и что-то чистое, испытанное только в малолетстве. Терентию почудилось, что близко стоял, светлея крылами, ангел-хранитель, как бы вдохнувший в него животворящую силу… Над образом Владимирской Богоматери сиял золотой ореол… Терентий протер кулаком глаза, думая, что это наваждение, однако сияние не исчезло. Тогда его душу охватил страх. «Сейчас ударит молния – я провинился пред Господом!» Но молния не ударила, а в душу его сошла тихая благодать. Такого счастья протопоп Терентий никогда не испытывал, ему показалось, что он весь переродился, и все-все, что происходило в мире, вдруг стало понятно ему. Счастливые слезы хлынули из глаз; поцеловав образ, он испытал приток новой благодати. Золотой ореол, будто шелк под ветром, все трепетал над образом Чудотворной Богородицы. От этого трепета исходило тихое сияние, наполняющее весь собор… В состоянии душевного лада и любви ко всему живому Терентий вышел из собора. Юродивый Егорий, сидевший на паперти, сказал, что сейчас ему, Терентию, откроются видения. Слезы ручьями текли по впалым, серым щекам божьего человека. И едва Терентий сделал десять шагов, перед ним в воздухе повисла икона Чудотворной Богоматери Одигитрии Смоленской. Протопоп, сотворив знамение, стал на колени. И тогда он услышал надмирный глас Богородицы:

– Скажи людям, чтобы они опомнились, и если не будут исполнять закон Господа, не будут молиться, блюсти посты, а будут лихоимствовать и лить кровь, то их ждет погибель. Пробуждается тот, кто услышан Господом, и он будет спасен.

Отец Терентий, словно провалившись в какую-то темную пропасть, вдруг увидел тянувшиеся вверх фигуры людей. Живые они были или почившие, он не знал, но чувствовал, что эти несчастные страдальцы уже были за чертой, в страшной пустоте и мраке. Он очнулся, отер лицо, но чудо!.. Отец Терентий ясно различил в просвете между колокольнями в золотом сполохе трепещущее сердце Богородицы, с любовью направленный на него взор…

– Скажи мне, Пречистая, какими грехами страдают ныне люди? – спросил Терентий.

– Ложью, блудом, осквернением святыни, предательством. Уснете и вовек не встанете. Но не сразу. Еще будут болезни, мор, глад. Потом наступит три века Славы Богородицы. Россия, как провозвестница, своими лучами в тех веках осветит всю землю. О спасении сей земли я прошу Господа моего Христа, и он сказал мне: «Многажды хотел помиловати, о мати моя, твоих ради молитв, но раздражают утробу мою всещедрую своими окаянными студными делы, и сего ради, мати моя, изыди от места сего, и вси святии с тобою; аз же предам их кровоедцам и немилостивым разбойникам, да накажутся малодушнии и приидут в чувство, и тогда пощажу их». Но я снова просила Господа моего о всепрощении, надеясь на его великую любовь к людям, и он сказал мне: «Тебе ради, мати моя, пощажу их, аще покаются, то не имам милости сотворити над ними». Говори, чтобы спасались в покаянии. Другого пути у людей нет. Я возвещаю о грядущем восшествии нового Господнего храма, очищенного от подлой людской скверны.

Видение исчезло, и теперь Терентий слышал одно горькое, скорбящее, несущееся над миром рыдание Богородицы…

…Шуйского, услышавшего от Терентия о его видении, охватил страх.

– Ты это видел воочию? – спросил Василий Иванович, стараясь не выдать волнения.

– Да, тебе надо покаяться, причаститься. Я готов, государь, тебя исповедать.

– Какой на мне грех? Что я должен замаливать?

– Тебе больше моего ведомо. Бога не обманешь.

