Текст книги "На распутье"

Автор книги: Леонид Корнюшин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 29 страниц)

XX

В ночь с 27 на 28 мая 1609 года Сапега бросил на большой приступ все силы до единого солдата. На рассвете с разных концов поляки открыли бешеный огонь по главным башням. Сапега, злой, неистовый, махая копьем, повел на приступ головной полк, с северной стороны наступал Лисовский. У ног его лошади дико визжал, обваренный кипящей смолою, солдат-немец. Другой, пронзенный навылет пикою, отхаркиваясь кровью, пытался вывернуться из-под опрокинутой лестницы. Трое, ошпаренные известью, сослепу метались около стены. Убитые густо лежали вдоль стен. Лисовский слышал ропот солдат. Один раненный в руку и с ободранной щекой пушкарь озлобленно говорил:

– Пусть будет проклят день, когда я поверил гетману!

Лисовский пригрозил, взмахнув:

– Виселицы захотел!

Вдруг вдоль стены понесся на вороном коне как вихрь русский, и наемники со страхом закричали. Это был монастырский слуга Ананий, своими вылазками причинявший много хлопот нападавшим. Он не жалел своей жизни и не думал о смерти, играл с нею, как беспечное дитя. Вчера Ананий поклялся воеводам: «Жив не буду, а гетмана Лисовского достану!» Он упорно охотился за ним со своим луком. Лисовский знал об этом и не раз кричал ему, натуживая глотку: «Собака, я тебя посажу на кол перед стен монастыря!» Ананий, взлезши на стену, орал в ответ, махая громадной рукою: «А этого не хошь!»

Поднявшись на вылазку на своем выносливом и быстроногом гнедом коне, Ананий увидел за деревьями гетмана. Первая стрела Анания пролетела в вершке от головы Лисовского. Гетман, ругаясь сквозь стиснутые зубы, дал плети коню и, обнажив саблю, стал заходить справа, норовя заманить Анания в глубь своего стана. Второй стрелою Ананий повалил-таки гетмана. Лисовский задергался и сполз с седла, из виска, заливай лицо, хлестала кровь. Поляки тем временем ударили по смельчаку – и добрый, быстрый как молния, так долго выручавший Анания конь, хрипя, завалился на бок.

– Браток ты мой! – проговорил Ананий, стоя над умирающим конем. – Шесть ран ты, золотко мое, пересилил, а на седьмой, видно, смертушка твоя! – По серым щекам его покатились слезы.

Ананий бросился к пушечной амбразуре. Оттуда спустили ему веревку, и он ушел от погони. Он заспешил на стену к пушкарям. У пивного двора нажим был столь сильный, что уже четверо наемников орудовали на галерее. Селевин, раздробив одному мушкетом голову, другому разбил в лепешку лицо – кинул его на лезших по лестнице. Третий полетел на пику стрельца. Еще десятка три ляхов сумели взлезть против Пивного двора на стену, – на галерее шла смертная рубка. Кололи и стреляли монашенки. Прасковья била по головам колуном. Старцы мечами секли по рукам ляхов и лезущих с ними казаков-изменников, оберегали лестницы, не давая возможности впрыгнуть на галереи. То тут, то там слышались предсмертные крики и хрипы. Положение защитников становилось угрожающим, казалось, уже не было никакой возможности удерживать стены. Щиты, секиры, лестницы уже качались у самых галерей, рыцари, невзирая на потери, решили любой ценою овладеть крепостью. В эту грозную, опасную минуту, когда горстка голодных и изможденных, отбивающих яростный приступ защитников, казалось, будет смята, на галерее появился Иосаф.

Старец, воздев крест, воззвал:

– С вами дух бессмертного Сергия! Стойте, братие, неумолимо.

И будто горячая, придающая силы искра вспыхнула в душах старых и молодых – и с невиданным ожесточением они вышибли залезших на галереи ляхов.

– Стойте, ребяты! Я на Плотничью. Видит Бог, там худо! – крикнул Долгорукий. – Поберегись, Ананий!

