Текст книги "На распутье"

Автор книги: Леонид Корнюшин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 29 страниц)

II

Кузьма, сказавший тогда по приезде к князю Пожарскому, что купечество и все имущие не станут в стороне и дадут денег на священное ратное дело, не ошибся в своем предвидении. В апреле из нижегородской платежницы[64]64
  Платежницы – приходные книги с записями поданных поступлений.


[Закрыть] по приговору воевод князя Василия Звенигородского, Андрея Алябьева, да Ивана Биркина, да дьяка Василья Семенова, да выборного человека Кузьмы Минина, да земских старост и всех посадских людей на жалованье ратным людям, идущим очищать Русь, поступили хорошие деньги.

Дмитрий Михайлович, не ожидавший такого горячего рвенья от купцов, с решительностью сказал:

– Теперь сам народ велит подыматься!

Ободрила и только что полученная грамота из Москвы патриарха Гермогена. Там писалось: «Маринкин сын на царство ненадобен: проклят от святого собору и от нас. Да те бы вам грамоты с городов собрати к себе в Нижний Новгород да прислати в полки к боярам и атамане. А прислати прежних же, коих естя ко мне с советными челобитными, бесстрашных людей, Свияженина Родиона, Мосьева да Ратмана Пахомова, а им бы в полках говорити бесстрашно, что проклятый отнюдь ненадобе».

Минин послал нарочного к Пожарскому – просил князя без промедления ехать в Нижний.

Князь, наскоро простившись с домашними, уехал в тот же день в простеньком крытом возке, велев кучеру торопить коней. Верстах в десяти от Нижнего, в небольшом селе с древней деревянной церковью, стояла рать дорогобужцев и вяземцев. Дорогобужцы дали клятву: умереть до единого, но не жить под сапогом у короля и его сына! Глаза Дмитрия Михайловича повеселели: он видел перед собой тех, кто готов был положить животы ради спасения земли.

– Веди нас, князь, под Москву! Отдадим все до единой нитки и положим животы свои, чтоб освободить Русь! – сказал старший рати.

– Славно! – сказал Пожарский. – Идем в Нижний.

У въезда в город его встретили купцы, дворяне, духовные с иконами, сермяжный люд с хлебом-солью, как единственную теперь надежду свою, встретили князя у въезда в город.

– Бьем тебе челом, князь, готовы животы свои положить за государство – только веди нас! – сказал Пожарскому старый стрелец.

– Прежде чтоб вести, надо как следует собраться. Не то все загубим. Да постоим за матушку-Русь! – ответил Пожарский; худое, изможденное лицо его дышало суровой, неукротимой волей.

По городам из Нижнего пошли грамоты:

«Дабы быть всем нам, православным христианам, в любви и соединении, прежнего междоусобия не начинать, Московское государство от врагов очищать».

До зимы 1612 года сколачивали, как могли, ополчение. Иван Биркин, стряпчий, вынашивал измену: поздней осенью бежал к дьяку Никанору Шульгину в Казань, тот поднял ее против Пожарского и Минина.

– Встрену скота – зоб вырву! – посулил Минин, узнав об измене Биркина.

Ополченье продолжало стоять в Нижнем; не хватало ни денег, ни людей, ни тягла и сбруи. Как полетели белые мухи, стало известно; стоявшие под Москвой казаки окончательно спелись с псковским самозванцем Матюхой, – скверную весть эту привез находившийся теперь при князе Пожарском в лазутчиках Левка.

– Шишиморство продажных сабель! – проговорил Дмитрий Михайлович. – Я этакое от них ждал. Я их натуру знаю.

– Все ж, Дмитрий Михалыч, как дело дойдет пускать в ход сабли, атаманы нас поддержат, – высказал свою мысль Кузьма.

– Хотел бы я верить! Ибо без казаков нам шляхту не одолеть.