– Ты, протопоп, недоговариваешь…

– Я никого не боюсь, кроме вины пред Господом. И потому я реку: несть истины во царях же, и патриархах, и во всем церковном чину, и во всем народе моем. Объяви шестидневный пост. Все мы вызвали гнев Божий, и явился кровоядец и немилостивый разбойник Ивашка Болотников, как кара Господня за наши тяжкие грехи.

Глаза Шуйского, всегда тусклые, распахнулись, из глубин возник гнев: «Как этот поп смеет ругать царей?!» Но ухватистым умом Василий Иванович сообразил, что видения протопопа – Божие послание ему в помощь, и потому шестидневный пост может очистить и призвать к битве с кровоядцем Ивашкой. Рябины Шуйского запунцовели, – он даже не счел нужным выговорить Терентию за вольные слова.

Гермоген, вызванный к царю, подтвердил:

– Господь велит очиститься! Земля, государь, погрязла в сатанинстве.

Чуть ли не седмицу звонили колокола, Москва окуталась синим ладанным дымом, люди поспешали в церкви, истово молились, просили Господа не погубить святую веру и не дать погибнуть в пучине разбоя и смут. И во все дни Терентий неотступно следовал за царем. Шуйский, дочитав молитву, поднял голову. Глаза старца сверкали, не суля Шуйскому ничего доброго.

– Молишься о прощении грехов, а сам же своей лживостью их чинишь! Воры оседлали дорогу меж Москвой и Новоградом, а ты разослал грамоты по городам о победах над Болотниковым, а воров евонных ты не побил – и про то люди ведают, и оттого веры тебе нету, и Бог откачнулся от тебя!

Протопоп удалился, а Шуйский, поджав гневно губы, движимый злобою, резко поднялся с царского места и при расступившейся челяди покинул собор. А немного погодя, как кончилась служба, двое стрельцов, подхватив под руки Терентия, вывели его из собора, впихнули в драную кибитку, и та, дергаясь по булыжнику, покатила прочь из Кремля.

…Гермоген, суровый и воинственный, стоял перед царем.

– Сие твое действие – богопротивное, и ты сам роешь себе могилу. Вороти отца Терентия!

– Ни в коем разе.

– Мне только остается скорбеть о тебе, государь. – И, стуча посохом, патриарх покинул царские покои.

XXIII

Минуло лето, и стояла зима, коротко земное счастье людей, все уходит в вечность невозвратно…

14 февраля забитая снегом каптана въехала в ворота Троице-Сергиева монастыря. Угасал короткий зимний день. Слегка пуржило. Звонили к вечерне. Сазаньи глаза Иова^{20} общупывали толпившихся на церковной паперти людишек: «Был бы я тут – так бы не сумятились. Стадо беспризорно!» Для бывшего патриарха Иова была приготовлена теплая светелка, – тихо мерцали лампадки, хорошо пахли вымытые с полынком полы и лавки.

Иов, изрядно перемерзши за дорогу, подсел к печи с тарелью на коленях. «Позвали… стало быть, не могут обойтись без меня!» Преданный ему архиерей Евласий, тощий и длинный, как оглобля, рассказывал:

– Вор, другой самозванец, собирает рать. Ему отдался в услужение холоп князя Телятевского Ивашка Болотников. Вся Северская Украина зело мятежная. Из казаков прет дурная сила. С ними нету никакого сладу.

– Подлое дело бояр! – вымолвил Иов, отдавая ему пустую тарель.

На двор скоро вкатила огромная голубая каптана, плотно окруженная рындами[29]29
  Рында – телохранитель, оруженосец.


[Закрыть], из нее тяжело вылезли царь Василий Шуйский и сурово насупленный патриарх Гермоген – они вошли в горницу.

Шуйский склонил голову пред патриархом Иовом; у того от разлитого самодовольства сделались оловянными глаза.

– Сбирайте, ваши святества, собор. Зачитайте грамоты. Надо спасать Русь от посланного католиками сатаны-еретика. Сразу ж посля собора благословите государево дело.