– Знамо дело, – отвечал Ананий, втаскивая наверх лестницу с двумя лезшими по ней наемниками; один, взвизгнув, бросился на землю, другой, видно, струсивший, через миг угодил под приклад мушкета. Тут Ананий почувствовал, как чем-то горячим и тяжким ударило его по левой ноге, и он увидел ее, безобразно раздробленную снарядом, кровавую, с жутко вывернутой наперед пяткой. Двое монахов, тяжело охая, стащили со второго яруса галереи грузного воина вниз.

– Жив? – бросился к нему Иосаф.

– Видно, отвоевался я, – прохрипел Ананий.

На западе затрепетал, заалел стяг зари. Слышно было, как ударили барабаны, – то гетманы уводили в поднимающемся из низин тумане от стен разбитые полки.

– Кажися, слава Богу, отбили приступ? – спросил, крестясь, отец Варсанофий.

– Раненых со стен, живо! – послышался голос Долгорукого, князь подошел к Ананию и, став на колени, крепко поцеловал в его спекшиеся губы: – Спаси Боже тебя, сынок!

Со стены слез мужик по кличке Суета, с обломком бердыша. Он был в лаптях и в армяке, от которого остались одни лохмотья, – так его изодрали пиками и пулями.

– Вишь, панская пуля шматок уха сняла, – сказал он, хладнокровно сдирая клок кожи.

– Говори спасибо, что голова цела. Молодец, Суета, порядочно сволочи уложил! – похвалил Долгорукий.

– Что, милок? – нагнулся Суета к Ананию, которому монахи перекручивали веревкой ногу у самого паха, дабы остановить кровь. – Ты, брат, не горюй: ишо, Бог даст, свататься, чай, пойдем, – подбадривая друга, прибавил Суета.

– На одной ноге, братушка, не шибко-то… – Ананий, не договорив, отвернулся.

Воротившийся лазутчик, посланный к полякам, подтвердил, что Ананий Лисовского крепко поранил в голову.

– Не убил! – вскричал раздосадованно Ананий. – Не околел, собака!

Спустя три дня «малех скончался ко Господу», и, дабы отдать последний долг земных почестей, Иосаф велел звонить во все колокола. Редкая кучка защитников в немом молчании долго стояла над могилой Анания.

…На Успение Пресвятой Владычицы Богородицы шляхта пошла на хитрость, дабы выманить из крепости защитников. Пригнали на клементьевское поле согнанное из Переяславской, Слободской, Ростовской, Дмитровской земель стадо коров. На совете Сапега, хитро посмеиваясь, сказал:

– Тут мы длиннорясников и прихлопнем как мух.

Иосаф день и ночь стоял на молитве пред иконой Пречистой.

Долгорукий и Голохвастов порешили: любой ценою скот увести в крепость! Собрали конный отряд, и на склоне ночи, когда чуть-чуть заалело на востоке, этот отряд по Благовещенскому оврагу по-тихому подобрался к стаду, сторожей без единого звука сняли, порубив их саблями, и часть стада спустя час очутилась внутри монастыря.

Как ободняло, со стены монах с сильной глоткой кричал:

– Веди ишо новое стадо – мы и то уведем. Хитра лисица, да на свой хвост села!

В тот же день, понаблюдав со стены за литовскими банями, – те чернелись вдоль берега Кончуры, над ними густо курились дымы, – Долгорукий сказал казакам:

– Надо, ребята, панам устроить добрую парилку! Только заместо веников угостите их саблями, чтобы это сучье племя понесло кровавым поносом!

– Це гарно! – кивнул атаман Осташков. – Угостим и выпарим. Будут паны помнить!

Спустя часа два, когда стало смеркаться и шляхтичи и их прислужники толпами повалили в бани, налетевшие казаки их так выпарили, что иные, выскочив нагишом из примылков, пообгадились от страха. Пятнадцать бань окутались огнем и дымом; около двадцати голых шляхтичей пригнали в монастырь; один из панов, загораживая веником срамное место, с ужасом, как истукан, завывал;

– О Матка Бозка, о Матка Бозка!..

