Текст книги "На распутье"

Автор книги: Леонид Корнюшин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 29 страниц)

XIV

А на воле тешилось их войско.

– Гуляем, братки! Теперь Шубнику – хана! – сказал Зяблик.

– Не накликали б мы себе на шею ляхов с ихними ксендзами, – с опаской проговорил Купырь.

– Идем-то за народную волю, – отрубил какой-то холоп.

– Хто знает, хто он? Иванов ли сын? Слыхал я, братцы, што он заслан с Польши, – сообщил худой холоп.

Сидели в разграбленной церкви. За сорванными дверями посвистывал холодный ветер, в выбитые оконцы засекал дождь. Прямо посередь храма смуглолицый человек разжег кострище; огонь вскидывался едва ли не до купола, откуда, распростерши руки, смотрел на них Господь Христос. Молодому Гуне почудилось, будто уста Господа с ропотом зашевелились… Гуня переменился в лице и закричал.

– Что, аль живот схватило? – спросил его участливо Зяблик.

У Гуни дрожали от страха губы.

– Братцы… показалось… Бог… ропщет на нас!.. – Он едва окстился с перепугу.

– Есть за что гневаться, – сказал кто-то.

– Паскудно, – заозирался Гуня, – в храме огонь развели… Не к добру, братцы!

Слова его вдруг поколебали даже Купыря. Он тайком окстился.

– Ты, нехристь окаянный! Ты где огонь зажег?! – напустился он на смуглолицего, нерусского вида человека. – Ты где сидишь, собака?! Проклятый иудей! – Купырь ухватил его за воротник.

– Гляньте-ка, навроде кто черным крылом омахнул. – Молодой холоп снова стал креститься от страха.

Непонятный ужас охватил повстанцев – они поспешно кинулись вон, едва ухватив шапки…

Во двор ввалилась новая гурьба казаков на телеге, запряженной десятью свиньями; за ними перла еще ватага. Трещали тыны, в огонь летело все, что ни попадало под пьяную руку.

– Гуляй, панове добродию! Самозванец ведет охочих до чужого в Москву! Россию он прямит под Польшу. Говорят – дал слово католикам и жидам строить в наших городах костелы и синагоги.

– Возьмем Москву, а там уже всего много: и винных погребов, и баб, – зычно выкликнул Белобородько.

– Сабля всего добудет! – подтвердил рябой казак, вышибая пробку из бочки. – Постоим, братове, за православную веру! Нам уж пора идти на милую Украйну и гнать оттуда магнатов, ксендзов и сынов Авраамиевых.

– Идем на Запорожскую Сечь! Там еще пел пан Зборовский, – кричал третий казак.

– Коли он жив, псюха, то, ежели встрену, ему отрублю голову! – пообещал сивоусый. – Тот галицкий пан кликал казаков идти и сжечь Москву. А Москва казакам – та ж мать.

– Я тебя, дурня, сам отправлю к Господу, если ты еще вякнешь, что Москва нам мать! – посулил ему Белобородько.

Казак дернулся к нему:

– Ты был атаман да пан, а ноне – я те сам зубы выбью!

Приземистый казак, державший в руках пустую люльку[24]24
  Люлька – трубка.


[Закрыть], стал меж ними:

– Помиритесь. Пока жыта, поты мыта[25]25
  Живется до того, покуда есть прокорм.


[Закрыть].

– Братове! – сказал казак, нос которого напоминал спелую сливу вследствие выпитой горилки. – Идем на Украину к Сагайдачному! Он супротив изуитов, панов, католиков и подлых жидов блюдет нашу веру.

– Я Сагайдачному не верю, – бросил казак, походивший на брюхатую бабу, – бо он такой же, как загонный шляхтич Крыштоф Косинский.

– Мы не верим Сагайдачному! – крикнуло несколько голосов. – Идем с Димитрием.

– Его нигде нету. Он тянет, а Шуйский может нас покончить, – сказал с осторожностью Семен Швыдченков, от его атаманства ничего не осталось, кроме шестопера[26]26
  Шестопер – палица, булава, кистень, жезл о шести перьях или резных, чеканных крыльях.


[Закрыть] да усов, и то обгорелых. – Братове, я не верю, что он – Димитрий.

– Как ты можешь не верить, что он Димитрий? – напустился на него казак, похожий на брюхатую бабу.

– А чего он не идет на Москву?