16 февраля оповестили всех жителей столицы: чтобы все торговые и посадские люди, мастеровые и служивые явились 20 февраля в Кремль в Успенский собор. Не удивился многомудрый патриарх Гермоген, когда после молебна явно подученный торговый человек слезно возопил, обратясь к Иову:

– О владыко! Прости нас, заблудших овец, принявших на государство Московское вора Отрепьева…

– Слышу, слышу ваш глас, и душа моя, чада мои, развергается – но на то была воля Божия! – отозвался Иов.

Василий Анохин, с трудом влезший в церковь, с ужасом видел восторг толпы, простившей великий грех и бывшему патриарху Иову, и царю Шуйскому, так и не сказавшим правды о гибели царевича Димитрия.

Царь Василий поддался всеобщему ликованию и в горячем порыве вместе со всеми опустился на колени.

– Прости нас, Господи, чад своих неразумных! – шептал он, забыв обо всем.

Архидиакон Успенского собора громоподобным, зычным голосом протрубил:

– Во всем виноваты, святой отец! Прости нас по щедрости свого сердца, дай благословение, да примем в душах своих радость великую!

Опять склонились к ногам Иова, – тот только отирал мокрое от слез бронзовое сморщенное лицо, бормотал в умилении:

– Даю вам, чады милые, благословение.

После окончания торжественного молебна Василий Анохин в смятенных чувствах вышел на кремлевский двор, не зная, то ли очистился вместе со всеми, то ли взял на душу новый грех, умилившись ложным счастьем чествования старца.

Ночью на Соборной площади стояли сторожа.

– …Макар, а Макар?! – сказал один из сторожей Архангельского собора, закутавшись с головы до пят в бараний тулуп.

– Чего тебе? – ответил его товарищ весьма широкий в плечах, одетый поплоше и оттого порядочно озябший.

В просветах колоколен сыпал снег, и на площади, как и во всем Кремле, было глухо и стыло.

– Ай не чуешь, чо деетца в Успенском? Послухай-ка!

Макар высвободил уши из-под надвинутой облезлой кучмы[30]30
  Кучма – меховая шапка-ушанка.


[Закрыть].

Теперь он явственно услыхал высокие, надрывные голоса и какой-то русалочий хохот, но все покрывало долгое рыдание…

– С нами крестная сила! – осенил себя знамением Макар, от изумления выкатив глаза.

В это время собор озарился будто светом молнии, и до них долетел голос, как бы читавший заупокойную молитву.

– Спаси и помилуй! – выговорил сторож в бараньем тулупе, крестя грудь. – Али позвать архидиакона?

– Не след. То дело Божие… – ответил Макар не сразу.

– Стало быть, знамение?

– Не иначе как к большой крови.

…Иов порастратил остаток сил на то рвение, какое он проявил на общей молитве в Успенском, так что, когда его под руки впихнули в ту же соболиную каптану и она покатила обратно, старец был едва жив. И, к изумлению монаха-слуги, он все просил еды посмачнее, Слуга так и сидел с раскрытой кожаной торбой, вынимая оттуда пироги с луком, с рыбой, жаренные в сметане потроха, холодную уху стерляжью. Но меркли, меркли маленькие глаза Иова, тряслась паралично голова, медное лицо будто присыпали пеплом, и на середине пути до Старицы бывший духовный пастырь стал умолять монаха отогнать от него злых духов:

– Бери посох… палку. Вон, богопротивные! Бей их, жги!..

Слуга, порядком намаявшись, взмолился:

– Соснул бы, твое священство!

– Что, аспиды, не обошлися без меня? – На тонких губах старца играла ухмылка. – Был бы я на патриаршем престоле – не плакали б вы ныне. Тады аспида Ивашку Господь бы не попустил.

Иов задремал, но версты через две, когда гуще понесла и завыла метель, он вскинулся с ужасом в глазах, стал дергаться, отмахиваться, бредить.