Пожарский, перебравшись в Нижний, обосновался в кучерской избе; тут же, за перегородкой, стояла его застеленная грубошерстным одеялом, с тощим сенником, узкая походная кровать. Стол и лавка – и весь обиход. Сидел он на скудной холопьей пище.

– Надо усилить обучение ратников. Народец сырой. За нерадение к ратному делу отымем поместья. Не глядя на знатность. Девок и баб в войско не пускать. От них – одна пагуба! За нарушение бить батогами. – Воевода высунулся из окна, со злостью наблюдая, как сытенькие дворянские детины дергались в седлах.

III

Двадцать третьего февраля 1612 года, боясь скорой распутицы, под звон колоколов ополчение наконец-то двинулось в тяжелый поход на Балахну с малой ратью и со всеми тяжестями. Главные силы составляли смоляне, дорогобужцы, вяземцы, коломенцы, рязанцы, московские стрельцы. Надеялись на пополнение в пути. Зыбучая марь укрывала пажити и леса, изредка изваянием вырисовывался ветряк, но не как в былые, сытые годы, на пустых мельничных дворах гулял, играя старой хлебной пылью, лишь ветер.

Посередине табора, оберегая пуще глаза, везли пушки и порох. Почти в каждом местечке и селении приставали новые люди: дворяне, холопы и мужики. Сотенные пытали их коротко:

– За родную землю готов живот положить?

– Готов.

– Вере в нашего Господа Иисуса Христа не изменишь?

– Не изменю.

– Целуй крест и иди с Богом в полк.

Неделю назад высланный отряд под начальством двоюродного брата Дмитрия Михайловича князя Пожарского-Лопаты, опередив казаков Заруцкого и Просовецкого, первым вошел в Ярославль, не дав им там закрепиться. Главную рать оставили в Балахне. Спозарань потянулись в ставку вереницею купцы, денег давали обильно, – теперь ополченская казна имела около десяти тысяч золотых. Дмитрий Михайлович, заметно повеселев, сказал Кузьме:

– Купцы-то какие! А мы думали: кряхтят, почесываются дядьки, сидючи на кубышках. А они-то вона молодцы, глазам любо!

– Пойми русскую душу-потемки, – отозвался Кузьма.

Тут узнали, что Казань, важнейший город, на который вожди ополчения так много надеялись, отложилась от их дела. Стало известно, что Казань замутилась из-за происков дьяка Никанора Шульгина и что на помощь к нему подоспел бежавший из Нижнего Иван Биркин.

– Что ж, княже, стыд этим сволочам, видно, глаза не выест, но из-за изменников дела не остановим, – сказал, как всегда смягчая гнев Пожарского, Кузьма.

– Пускай не надеются, – кивнул Пожарский, утихомиривая под воздействием слов Кузьмы поднявшуюся желчь.

В полдень ополчение вошло в большое село Решму. На дорогу со стороны села Юрьевца, где прошлую ночь отдыхало ополчение, въехал всадник. Гнедой спотыкающийся конь его, весь в мыле, хрипло дышал. Двое ополченцев ухватились за узду.

– Откуда? Куды прешь?

Верховой крикнул зычно:

– А ну, брось повода! Гонец до князя Дмитрия Михалыча, – и, направив коня по улице села, подъехал к Пожарскому.

Тут же стояли Минин, Пронский и Вельяминов.

– Откуда гонец? – спросил Пожарский строго, но приветливо.

– Из Владимира. Велено, князь, передать тебе одному.

– Говори. Тут нет лишних.

– Я от Измайлова Артемия. Второго марта атаманы, казаки и весь московский посадский народ избрали на царство псковского вора Матюху Сидорку, нового царя Димитрия.

– Этому не могу поверить! – вскрикнул Пожарский. – Что же делают бояре? Они не могли се подлое дело учинить без совета всей земли и согласья городов!

– Похоже, что подмосковные бояре и атаманы вовсе лишились рассудка, – сказал с тяжким вздохом Кузьма.