– Братове! Добродию! Иван Болотников ведет на Шуйского кабальных холопов, и наше дело послужить ему. А ежели Димитрий призовет с собой магнатов, ксендзов, жидов, мы его изрубим в куски! – как бы от имени всех сказал вислоусый казак.

XV

– Где тот бродяга, который вчера встретился возле лавки? Я велел его привесть ко мне? – спросил Шаховской вошедшего слугу.

– Зараз он, господин воевода, вона, на паперти, – показал тот рукой на церковь. – Мне он ответил, что, дескать, царевичу не по чину идти кому бы то кланяться.

Шаховской отправился к церкви. Услыхав вчера, что в Путивль прибыл какой-то человек, именем Илейка, выдающий себя за сына Федора Иоанновича, Шаховской не мог отделаться от мысли, что «царевич Петр» может пригодиться. Илейка, кургузый и словно весь перекрученный, оскалив желтые мелкие зубы, стоял на паперти: или промышлял подаяние, или кого выглядывал, царапая народ быстрым собачьим взглядом.

– Что, «царевич», жрать, вижу, охота? – Шаховской смерил с ног до головы нового спасителя России.

– Со мной так калякать, боярин, негоже, – огрызнулся Илейка.

– Брось, Илейка. Пойдем во дворец – там я велел собраться всем. В такой страмоте тебе показываться нельзя. Одежда царская у меня припасена.

– Горло промочить найдется чем?

– Найдется. Разве по твоим благородным речам не видно, что ты царский сынок? Морда, конечно, Илья, у тебе, суконная, но мой брадобрей похлопочет.

Илейка пришел в негодование:

– Боярин, ты меня не зли. А найдешь мне на ночь девку?

– Потоньше али потолще, с пуховыми грудями? У меня такая есть.

Илейка хмыкнул:

– Дюже ладная дочка у князя Бахтерова. – Он махнул на вышедшую из храма рослую, светлоокую, соломенноволосую, молоденькую девицу.

– Я смотрю, у тебя губа не дура.

– Ну чтобы по чину. Пущай знают, что я – царевич.

– А если не объявится Димитрий, то будешь и царем.

Илейка выпятил губы и вздернул плечи:

– У меня не рыпнутся. Я всех приберу к рукам!

Вечером, собрав все рыцарство, тех, кто шел против Шуйского, в зале воеводского дворца, Шаховской держал речь:

– Вот перед вами сын Феодора Иоанныча, стало быть, племянник царю Димитрию – царевич Петр!^{18}

Илейка в княжеской епанче и в мурмолке с алмазным знаком оскалился, должно быть желая придать себе значимость княжеского достоинства.

– А посему, господа, подымем кубки за его здравие! А не заявится Димитрий, то быть ему, великому князю, нашим государем!

…Дня через три в Путивль вошли запорожцы во главе с атаманом, съедавшим разом половину барана и выпивавшим горилки столько, что можно было свалить пятерых, и с таким необъятным торсом, что едва пролазил в дверь. Князь Долгорукий, тоже не из слабых – у самого была воловья сила, подивился:

– Не перевелись еще казаки!

– Мабудь не переведутся, – пророкотал атаман, – ежели выставите горилку. Мы, господа панове, изрядно замерзли, чтоб мне издохнуть, коли брешу.

– Сейчас подадут. Идем под знаменем царевича Петра на подмогу Болотникову. Завтра на рассвете выступим, – сказал Шаховской.

– У вас, окромя моих казаков, ишо есть сила?

– Народу порядочно.

– А где энтот царевич Петр?

Илейка, подбоченясь, глядел на него со спесивым высокомерием:

– Ослеп? Рази не видать, кто среди всех выглядает царевичем?

– Ты – царевич Петр, покойного государя Федора Ивановича сынок?

– Слухай, атаман, не выводи меня из кожи – не то получишь по роже! – насупился Илейка.

Шаховской стал меж ними:

– Идем к первопрестольной, а распря нам ни к чему!

XVI

Бродяга Илейка не прихвастнул: вся Россия встала супрочь Шуйского, – так оно к началу 1607 года сложилось и в самом деле. Но когда, казалось, все поднялось и поддалось второму самозванцу, когда сам царь Василий чувствовал, что нет нигде опоры, все рушилось и падало в каком-то всеобщем, мутном угаре, когда повторилось то же, что было год с лишком назад, когда шел с запада бес Отрепьев, в тяжкой, губительной, кровавой смуте закипел лютым негодованьем древний Смоленск. Ударили в набат – медный гул покатился над детинцем. На церковном холме звонили колокола, и посадский люд сам собою, влекомый порывом послужить России и не пустить в ее пределы польскую шляхту, повалил на главную площадь.