Показались тыны и маковки церквей Старицы. Когда запотелые кони въехали в монастырские дубовые ворота, Иов стал обирать себя руками и, всхлипнув, тихо покинул мир…

XXIV

Десять бояр самовольно, без почтительных поклонов вошли в государевы покои, придвинулись к царю. Шуйский, взмокший от прошибшей испарины, гневно глядел на них. Веселый солнечный луч, скользнувший по лицам бояр, не смягчил разлада, царящего в палате. У Шуйского находился в то время князь Мстиславский. Наступая на полы горностаевой шубы, Шуйский с царским посохом в руках стал перед боярами.

– Чего явилися? Я не звал вас!

Шуйский остановился перед князем Засекиным, тот дерзко, задрав куцую бороду, глядел не мигаючи на царя.

– Я тебе, Василий Иваныч, измены не делал, но ты не обольщайся. Покуда не поздно, сойди с трона.

– А не вы ли, продажные, на него посадили меня? – Голос Шуйского сошел на хрип.

Вперед выступил рязанец Захар Ляпунов, крепкий и круглый, собранный по-походному, при сабле и двух пистолях за поясом в кожаных чехлах.

– Ты, княже, не забывай. Без нас тебе погибель.

Дмитрий, брат царя, выхватил из ножен взвизгнувшую, сверкнувшую голубым огнем саблю.

– Я тебе, Ляпунов, за такие речи срублю голову! Волю взяли, холопы!

– Ты, Дмитрий, не выпячивайся, – сказал Мстиславский, потряхивая белесым хохлом, – тут есть, чай, сановитее тебя!

– Я пощадил твоего брата-изменника, – бросил мрачно Шуйский Захару Ляпунову. – Ему, служившему вору Ивашке, полагалась плаха!

– Тут, княже, не о моем брате речь, – огрызнулся Захар.

– Пред тобою не князь, а государь-царь всея Руси! – накинулся на него Дмитрий Шуйский.

– Ежели ты, Ляпунов, так хочешь власти, то надевай шапку Мономаха. Бери! Что, страшно? – закричал Шуйский, топая ногами и брызгая слюной.

– Не царь ты – баба, обабился около девки! – выплеснул Шуйскому в лицо князь Тюфякин. – Нешто ты державный царь?!

В палату спешно, насупив клокастые брови, стуча посохом, вошел разгневанный патриарх Гермоген.

– С амвона приговорю как отступников и хулителей! Вон из палаты, злыдни нечестивые! – Гермоген замахнулся на них посохом. – Нашли время, када щеты сводить. Сбирайте рать, пока не напустил я на вас гнев Божий!

– Тронешь кого из нас – пеняй, государь, на себя! – пригрозил, выходя последним, Захар Ляпунов.

Князь Федор Мстиславский, не проронив ни слова, удалился следом за ними. Шуйский хотел крикнуть ему в спину что-то злое, но так и не решился – стоял и гневный и бессильный. Тяжелый вздох патриарха, с жалостью глядевшего на Шуйского, усугубил напряжение.

– Молись Господу, – только и выговорил Гермоген.

Шуйский будто на деревянных ногах поплелся в дворцовые покои, там его встретила еще не венчанная Мария Буйносова-Ростовская. Так соблазнительно близко был молодой пышногрудый стан ее!.. У Шуйского аж закружилась голова.

– Послезавтра – государев поход. Войско, слава Богу, я, кажись, собрал. А после похода – свадьба!

– Я – государыня! Сбыточно ли это?! – Дева Буйносова-Ростовская вся обмерла от радостного волнения. – Боярам, Василий Иваныч, не верь – они тебя предадут.

Шуйский насторожился, вгляделся в синий омут ее глаз, подумал: не враг ли она, столь желанная? Но глаза девы излучали лишь тоску по любви, – Шуйский знал, что не к нему, но не желал упускать случая потешиться.