Не успел гонец скрыться, как на дороге показался другой верхоконный, рослый дядя с вислыми казацкими усами, по виду либо куренной, либо сотенный. Здоровенный конь его, как и сам всадник, был весь в снегу. Он спешился около начальников.

– Кирилл Чеглоков – нарочный от Трубецкого и Заруцкого. – Протянул князю Дмитрию Михайловичу грамоту.

Атаманы извещали начальников нижегородского ополчения, что они таки по дурости признали во псковском воре тушинского и калужского царя, что теперь-то одумались и решили вместе с ними освобождать государство. Это было хорошее, многообещающее известие, но и Пожарский и Кузьма, которых не так-то просто было провести на мякине, не шибко поверили этому решению атаманов.

На короткую передышку остановились около разграбленной харчевни. Сановитые бояре, ставши начальными людьми ополчения, морща губы от нечистот, вылезали из ладных возков. Первым, покряхтывая, сошел дородный Василий Морозов, за ним с надменно поджатыми губами – князь Владимир Долгорукий, окольничий Семен Головин, упревший в трех шубах, выполз задом, прокашлявшись, отер одутлое, как шар, лицо малиновым платком. Князь Иван Одоевский, изнеженный, в синей расстегнутой горностаевой шубе, долго прилаживал сафьяновые сапожки, как бы ловчее ступить и не замарать их. За самыми родовитыми полезли из возков начальные, вчера еще нежившиеся с женками на пуховиках, князья, все богаче и знатнее Пожарского: Пронский, Львов, Вельяминов, Волконский. Сам Дмитрий Михайлович числился середь них последним, десятым.

Минин на своем низкорослом косматом чалом коне, в бараньем полушубке поверх лат и в смазанных дегтем сапогах оглядывал веселыми круглыми глазами надутых сановитых князей. Дмитрий Михайлович на простом, без украшения и расписного чепрака седле на донском вороном иноходце остановился рядом с Кузьмой. Он, пряча улыбку в усах, шепнул Пожарскому:

– Животами-то наперед. Глянь-ка, Дмитрий Михалыч!

– Сейчас зачнут чиниться, кому первыми ставить подписи под грамотою. – Дмитрий Михайлович одним махом спрыгнул с седла.

Морозов, приняв от слуги серебряную чарку, опрокинув ее в широко открытый рот, сказал:

– Давайте писать грамоту во Псков и Ярославль.

Князь Долгорукий, тоже умостившись трапезничать, обернулся к Пожарскому, произнес кисло:

– Наше дело худо. В Новгороде – шведы, в Кремле – гетманство, под Москвою – шайки Заруцкого. Коли не сыщем подсобленья – нам погибель!

Морозов, прокашлявшись, посоветовал:

– Окромя Австрии, которой мы крепко подсобили в войне с турками, у нас другого союзника нету. Сегодня же пошлем грамоту императору Рудольфу, попросим у него денег и войско.

– Рудольф на Жигимонта не полезет, – заметил князь Львов.

Пожарский об Австрии думал еще до выступления из Нижнего, и он живо ухватился за эту мысль.

– Обдумай грамоту к Рудольфу, – кивнул он Бутурлину.

Головин едко усмехнулся:

– Рудольф нам такой же «брат», как и Сигизмунд. Два чёбота – пара. Тоже и Карл Девятый – хитрая лисица!

– Твоя правда, князь, да выхода другого нету. Не то нам, верно, погибель. Теперь же двигаемся на Кострому, а оттуда – на Ярославль. Трубите поход. – Пожарский, поднявшись с земли, направился к своему коню.

– Только б не вышло заварухи в Костроме, – сказал с заботой Кузьма Минин. – Есть слух, что Иван Шереметев радеет за сынка Сигизмунда. Димитрий Михалыч, ставь на ночь посильней охрану возле своего шатра.

– Пустое, Кузьма. Поторопи рать.