Над городом шли, цепляясь за крыши домов, низкие темные тучи. И оттого было еще тяжелее на душе. Серым свинцом поблескивали воды Днепра. На площади, поднявшись на помост из досок, стоял служилый смоленский житель Григорий Полтев – быстрый на ногу, худой, мускулистый мужик в простой поддевке, с большим медным крестом на шее.

– Братья, жители детинца! – кидал он в толпу страстные слова. – Купцы, ремесленники, холопы, служилый и тяглый народ! Вы знаете, кого привел с собою из Польши окатоличенный сатана Гришка Отрепьев: хищных панов-ляхов, хищных жидов, лютеров, католиков, униатов, иезуитов, – вы, братие, видали в детинце этот сброд. Расстригу истребили, но в нашей земле отколь-то взялася продажность, чего не водилось при наших отцах, – и теперь эти холуи своими штуками замутили воду, подняли на дыбы святую русскую нашу землю. Нам известно, что много городов отложилось от царя Шуйского и предалось под черное знамя другого сатаны – польского холуя, бродяги и жида по кличке Веревкин. Такие ж продажные мутят воду и у нас в детинце, вы это знаете. Но мы, люди православной, истинной веры, им не поддадимся. И своих людей к беглому галернику, запроданному шляхте Ивашке Болотникову, не пустим. Братие, всех, кто может держать оружие, призываю идти к Москве на выручку Русской земли.

– Все пойдем до едина! Идем к Москве! – зашумели в толпе. – Веди, Григорий.

…Смоленская рать при легком оружии и с тыловым обозом пополудни двинулась по большаку на Дорогобуж. Было мглисто, в низинах белела рано выпавшая пороша, на холмах злой северняк обдувал ратников.

– Потерпим, за-ради земли своей! – подбадривал Полтев.

Заняв город и дав короткую передышку, Полтев повел рать через Болдинский монастырь, порядочно пополнив дорогобужанами и монахами свое войско. Перед закатом на другой день завязали перестрелку в пригороде Вязьмы. Тут дело пошло бойчее: после короткой перестрелки горожане стали кричать:

– Мы с вами! Мы с вами!

Старый священник, шедший из Смоленска с ратью, наставлял сдавшихся вяземцев:

– Идите к Москве во имя Господа и матери-России! Не то прокляну!

В Твери шайки воров средь бела дня рыскали, грабили лавки, безобразничали; воинство «Димитрия» орудовало и в окрестностях, тащили торбы, скаля зубы:

– Скоро и Московский Кремль пограбим.

Они грозились испепелить город, если тот не покорится самозванцу. Жители, затворясь по дворам, ждали всяческих бед. В шайке «Димитрия» верховодили шляхтичи. Один, длинный, как жердь, нагло хвалился, сколько он ограбил и сжег храмов, сколько отправил на тот свет попов. Ночью осквернили и сожгли еще две церкви. Кровавые зарева мережили небо, слышался тяжелый ропот, но никто не хотел сражаться за Шуйского. Старец святитель Феоктист, отслужив литургию в чудом уцелевшей церкви, вглядываясь в напуганные лица прихожан, проникновенно сказал:

– Милые чада мои, видит Бог, ныне пришла пора запереть сие святое место. Господь меня не осудит: надо спасать детинец от сволочи, прости, Боже, мои прегрешения. Боле, видно, некому.

Заперев накрепко храм, Феоктист заспешил на воеводский двор. Приказной и ремесленный люд испуганно толокся на Гостином дворе, в переулках; ползли зловещие слухи, что поляки ночью подожгут город.

…Воевода и трое из служилых дворян о чем-то тихо совещались, когда, не предвещая ничего доброго, на пороге туча тучей возник отец Феоктист.

– Шайки польского ставленника под городом, а вы, господа воеводы, все чешетеся? – Феоктист свирепо оглядел напяливших по две-три шубы бояр. – Или, может, забыв о своей вере, хотите прямить к новому вору?

– Так не можно, владыко, вести речь, – сказал воевода, опасаясь встречаться с разгневанным старцем взглядом.

– «Не можно вести речь»! – передразнил его святитель. – Кому вы собрались служить? Вору?