– Славно попарили! – посмеивался Долгорукий. – Век будут помнить!

…Сапега, проведший под стенами монастыря день и ночь, голодный и окоченевший, дрожа сизыми щеками, вошел в теплую землянку, где сидел Лисовский и маршалок Хриштоф, только что приехавший в это пекло из Кракова от короля. Он рассказал, что король весьма недоволен многими тушинскими вельможами, в особенности гетманом Рожинским, что тот хотя и держит царишку в узде, но думает больше о своей выгоде, а не о великой Польше.

– Мы все тут служим Польше, – бросил желчно Сапега, снимая доспехи.

Бряцая сапогами, раздраженный и злой неудачей, в землянку шагнул пан Зборовский, шляхтич весьма внушительных размеров. Свою вину он перекладывал на гетманов. Третий большой приступ из шести, начатый вчера утром и продолжавшийся всю ночь, был опять отбит, и в этой схватке нападающие понесли самый тяжелый урон. Зборовский, приехавший под Троицу недавно, обвинял гетманов в нерадивости.

– Да что это за крепость? – Зборовский грохнул по столу кружкой, расплескивая пиво. – Не крепость, а лукошко.

Сапега, ощетинясь, налетел на него, как коршун, – он даже схватился от злости за саблю:

– Если ты так умен и храбр, то учини вечную славу Польскому королевству! Ты погубил немало рыцарей под стенами монастыря.

Лисовский, с повязкой на одном глазу, стал меж ними, примиряя:

– Нам, гетманы, лаяться ни к чему: далибуг[48]48
  Далибуг – ей-богу.


[Закрыть], мы сделали тут все, но русские собаки оказались много выносливее, чем мы думали о них в Польше!

Ворота Троицы, как было уговорено с Голохвастовым, так и не открыли. Сапега, сильно надеявшийся на изменников в русском стане, чувствовал себя посрамленным перед Лисовским и паном Хриштофом, которым дал слово, что нынешним днем они возьмут монастырь.

– На севере тоже тушинцев бьют, – сказал пан Хриштоф, все знавший, что делалось в Московии, – особо вреден нам племянник царя, Михаил Скопин. Пан Будзило, по сведениям, покинул Ярославль.

– Кажется, воевода Скопин сумел уговорить послов Карла? – сказал Лисовский.

– Король Карл хочет загрести жар чужими руками: поживиться в России, тогда как кровь в этой дикой земле проливаем мы, поляки! – сказал разгневанно Сапега. – Москалям он поставит таких вояк, что мы их всех перебьем в первом бою. Но это будет хорошая наука Шуйскому: война с Польшей ему дорого обойдется!

– Есть сведения, что крымский хан Джанибек двигается к Москве. Татары помогут нам сломить русских. Но помеха нам – наши же радные паны, и в первую голову гетман Жолкевский и эти в сенате, – проговорил с раздражением Сапега. – Павел Пальчовский тысячу раз прав, когда пишет, что шляхта безо всякого труда может подчинить богатые земли москалей, быстрее испанцев, захвативших Новый Свет.

– Гетман Жолкевский надеется на унию[49]49
  Уния – союз, объединение государств, церквей и т. д.


[Закрыть], – заметил с сарказмом пан Хриштоф, – воротившиеся из Москвы послы, как я знаю, советуют королю заключить со знатным боярством династический союз.

– Какая уния, когда Россия едва ли не в наших руках! – воскликнул гневно Сапега. – Надо брать Смоленск. Шляхта в сенате, а с ними вместе и гетман Жолкевский – это сановитое стадо тупиц, у которых заплыли жиром мозги. Они слепцы и трусы!

…К воеводе Григорию Борисовичу Долгорукому и архимандриту Иосафу и еще трем стрелецким сотенным, стоявшим возле порохового погреба, подошел пономарь Иринарх, в кожухе и с лопатистой бородой.

– Было видение. Мне явился святой Сергий. Вот с места не сойти – говорю сущую правду! – перекрестился Иринарх.