Минин как в воду глядел. Когда подошли к Плесу, его опасение подтвердилось: воевода Костромы Шереметев не пускал к городу ополчение и намеревался отбиваться от него силой. Князь Одоевский, трусоватый по натуре, предложил обходить Кострому и вести рать кружными путями на Ярославль.

– Такая дорога, господа, надежнее, – сказал он, глядя на Головина.

– Верно, чего лезть в пасть волку.

– Без риску не токмо волка, и блоху не поймаешь, – съязвил Кузьма.

Ночь коротали в двадцати верстах от города.

Спал Пожарский три-четыре часа, не более того. В кромешной тьме оделся, наскоро перекусил, съел ломоть хлеба с квасом и вышел из палатки. Пробирал колючий ветер. По линии войска мерцали костры. Подозвал накрачея.

– Подымай!

«Бум-бум-бум!» – разнеслось по табору.

– На конь! Шевелись!

Тысяцкие и сотенные, ведая о строгости князя, утягивали животы – тот не терпел распущенности. Рать двинулась дальше. Каждый знал: путь лежал тяжелый и опасный. Недаром же перед выходом из Нижнего все причастились, надели чистые рубахи, как на смерть.

IV

Гермоген находился под стражею в глубоком подземелье Чудова монастыря в Кремле, за двумя железными дверями. В склепе было темно и сыро, как в могиле. Светильню к нему вносили только с трапезою. Но не скудная еда, не заключение доставляли страдание старцу: сердце его исходило кровью от того, что гибла Русь! Узнав с большой запоздалостью от монаха, который приносил ему еду, о сдаче Смоленска, Гермоген тяжко ахнул и в старческом бессилии опустился на колени. Выговорил со страданием: «Господи, заступись!»

Он часто повторял апостола Луку: «Блаженны вы, когда возненавидят вас и когда отлучат вас и будут поносить, и принесут имя ваше, как бесчестное, за сына Человеческого. Горе вам, смеющиеся ныне! Ибо восплачете и возрыдаете».

«Боже праведный! Ты сказал: „И блажен, кто не соблазнится о Мне!“ Твои пути неведомы нам, рабам твоим, но сделай, Господи, так, чтобы от крупиц вечной твоей благодати очистилась и возродилась бы на веки вечные земля русская! О том, Господи, тебя молю пред бессмертною силою твоего животворящего честного креста!»

Свои лишения, даже если бы его заживо резали на куски, ничего не значили для него. Духовно он давно уже приготовился к смерти. Гетманов-захватчиков, католическую латынь и орден иезуитов он ненавидел и презирал. Стойко он переносил надругательства. Несмотря на то что все гибло и рушилось, Гермоген верил в русский народ, живущий по заповедям Христа, и говорил своим мучителям-панам и изменникам о скорой их собственной гибели. Третью ночь он спал на сыром голом каменном полу, ему вдвое сократили еду и воду. Паны пытались сломить великого старца, вначале умасливали разными яствами, давали для чтения священную книгу, зажигали светильники. Но когда это не помогло, разъяренный Зборовский хотел убить патриарха. Но другие паны заступились, так как понимали, что убийство Гермогена обернется бедою для них же.

О гибели Прокопия Ляпунова и первого ополчения Гермоген уже знал. Теперь он сильно надеялся на князя Пожарского. В своем отчаянном упорстве старец опирался на твердую веру в русский народ. Столь славный и сильный народ не мог долго терпеть над собою чужеземного тиранства. Изменники всегда составляли малую часть. «Салтыковых и Андроновых – малая малость, а народ русский славен и подлых еретиков, латынь, ксендзов и чужестранцев себе на шею не посадит», – говорил он своим палачам. Он много и горячо молился за падших духом, за больных, страдающих, скорбящих, за очищение родной земли.

Панам, спускающимся в подземелье, казалось немыслимым чудом, что он все еще жив, по их понятиям, он должен был уже сто раз помереть. На той пище, что они ему давали, не выжила бы и собака.