– А если он – истинный царевич? – спросил молодой дворянин, коего не знал старец, но помнил, что он где-то слышал его речи в пользу самозванца.

– Оксти свой дурной лоб! Я вам говорю: этот «Иоаннов сын» – бродячий иудей, подговоренный поляками и бесом Шаховским.

– Надо погодить… – проговорил неуверенно воевода.

– Стыда бойтеся, воеводы!

За три дня, не взяв в рот маковой росинки, отец Феоктист собрал крепкий гарнизон разного, но отважного люда. Священники, служилые люди, снявшие фартуки ремесленники, дети боярские три дня учились в конном и пешем строю. Феоктист, сняв рясу и облачившись в потасканный кожух[27]27
  Кожух – опашень на меху.


[Закрыть], на третий день вынес из церкви икону Пречистой Богородицы:

– Благословляю вас, сынки, на ратное дело! Преклонитесь перед Пречистой – и с Богом!

Сводный полк, имевший на флангах дворянскую конницу под начальством тысяцкого, в яростной сшибке в двух верстах от Твери разбил наголову мятежников, – две сотни взяли в плен, остальные рассыпались по окрестным лесам. Тысяцкий, изрядно пораненный пиками, подъехал к постоялому двору на околице Твери, где помещалась «ставка» Феоктиста.

– Владыко, воры разбиты наголову, – доложил тысяцкий, – куда девать пленных? Их двести с лишком человек!

– Бери полсотни ратников и гони к царю Василию: как повелит – так и будет.

Вскоре вся Тверская земля вздохнула свободно от самозванца.

XVII

Лучинка чадила, задувавший в дверную щель ветер мотал огонь; начальник тульского отряда пододвинул ближе к глазам грамоту Болотникова:

«Велим боярским холопам побить своих бояр, именья их пожечь. Жен взять себе…»

Прокопий Ляпунов, не дожидаясь, когда чтец закончит, взмахнул рукой:

– Нам с Болотниковым не по дороге! Как ни худо, а придется виниться перед Шуйским.

Сумбулов засопел коротким носом, на низком лбу его выступила испарина – надо было выбирать из двух зол…

– Деваться некуды… Прокопий прав. Наших жен будут сильничать под телегами, а своих грязных баб возводить в боярыни. Такого мы не потерпим!

Истома, не мигая, глядел на дрожавший огонь лучины, соображал и взвешивал, и чем больше он думал, тем все больше закипало в нем тщеславие и самолюбие: «Холоп никогда не станет надо мною, над потомственным дворянином!» В глубокой тишине он сказал:

– Галерная шкура! Ивашку драли кнутом, как вора. За им рати не пойдут.

Прокопий Ляпунов, встряхнувшись, как бы сбрасывая остаток сомнения, поднялся из-за стола, заявив:

– Этой же ночью уходим.

В сумраке беззвездной ночи замер стук копыт их коней… Купырь, выведав, что произошло, кинулся в шатер к Болотникову.

– Подымайся! – Елизар затряс крепко спавшего атамана; тот, лягнувшись клешнеобразной ногой, схватился спросонок за саблю, но, узнав Купыря, сипло спросил:

– Чего стряслося?

– Ляпунов с Сумбуловым утекли. Вставай, атаман!

Поднятые казаки кинулись к лагерю рязанцев и туляков – на том месте лишь дотлевали одни уголья: Ляпунов с Сумбуловым всех увели к Москве. Болотников бросился к Пашкову; холодная занималась заря. Истома в исподнице сидел на постеле и пил с похмелья рассол, прижмуренными глазами повел на потемневшее от злости лицо Болотникова.

– Пошто ж остался? Беги вслед за ими! – Болотников недоверчиво уставился на Пашкова.

– Не бери на глотку, Иван, – осадил его Истома, неторопливо одеваясь. – Я не ниже тебя.

– Вижу. Не можешь смириться, что я – холоп. Все вы – иуды. Но я приду победителем в Москву!

Пашков молчал, утаивая свои мысли; Болотников тяжелыми шагами вышел вон, велев подымать войско. Над полустепью, когда тронулись, залепил снег. Сутки ярилась вьюга, забивая звериные и людские тропы, и в белой мути рекой текла повстанческая рать.