– Говорил с тобой чудотворец? – спросил Иосаф.

– Изрек он, что пошлет гонцами трех иноков на конях в Москву. И те гонцы явятся к царю, и скоро нам будет подмога.

– Не удержим, пономарь, монастырь, – заметил Долгорукий, – то и подмога выйдет, что мертвому припарки. А без подсобленья нам удержаться тяжко будет.

На другой день посадские люди действительно видели троих всадников-иноков на худых конях, въехавших с северной стороны в Москву.

Вскоре же стало известно, что воевода Скопин с ратью подходит к Москве. Известие это достигло и до осажденных, в монастыре ободрились. Святой Сергий подсоблял им. Архимандрит Иосаф, воеводы и прочие сидельцы, как только услыхали вести об изгнании литвы из Переяславля, «мостяша пути трупом нечестивых», сумели под покровом ночи отправить к князю Скопину нарочного, которому Долгорукий наказал:

– Передай князю Михайле Васильевичу, чтобы, много не мешкая, шел к нам на выручку!

XXI

Помощь шведов до самой весны 1609 года оставалась лишь посулой. Несмотря на то что в январе король Карл IX сообщал в Новгород о посылке войска, – в грамоте его говорилось о защите их «древней Греческой Веры, вольности и льготы» и желании не дать извести «славный российский род», – шведов прождали всю зиму. До весны воевода Михайло Васильевич Скопин-Шуйский не мог начать широких наступательных действий против тушинского вора и рыскающих по центральной России его гетманов. Дело ограничилось стычками, которые не могли ни к чему привести.

В конце марта на Новгород двинулись полковник Кернозицкий с литовскими людьми. Они с ходу взяли Тверь и Торжок, приближались к Новгороду, норовя переправиться через Мету. Получив это известие, князь Скопин собрал военный совет.

– На тот берег Кернозицкого никак пускать нельзя. Сейчас же слать отряд под Бронницы. – Скопин обвел всех взглядом, остановил его на новгородском воеводе Татищеве, тот посунулся вперед с тем нетерпением, которое говорило, что он рвется в битву.

– Я стану в голове, – сказал с жаром Татищев. – Ты меня, Михайло Васильевич, знаешь: я готов положить живот за родную старину!

– Так сему и быти, – согласился Михайло Скопин. – Чтобы ни одного наемника и ни одного подлого русского, предавшегося самозванцу, не перешло мост через Мету! Не жди, Михайло Игнатьевич, утра, выступай теперь, а как рассветет – ударь по Кернозицкому.

– Я привезу, князь, тебе его голову, – пообещал Татищев.

Но наутро трое новгородцев, явившись к Скопину, обвинили Татищева в измене.

– Ежели не подтвердится – вам не сносить голов! – сказал им воевода. – Михайло Игнатьич не убоялся первого самозванца и Сапеги. Глядите!

По Новгороду забурлили слухи… На площадь высыпал народ. И как только Скопин бросил: «Воеводу Татищева обвиняют в измене», закричали:

– Смерть ему!

Скопин не успел ничего проговорить в защиту воеводы. Толпа вдруг с ревом ринулась на Татищева, его сбили с ног и стали топтать с такой ненавистью, как будто им попался сам дьявол. В один миг от воеводы осталось безобразное месиво. При виде крови все вдруг ужаснулись тому, что сделали. Какое-то время стояли молча над изуродованным трупом. Зароптали:

– Что ж, тоже христианин был. Чай, учинили не по-божецки…

Скопин похоронил его тело в Антониеве монастыре, и, когда зарыли, какой-то старец воскликнул:

– Боже милосердный, как опасна на святой Руси смута: способна затмить разум даже мудрых!

Кернозицкий подошел вплотную к Новгороду, собрав основные свои силы у Хутынского монастыря. Воевода Скопин с отчаянием искал выхода: отбиться от поляков не было никакой возможности! Тщетно глядел он на север – шведы все еще не показывались.

