Текст книги "На распутье"

Автор книги: Леонид Корнюшин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 29 страниц)

XXXIII

Всю весну собирали войско, дабы ударить по Сигизмунду, выручить Смоленск. В начале июня 1610 года царский брат Дмитрий Шуйский, как главный воевода, ненавидимый и войском и народом, вывел наконец полки под Можайск. Гибель воеводы Скопина-Шуйского лежала на его совести. В полках шел глухой ропот. Григорий Валуев со своей ратью от Можайска двинулся по Большой Смоленской дороге и, дойдя до Царева Займища, отгородился Острогом.

В Цареве Займище к Дмитрию Шуйскому присоединилось восьмитысячное разноязыкое войско под начальством Делагарди. Меж тем на поле брани дела складывались худо для царя Василия. Лагерь союзных войск был в разброде, жалованье не присылали. Гетман Жолкевский в коротком и жарком бою крепко трепанул рать Валуева и взял ее в обхват под Царевым Займищем в острожке. Дмитрий Шуйский и Делагарди спешно двинули свои войска на выручку Валуева. 23 июня 1610 года их рати стали ночлегом под селом Клушином, в двенадцати верстах от Царева Займища. Соединение войск Шуйского и Делагарди с Валуевым сулило гетману Жолкевскому поражение. Но он знал, что никчемный Дмитрий Шуйский – не Михайло Скопин. Атаман Иван Заруцкий со своими донскими казаками и рать Ивана Салтыкова – остаток тушинских боевых сил – в тот же день, 23 июня, соединились с Жолкевским. Велев Заруцкому и Салтыкову быть готовыми к выступлению, когда прикажут, Жолкевский не мешкая двинул конницу к Клушину и на рассвете 24 июня с большой осторожностью вышел к нему.

…Дмитрий Шуйский пировал в своем золототканом шатре. Делагарди, хитрый швед, тянул ароматный золотистый аликант и хвастался напропалую:

– Увидишь, как я приволоку тебе гетмана. Делагарди слов на ветер не бросает.

Дмитрий, тоже изрядно хмельной, поддакивал:

– Мы злого ляха посадим в клетку!

– Можно в клетку, а можно и на сук, – хохотнул швед, налегая также на икру и другие кушанья, которые всегда в обозе у царского брата были в изобилии. – Мы, шведы, любим хорошо кушать. Кто хорошо кушает – тот хороший солдат. Шведы – хорошие солдаты, шведы всех били, побьем и Жолкевского. – Делагарди грохнул о стол кубок, расплескивая вино.

Вошел воевода передового полка Василий Бутурлин. Мужественное, суровое лицо Бутурлина сделалось еще жестче, когда он увидел беспечное веселье военачальников. Царского брата он презирал.

– Не выслать ли охранение на Смоленскую дорогу?

– То нам не в надобность, – отмахнулся Шуйский, – кого ты, Бутурлин, напужался? У гетмана разве сила? Поддадим – полетят шматья.

– Нам гетмана бояться нечего, – заявил и Делагарди, скаля зубы, – садись лучше, воевода, за стол и выпей вина.

– Не пришлось бы нам кулаком утирать слезы! – жестко выговорил Бутурлин. Он покинул шатер, сильно обеспокоенный.

Гетман Жолкевский стоял на опушке леса, пропуская вперед конницу, – к ночной мгле она порядочно-таки растянулась. Светало. С запада по небосводу пробегали нежные розовые тени, невдалеке, за полем, проступали темными шапками соломенные крыши Клушина. Русские спали. Ветер доносил разнобоистую петушиную перекличку. Заруцкий на гнедом донце остановился рядом с гетманом.

Гетман приказал зажечь ближние деревушки, чтобы не дать русским засесть в них, а вслед за тем приказал громко затрубить в трубы и ударить в барабаны.

Войско Шуйского всполошилось, с криком бросилось к оружию. Пушкари кинулись к орудиям – зажигать фитили. Воевода долго не мог сесть на вздыбленного коня, а когда бросил в богатое седло холеное тело, увидел конницу гетмана вдали неширокого, ничем не защищенного поля. Тысяцкий крикнул:

– Надо ставить плетни – не то ляхи сомнут нашу пехоту!