…В Коломенском Болотников продолжал ждать вестей от самозванца, но от того – ни слуху ни духу. Казацкие атаманы едва удерживали от загула войско. 20 ноября 1607 года Болотников получил известие, что смоляне, соединившись с воеводой Колычевым, взяли Волоколамск. Неделей позднее лазутчики донесли: воевода Михайло Скопин-Шуйский подвел полки к Данилову монастырю. Все дни Болотников не слезал с седла, объезжая войско, то тут, то там говорил:

– Повоюем, ребятушки, скоро возьмем Москву.

Своим воеводам Болотников приказал:

– Оседлать Ярославскую и Вологодскую дороги, казакам велю стоять накрепко и держать из последних сил Красное село! Не обманываюсь: супрочь сего села двинет воевода Михайло Скопин-Шуйский. Рать у него велика. Выслать казаков на Рогожскую слободу. Эти две позиции держать, с места не сходить, а когда Шуйский кинет остатние силы – опрокинуть и гнать, елико выйдет возможным, к Китаю. С Богом, братове!

– Вся надежда на саблю, казаки, – добавил Заруцкий.

Кологривов зычно бросил:

– За нею дело не станет. Дал бы Бог удачу!

– У Шуйского много пушек. Как бы он нас не перебил всех, – заметил Кохановский.

– Коли страшно – сиди у бабы под юбкой, – высмеял его Кологривов. – Ты такие речи, пан Кохановский, не гутарь: казаки трусов не чтут!

– С Богом, атаманы! – Болотников птицей метнулся в седло. – На Москву! А когда ее добудете – все ваше, что душе угодно, то и берите!

Воевода Михайло Скопин-Шуйский на вороном коне гарцевал у ворот Данилова монастыря. Безглазое занималось утро 1 декабря; ратники месили грязь со снегом, дрогли на ветру, но подъема духа не теряли, и это радовало молодого воеводу.

– Ходчее, ребята! Подыми знамя. Носов не вешать!

Старые ратники, с доверием оглядывая молодого воеводу, меж собой поговаривали:

– С им не то что под началом Мстиславского. Того всюду бьют. Привык князь к пуховым перинам.

Полки поспешно двигались к Коломенскому. Впереди, на возвышенностях, замаячили конные дозоры болотниковцев. Воевода Скопин, пришпорив коня, пустил его шибкой рысью. На взгорье он придержал коня. По правую сторону чернел лес – оттуда, как вытряхнутые из мешка, выползали конные казацкие сотни; левее проглядывали купола коломенского кремля, впереди лежала деревня Котлы. Основная масса конницы Болотникова устремилась к ней.

Ивашка подъехал к Пашкову.

– Ударишь левее Котлов по смолянам и ржевцам, – приказал Болотников Пашкову. – У тебя сорок тыщ войску – и, видит Бог, Истома, как я на тебя ноне надеюсь!

Пашков заверил его:

– На меня, Иван, можешь положиться как на каменную гору. Нешто не знаешь?

– Иди, Истома, с Богом! – Болотников поймал ускользающий взгляд Пашкова, и какое-то смутное, тревожное предчувствие охватило его.

Пашков, дав плети коню, поскакал на левый фланг.

Серело холодное утро 2 декабря 1607 года. Над деревней Котлы, лежавшей на Тульской дороге меж Даниловым монастырем и Коломенским, ветер пригибал хлопья дыма.

Болотников, сузив глаза, внимательно оглядывал поле, где должна была произойти сеча.

– Полк правой руки – на фланг, пущай заходит от леса, левой – стать в засаде, передовому – ударить по деревне! – приказал Михайло Васильевич; обнажив саблю, он пустил во весь мах коня. Загудели трубы и сурны.

Передовой полк неудержимой лавой двинулся за воеводой; разноголосый крик слился в сплошной гул. Все ближе подступали крыши деревни, хворостяные плетни, за ними – ощерившиеся пиками и дрекольем всадники. Прямо на них гнал своего коня Скопин. Сошлись, завизжали, оскалясь, кони, раненые поляки валились с седел под копыта. Конский сап, выкрики, предсмертные хрипы, лязг царапающих латы копий… Около оврага, где с остервенелостью билась пехота, сделался красным снег. Купырь неотступно стерег атамана; оскалив зубы, крутился в седле, работая и пикой и саблей. Болотников орудовал тяжелым палашом, иного, кто похлипче, разрубал вместе с латами до пупа: жутко опадало под копыта порубленное тело. «Не мне под тобою ходить, под бродягой галерным, слишком жирно будет, – упорно думал Пашков. – С этим татем мы славы России не добудем. Никакого Димитрия, видно, и нет, и выходит…»

…Был уже полдень, на середине неба, как желтый подсолнух, висело негреющее солнце, казаки и холопы дрались отчаянно.