Получив сведения о занятии ополчением Пожарского Ярославля, напуганные паны подумали о Гермогене. Его следовало любою ценою склонить на то, чтобы он написал нижегородцам увещевание распустить ополчение и остаться верными Владиславу. Полковник Струсь, заменивший Гонсевского, походивший на оглоблю, сказал:

– Хорошо было бы послать к старой псюхе не наших, а самих москалей, больших бояр. Их поведет Мстиславский.

Федор Мстиславский теперь все реже показывался на улицу. Он по-прежнему лип к шляхте, но стал осторожнее, надеясь пересидеть смутное это время… Увидев в окно панов, а сзади них Андронова, Федор Иванович сильно испугался.

– Князь не хочет, видно, болтаться на суку, куда его вздернет нижегородский мясник Минин? – спросил с порога Струсь. – И потому князь пойдет уговорить старого патриарха написать грамоту, чтоб перегородить нижегородскому сброду дорогу в Москву?

Андронов упредил Мстиславского:

– За отказ можешь поплатиться, князь, головою! Не торопись отказываться.

Мстиславский обдумывал, как быть. Не с руки ему было идти против шляхты, и слишком рьяно прислуживать им он уже опасался. После некоторого раздумья он дал согласие идти к патриарху.

Гермоген не поворотил головы, когда заскрипели ржавые двери и в подземелье вошли изменники и шляхтичи. Дьяк поднес патриарху светильню. Андронов суетливо сунул в его костлявые руки заготовленную грамоту.

– Подпиши, владыко, во имя Господа и общего дела… – пробормотал Андронов, будто обжегшись о взгляд Гермогена.

Пробежав глазами по сему листу, Гермоген швырнул его на пол и, осенив себя широким знамением, твердо выговорил:

– Да будут благословенны те, которые идут для очищения Московского государства, а вы, изменники, будьте вовеки прокляты! Сгиньте, отродье сатанинское!

– Подохнешь здесь! – бессильным голосом выкликнул Андронов. – Выжил, старый пес, из ума?!

Ничего не добившись ни пытками, ни уговорами, Гермогена оставили умирать голодной смертью. Силы старца таяли… На восьмой день он уже не мог двигаться, лежал на холодном каменном полу и думал, глядя открытыми глазами во мрак: «Услышь, Господи, мою молитву, спаси Русь, спаси Русь…»

V

Всю весну и лето 1612 года ополчение простояло в Ярославле. Сюда была доставлена троицкая грамота, в ней говорилось об уморении поляками гладом великого заступника за веру и государство патриарха Гермогена. Монахи призывали народ к объединению и изгнанию иноземцев. Ополченцы с приложением рук многих преданных родной земле бояр и князей послали большую грамоту в Соль-Вычегодск.

Кузьма подивился на крючковатые подписи знатных бояр, сказал с усмешкой:

– Не наперед лезут господа бояре – лишь в дело боятся соваться. А как шведы, Дмитрий Михалыч?

– Шведы тоже союзнички не ахти надежные. Я думаю так: надо слать в Новгород послов, но ничего шведам не сулить. Главой же посольства поедет Степан Татищев. Признавать право на московский престол Филиппа Карлуса мы ни в коем разе не должны. Пообещаем, что ежели Карлус окрестится в нашу веру, то мы будем бить ему челом на московский трон. Но это лишь для того, чтобы шведы не помешали ополчению идти к Москве.

– Я обеими руками за такое посольство! – сказал Кузьма. – Ни Владиславу, ни Карлусу престола мы не отдадим.

Посольство Степана Татищева, не теряя времени, выехало в Новгород.

Средина государства была разорена, народ обнищал. Другие же города украинные держались Димитрия, и нужно было писать им грамоты, уговаривать отстать от вора и наравне с верными городами прислать выборных в Ярославль. Новгород с его землею был в иноземных руках. Оставалась надежда на северо-восточные края.