– Я – царь. Как же они, сукины сыны, могут меня предать? Не побоятся разве Господа?

– Не побоятся.

– А ты почем ведаешь?

– Я, государь мой, ничего не ведаю, а по ихним глазам вижу, что предадут. Мстиславский – хитрый литвин, ему первому и не верь. Не верь Голицыну, Ивану Романову. – Она засмеялась и, шелестя пышными юбками с кружевами и вышитым цветами летником, отмахнула низкий поклон, касаясь пола белой, пухлой, в лучистых камнях ручкой. А сердце Василия Ивановича таяло, таяло от желания новой, несбыточной жизни… По щеке поползла счастливая слезища.

XXV

Войско, слава Богу, с потугами наскребли, – худо-бедно, а под знаменами воевод Шуйского оказалось сто пятьдесят тысяч пеших, конных и наряда. «Даточные» люди шли со всего мира на воров, засевших в Туле, поднялись и монастыри. Гермоген, не щадя сил, объезжал ближние обители, подымал дух братии:

– За другим самозванцем, чады мои милые, идут те же враги России, как и за окаянным расстригой, – ляхи и жиды с иезуитами и католиками. Ивашка с ворами ими подставлен.

В грамотах, разосланных по городам, Шуйский требовал во имя защиты земли от идущей пагубы вести к Москве рати служилых и «даточных» людей.

Монахи и священники, даже вовсе старые, отслужив но последнему молебну, надевали вместо ряс что покрепче: иные – сермяги, иные – прибереженные кольчуги и наручи, говорили:

– Ну, сынки, послужим матери-Руси!

Войска грудились под Москвою – в Серпухове и Кашире.

Князь Андрей Голицын с рязанскими воеводами Булгаковым, Сумбуловым и Прокопием Ляпуновым изготовили к делу Каширский полк с приданным ему малым нарядом. Главная сила войска, стоявшего в Серпухове, была разбита на три громадной величины рати, по нескольку полков в каждой. Большой полк был под началом воевод Михаилы Скопина-Шуйского и Ивана Романова, Передовой вели князья Иван Голицын и Петр Ромодановский, Сторожевой полк – боярин Василий Морозов и Яков Зюзин. Князь Петр Урусов вел татар, Иван Шуйский и князь-воевода Туренин начальствовали над «дворовым» полком.

21 мая 1607 года, дождавшись тепла и сухой погоды, Шуйский поспешно двинулся к Туле со всеми обозами, с пехотными и конными полками, воодушевив их произнесенным обетом: возвратиться в Москву победителем или умереть.

Священники обходили с иконами полки, благословляя ратный подвиг и предавая анафеме Болотникова и других злодеев.

В царском войске начала появляться решимость, в полках говорили:

– Надо побить воров. Сильничают, сволочи, спасу нету!

По рати ходили столбцы, где рукою Болотникова, криво, несуразными буквами писалось:

«Идем все и примем Москву и потребим живущих в ней и обладаем его, и разделим долю вельмож сильных, и благородные жены их и дщери примем в жены себе».

Поговаривали:

– Ну, боярыни не для энтого ворья! То, видно, ребяты, сущая сволота, подмостовники. Хучь и за царишку нам класть жизни не ахти как с руки, но ворье-то еще хуже.

Стояла теплая, сухая погода, в полдни голубели миражи; пыль, поднятая табором, подымалась тучей к небу. Царское войско нависло над крепостными стенами. В первый же день осады Болотников выслал на стены потешников – и те орали на царя Шуйского такую похабщину, что их погнали оттуда пушечными ядрами. На третий день получили патриаршую грамоту: велено было служить повсюду, в церквах и на походе благодарственные молебны по случаю победы над мятежниками на реке Восе и Вороньей.