…Весна 1609 года занималась слякотная, ранняя, пустоглазая, а воевода Михайло Скопин чувствовал себя загнанным в мышеловку. Скудно отпраздновали святую Пасху, хотя службы в храмах шли с обычной торжественностью. На оборону города встали все – от мала до велика, но не хватало ни пушек, ни пищалей, даже злости – и той не было. Изолгавшийся царь ни в ком не вызывал желания положить за него жизнь.

Но пошел слух по Новгородской земле, что поляки подходят к Новгороду, и народ стал подходить на выручку городу: привел тихвинцев Степан Горихвостов, следом за ним показались крепкие мужики, кто с вилами, кто с дубинами, из заонежских погостов во главе с Евсеем Резановым. Несколько человек из них попались литовцам. Кернозицкий допрашивал и пытал взятых в плен мужиков, те не знали счету и заявили, что в помощь Скопину пришла громадная рать, – поляки испугались и поспешно отступили от города.

В конце апреля наконец-то под стенами Новгорода показался генерал Делагарди с пятнадцатитысячным корпусом. Король шведов наскреб многоязыкое воинство – недаром же он всю зиму гонял по странам своих вербовщиков.

Михайло Васильевич слушал голенастого, напоминавшего аиста, полковника Горна, тот сосал коротенькую черную трубку, выдыхал клубы дыма и жмурил кошачьи зеленые глазки, поглядывая через плечо Скопина на карту. Русские воеводы Федор Чулков и Чоглоков должны вместе со шведами ударить по Кернозицкому. Горн на совете заявил с угрозой:

– Наши пушки и шпаги – к услугам царя Шуйского и твоим, князь, но если не будете исправно платить нам – мы уйдем.

К середине мая взяли общими силами Старую Русу, Торжок, Порхов, Орешек, Торопец. Навстречу войску Скопина и шведов двинулся пан Зборовский, но, разбив передовую рать воеводы Головина и Горна, он потерпел поражение под Тверью. Скопин, соединившись со смоленской ратью, разгромил его наголову: получив рану, тот едва ушел из-под сабель головного полка.

– Идем на Москву, – распорядился Скопин, – как можно скорее, пока паны не опомнились. – Он взглянул на вошедшего Головина. Тот был сильно раздосадован.

– Шведы смутьянят – денег требуют!

Скопин, подумав, сказал:

– Вот что: садись на коня и гони к Делагарди, обещай что хочешь, но выпроси у него хотя бы тысячу человек! Я сейчас же поворачиваю войско, надо сомкнуться с северными отрядами. Соединившись, выйдем к Калязину. Гляди. – Он развернул потрепанную карту. – Заманим Сапегу со Зборовским в излучину – обойдемся меньшими потерями. Казна – пустая. Вся надежда – на русский дух и на нашу храбрость. На шведское воинство я не шибко надеюсь.

Чулков с непреклонностью возразил:

– Ах, княже! Бог тебя простит. Нешто ты не зришь, что деется? Биться нам не в диковину. Было б за кого! Повсюду смута… Люди уподобились зверью. Иди на Москву, княже, – бери поскорей власть. Бог тебе судья. А он-то узрит, за что радеешь. Иди, княже, ты одно наше солнце, и от тебя одного опасение Руси! Больше никого нету.

– Мне царской власти не надобно, – отшатнулся князь Михайло.

Русь гибла, умывалась кровью… Это он видел.

Князь Михайло Васильевич поспешил к Москве. Поляки Лисовского и Сапеги, разбитые им на реке Жабне, опять повернули коней к Троицкому монастырю, чтобы перегородить дорогу из Москвы в северные области.

…Разгоряченный Михайло Скопин, въехав на курган, спешился и подошел к поставленному образу Пречистой Богородицы; опустившись на колена, припал губами к святому лику. Затем встал, обернулся, его глаза горели молодой силой, выговорил громогласно пред выстроившимся передовым полком:

– Спасем нашу святую Русь!