Земский совет требовал от этих городов слать без затяжки денежные и хлебные запасы.

Пожарский говорил на совете земства:

– Покуда всею землей не выберем государя, нам смуты не унять и государства из-под супостатов не вызволить.

– А ково сажать? – крикнул багровый от натуги, толстый Морозов. – Филарет и Голицын в плену, другие Романовы повязаны с Семибоярщиной.

– Некого нам ставить, – согласился Долгорукий. – Кто велик промеж нас?

Пожарский решительно поднялся – начиналась так знакомая ему местническая грызня, – кивнул Минину:

– Пойдем, Кузьма, поглядим конницу.

В конце июля в Ярославль заявились послы отторгнутого шведами от Московского государства Великого Новгорода: игумен Бежицкого монастыря Геннадий и князь Федор Оболенский со товарищи. Оболенский совал под горбатый нос заморскую табакерку, гундосо говорил:

– Теперь вам следует учинить меж собою общий совет: быть нам в любви и соединении под рукой одного государя али не быть…

– Король Карл умер, – продолжил игумен Геннадий, – и завещал свое Шведское королевство Густаву Адольфу, а Новгородское – королевичу Филиппу, который скоро прибудет в Выборг.

– Великий Новгород искони, как начались государи на Российском государстве, не был отлучен от Российского государства. Надобно и теперь, чтобы Новгород был по-прежнему с Московией, – приветствовал их князь Пожарский.

– А шведский король Карлус хотел отпустить на Новгородское государство сына, однако вот уж около года прошло, а королевич в Новгороде не бывал, – добавил Минин.

Игумен Геннадий, оглаживая узкую бороду, нахваливал королевича:

– Мне, господа, вестимо, что он поклялся, положивши руку на Библию, принять нашу веру.

– Того, что учинил над Московским государством польский король Жигимонт, королевич Карл Филипп не замысливает, – заявил Оболенский.

Кузьма едко усмехнулся:

– Выскакивайте, любезны послы, за него замуж, а нас вы не приневолите. Мы, слава те Господи, своей русской чести пока что в кабаках не пропили.

– Что Жигимонт, что швед – ягоды одного поля. Мы ни тому, ни другому не верим! – твердо заявил Пожарский. – Хватит попусту чесать языки. Нас вы не заговорите. Мы судьбу Руси промысливаем не для того, чтобы ею распоряжались чужеземцы. Мы грабить землю Русскую боле не дадим.

В самый разгар местнической грызни в Ярославль явился келарь Троицы Авраамий – внушить мысль: скорее, дабы не упустить время, двигаться к Москве. Старец говорил, увещевая бояр:

– «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит». Так говорит Господь, и то вы должны бы понять: распрею нам государства не очистить. Я коленопреклоненно умоляю вас, чада мои, идите скорей к Москве, миритесь с казаками, я же, коли сподобит Господь, следом прибуду в ихние таборы и пред распятием буду молить их соединиться с вами в едино русло и стоять крепко, насмерть за веру и за храм Пречистой Богородицы! Господь говорит: «Кто не со мною, тот против меня; и кто не собирает со мною, тот расточает». Так не расточайте на части здание Божие. Единое древо, корни коего вскормлены соками матери-земли, нельзя разнять, и вам бы подумать, как очистить от латинской заразы Москву и иные земли, святые храмы Украины и Киева.

Судьба, казалось, берегла князя, она отвела руку убийцы Дмитрия Михайловича, направленную атаманом Заруцким.

Иван Заруцкий, решив избавиться от Пожарского, подослал двух казаков – Обрезку и Стеньку. В заговор с ними вошли семь человек, один из них жил во дворе князя.

И вот раз у съезжей избы в большой толпе Стенька направил свой нож в живот князю, но промахнулся и повредил ногу казаку Роману.

Князь простил тайных убийц.