Ставку Шуйский разбил в селе Ивана Матюханова, сына Вельяминова, – десятка три черных изб разбегалось по косогору. На возвышении блестела маковками небольшая нарядная деревянная церквушка. Внизу, на речном перекате, стояла мельница, ограбленная, как и церковь, мятежниками. Внутри церкви они устроили конюшню, а на кострищах жгли иконы. Настоятеля, предавшего их анафеме, повесили вниз головою в притворе. Болотников, поглядев на него, мертвого, с остекленевшими глазами, заметил:

– Другим будет неповадно. Всех вешать, кто супрочь нас! Веревок у нас, чай, вволю.

– Веревок достанет, – подтвердил Беззубцев.

– Будешь, сатана, пред Богом ответ держать! – Старец-дьячок, появившийся около церкви, седой, сгорбленный, завопил: – Изыди, изыди!

– Энтого – туда ж, за ноги, – распорядился Иван.

…Царский шатер раскинули под старым дубом. Шатры бояр, один другого наряднее, грудились поблизости. Все это не нравилось воеводе Михайле Скопину, и он прямо заявил о том царю:

– Двору тут, государь, не место!

Оставив в Москве распоряжаться брата Дмитрия Ивановича, Шуйский привез под Тулу двор не без умысла: надо было заткнуть глотки сомневающимся, злобствующим, ненавидящим его боярам – я-де не одинок, со мною вся державная сила.

– То мое дело, – ответил племяннику Шуйский.

Наутро повторили приступ – кинули все полки, рати и даже охранных стрельцов. Бились до вечерней зари; город затянуло смрадом и дымом. Лезли остервенело на лестницы, – на осаждавших летели тучей камни, лили смолу, пускали раскаленные бочки; все гуще и гуще устилали мертвецами землю пред стенами. В сумерках затрубили отбой. Воеводы, черные от гари, отводили поределые полки от стен.

– Что ж будем делать, господа воеводы? Может, сдадимся на милость вора?! – Шуйский поднялся. – Стыдно, господа воеводы! Вы не мне служите – России. Воры разорят ваши дома, – и повелительно приказал: – Поставить по обеим сторонам Упы наряд. Большой – за турами возле Кропивинских ворот, у Каширской дороги – меньший, – оттуда мы воров в аккурат достанем.

Воеводы московские обложили Тулу со всех сторон, желая одолеть ее голодом.

– Сын боярский именем Сумин Кровков из Мурома подал в разряд дьякам челобитную, как можно покончить с крепостью, – сообщил Шуйскому вошедший начальник походной канцелярии.

– Зови его сюда.

Иван Кровков, рослый, с подраненной при последнем штурме рукой, лет тридцати, довольно бойко подошел к царю.

– Самое верное дело, государь, запрудить Упу. Мы их потопим. Отруби, государь, мне голову – коли они не выползут из детинца. Вода будет и в остроге, и в городе, дворы потопит, а людям будет нужда великая.

– Ты нам, умный, притчу не плети. Это какой такой водой ты хочешь потопить город?

– То смех даже курам, – подтвердил Зюзин.

Однако Василий Голицын без тени улыбки заметил:

– Он говорит правду.

– А головы не жалко? – Царь уставился на Кровкова. – Можешь лишиться.

– За Русь святую не жалко, – ответил тот, не дрогнув.

– Хорошо. Каждому ратнику и конному принести по мешку с землею. Мешки же немедля скупать у мужиков. Чтоб за короткое время реку перекрыли!

Плотину через два месяца насыпали в полторы версты длиною.

– Теперь, государь, воры никуда не денутся, – сказал Кровков Шуйскому, – вода подымется еще выше: дело-то идет к осени, подмогут дожди.

В детинце молчали церковные колокола, священники, приглядевшись к воровскому болотниковскому воинству, не стали подымать посады. За кого им было просить Бога?

Над городом ползли низкие тучи, злобствовали молнии, тяжкие удары сотрясали и без того сумятящуюся землю.