Михайло Скопин стоял на северной околице деревни, удерживая дорогу к лесу, с виска из-под железного колпака сочилась кровь. Видел: казаки теснят передовой полк, норовя поколоть его во рву. Положение становилось отчаянным. К нему подъехал, еле держась в седле, тысяцкий Тушнов.

– Надо отводить полк, воевода, не то ляжет весь.

– Руби казаков! – Скопин ринулся вперед, к низкой хате, сшибся с Семеном Швыдченковым; страшной силы ударом палаша он своротил шлем с половиной черепа.

Оглянувшись, он увидел отряд конных казаков во главе с Истомой Пашковым.

– Пики готовь! – скомандовал было Скопин, но атаман предупредил его:

– Переходим на сторону царя Василия. – Он подъехал к воеводе, опустив книзу саблю. – Истома Пашков. Ни самозванцу, ни Болотникову я боле не служу.

– Становись там, – ткнул рукой в сторону оврага Скопин. – Ежели обманешь, Пашков, – повешу на осине!

– Нам с этим татем в единой рати не быть, а царю Василию я и ранее худого не чинил.

Болотников слез с седла и, шатаясь, подошел к колодезной бадье, долго и судорожно утолял жажду. Сеча шла злая, кровавая. За спиною его слышалась частая, беспорядочная стрельба из самопалов и мушкетов, по огородам вразброд бежали холопы и спешенные казаки. Купырь скользил глазами по проулку – оттуда тучей лезли ратники царского войска.

– Как бы не полонили нас, твоя милость, – пробормотал Купырь, – вишь, прут-то!

Оторвавшись от бадьи, Болотников обернулся к подъехавшему на взмыленном коне атаману Белобородько. Тот был злее сатаны.

– Пашков, подлый изменник, перешел к Шуйскому! – крикнул он, сквернословя.

– Попадется ж он мне! – страшным голосом выговорил Болотников. – Трубите отход. Отводим рать в Коломенское. – Он тяжело кинул тело в седло, дал плети коню – погнал под уклон, куда поспешно уходили остатки казачьих сотен.

…Две ночи и два дня, не передыхая, по указанию Болотникова возводили острог. Забивали дубовые сваи, надолбы, насыпали вал. Болотников сам таскал бревна и долбил ломом, выворачивая мерзлые глыбы, – дело было ему свычное, подбадривал:

– Попотей, попотей, ребятушки! Без острога нам царских воевод не сдюжить. Возводить укрепленья вкруг всей деревни. Не пожалеем сил, да поторопимся. Ох, ребятушки, поторопимся! Михайло Скопин – это не браты Шубника, те дрянь, лодыри, дураки да бабники. Я б ему в ножки-то поклонился, учиться бы к нему пошел. Да нельзя иттить: мы стоим друг супрочь друга.

С другого конца деревни поспешал на белом коне всадник. То был казацкий атаман Юшка Беззубцев в распоротом пикою сапоге и в шапке польского гусара. Атаман был тучен и силен, с лица его, украшенного черно-смоляными густыми усами, не сходило выражение удали. Около Болотникова он осадил коня.

– Куды ставить казаков, Иван?

– Веди в Заборье и строй тын. Поспеши! У тебя, чай, саней хватит для такого дела? Свяжете в три ряда сани да обольете водой – вот те и острог.

Третью ночь после битвы Ивашка не смыкал глаз, не снимал сапог. Сидели в землянке. Стихли наконец пушки, над острогом взошла луна; Болотников, босой, тряс рубаху над разложенным посередине землянки огнем.

– Вошка-то завелась непроста – породиста, – невесело пошутил.

Пораненный атаман Юшка Беззубцев привез тяжелую весть: казаков, державших Заборье, какие остались живыми, взяли в плен, а он, Беззубцев, отбившись, сумел вырваться из кольца.

– Теперь и вовсе худо, – выговорил мрачно Болотников, узнав, сколько уцелело народу в рати. – Десять тыщ. Да ишо сотни две обозных.

И это все, что осталось от шестидесяти тысяч!

Нехорошо, слюдянисто блестели в свете огня зрачки глаз Болотникова.