…Над Кремлем шла на избыв теплая июньская ночь и лучились голубым сиянием звезды, но не яркое небо увидел в окне Шуйский, очнувшись от тяжкого сновидения. Перед ним как бы истаивал в тумане образ несчастного царевича Димитрия…

Шуйский торопливо опустился на колени пред образом Иисуса Христа, у него задрожали руки, он припал лбом к полу. Молитвенно, просяще выговорил:

– Сыми с меня грех, великий Боже, упокой раба своего Димитрия. О всемогущий Боже, помоги мне! Яви свою милость!

XXII

И польские послы, и лазутчики, и жаждущая поживы шляхта доносили Сигизмунду, что одно его появление в пределах Московии заставит тугодумных бояр согнать с престола Шуйского и безо всяких условий и оговорок посадить на него польского королевича Владислава.

Сигизмунду была по сердцу такая весть, он понимал, что нельзя желать лучшего и нельзя упустить время и допустить усиления союза Москвы с ярым врагом Польши – шведами. И король объявил шляхте и сенаторам о том, что едет не воевать, а лишь поглядеть, что там и как, и двинулся в Московию с тридцатитысячным войском. Умный гетман Жолкевский видел гибельность такого похода и прямо написал королю, чтобы он не шел под Смоленск, ибо это сильная, укрепленная, с мощными стенами крепость, которую ему не взять.

– Жолкевский советует идти на север, но я пойду к Смоленску, – сказал Сигизмунд. – Возьмем эту крепость, и она навечно останется за Польшей. Само Провидение нас ведет на восток!

Еще в Минске были заготовлены и отправлены складная грамота – в Москву и Универсал, или манифест, к гражданам – в Смоленск, где король извещал, что он вынужден идти в пределы России не для пролития христианской крови, а, совсем наоборот, принести сей земле мир и порядок. За мирное подданство Сигизмунд обещал новые права и милости, за упрямство грозил огнем и мечом. Король надеялся своим красноречием поколебать упрямого воеводу Шеина.

Ян Сапега, прибывший под Смоленск 19 сентября 1609 года, поджидал короля. Пять тысяч пехоты, находящейся при нем, не вселяли надежды сладить с сей сильнейшей крепостью. При последнем свидании с Сигизмундом в Орше Сапега заметил его колебание и теперь слал к нему по три гонца на дню, торопя идти как можно скорее к городу.

Двадцатого сентября Сигизмунд, окруженный телохранителями, гетманами и воеводами, въехал в большое село, с возвышенности открылся раскинутый верстах в пяти, чуждый его глазу, опоясанный крепостной стеной Смоленск, оттуда волною качнуло звон колоколов.

За спиной Сапеги стоял, поджав тонкие губы, отчего лицо его походило на лисье, велижский пограничный староста Александр Гонсевский, тоже только что прибывший и желавший отомстить Шуйскому за свое заточение. Еще будучи послом в Москве, он вызнал разные измены и твердо заверял короля, что Василий Шуйский держится на волоске и что многие бояре московские хотят посадить в цари Владислава.

Король повернулся к Гонсевскому, желая узнать о настроениях в Смоленске. Гонсевский сказал:

– Крупная рать ушла на помощь к Скопину, крепость сию защищать некому. Завтра же одолеем воеводу Шеина, потому что нет у него людей оборониться.

Чем больше говорил Гонсевский, тем отчетливее проступало сомнение на суровом лице гетмана Жолкевского.

– Смоленской крепостной стене нет равных, – сказал он. – Пробить ее вряд ли удастся. Только ничего не смыслящие в ратном деле люди могут говорить, что Смоленск легко взять. У Шеина не менее семидесяти тысяч. И я, ваше величество, советую повернуть войско в северную землю, на Псков, не то погубим и пехоту и конницу.

У Сигизмунда заблестели глаза, сжимались пальцы в кольцах в кулак, – так вожделенна и упоительна была мечта… воротить под свою руку сии земли! Он не мог слушать речей об уходе отсюда.

– Гетман Жолкевский, не должно трусить в этом деле! – выговорил он с угрозой. – Мы нынче покончим с Московией. Я выбью из нее сатанинский дух! Раз и навсегда!

– Или нынче, или никогда! – бросил Сапега.