– А то я не знаю сам. Тащи живо плетни. – Шуйский, трусовато оглядываясь, пришпорил коня.

Длинные щиты, как крылья ветряков, стали вытягиваться по полю, укрывая пехоту. Жолкевский нервничал: эти проклятые щиты не давали возможности маневра коннице.

– Делай бреши! – приказал гетман.

В нескольких местах опрокинули щитовую заграду, и в проходы двинулись, ощерясь пиками, отряды гусар.

Над полем сражения раздавался многоязыкий крик, заглушаемый частой пальбою русских пушек. Но ядра подымали фонтаны земли впустую, не задевая атакующую гетманскую конницу. Тяжелая гусарская конница, вломившись в проходы, стала теснить русскую пехоту.

Полк левой руки Андрея Голицына редел и таял, но все еще отчаянно сопротивлялись. Черный от грязи князь Андрей с обломком копья в руке осадил коня около Батурлина, тот, раненный в предплечье и в голову, сидел в повозке.

– Шуйский не подсобляет. Дело плохо, воевода. Я потерял половину полка. Мои воины отходят в лес.

– Ну, попадись ты мне! – крикнул с угрозой Бутурлин. – Где шведы и немцы?

– Делагарди, кажется, предал нас! Он снюхался с Жолкевским.

– Ты это знаешь верно? – не поверил своим ушам Бутурлин.

– У них в лагере галдеж! Свора!

Не дождавшись помощи от Дмитрия Шуйского, немцы и французы стали вступать в разговоры с неприятелем, просить свободного пропуска на родину из Московской земли. Угрозы и увещевания Делагарди не помогли, и он был вынужден скрыться.

– Хороши воинники! Неужто Делагарди предал? Он же маит приказ своего короля Карлуса!

– Дело ясно, воевода: союзников боле нету. Я увожу остаток полка в лес.

Полки бежали, бросив пушки и повозки.

…Делагарди и генерал Горн с верными шведами отступили в лес, но возвратились под Клушино, желая повлиять на исход боя. Шляхтич, посланный к шведским военачальникам Жолкевским с принуждением пристать к их сговору, ждал решения Делагарди.

– У нас нет выхода, – с горечью размышлял Делагарди. – Французы поддались полякам. Мы надеялись на ландскнехтов, но немцы тоже, видишь, бегут к гетману.

– Все из-за денег. Если бы ты раздал войску вчера жалованье, присланное русским царем, у нас бы не было стычки с немцами и французами, – упрекнул его Горн. – Что мы скажем своему королю?

– Что мы теперь можем? – крикнул с ожесточением Делагарди, подходя к коню. – Скажи гетману, чтоб ехал мне навстречу, – кивнул он шляхтичу – то был племянник Жолкевского, Адам. – Будь все проклято! Я заключу перемирие с Жолкевским. – Делагарди тронул лошадь навстречу двигавшемуся по полю гетману.

…Дмитрий Шуйский озирался и прислушивался к яростной пальбе пушек. Ядра разметали на опушке леса повозки, на высотах видно было, как скапливается гетманская конница, постыдно бежали русские новобранцы – иные покалеченные, поколотые.

– Воеводы, уводите полки. Мы отходим! – крикнул Шуйский, пришпорив коня. – Уводите немедля!

Утопив жеребца в болоте, Шуйский, босой – сапоги оставил в трясине, – с трудом выбрался на взгорок, вскочил на первую попавшуюся клячу и погнал ее в Можайск.

Так без славы погубили русские полки.

…Воеводы в Цареве Займище, Елецкий и Валуев, сильно надеялись на рать Дмитрия Шуйского, но 25 июня пополз зловещий слух, что тот наголову разбит под Клушином и сам с позором бежал. Думали, что это лишь слух, распространяемый переметчиками. Но тут под Займище явился гетман и потребовал к себе воевод. Съехались за городом. Жолкевский под усиленной охраной гусар остановился, не доезжая шагов десяти до воевод.

– Сдавайтесь! – крикнул надменно гетман. – Шуйский бежал в Москву – вот его пленные воеводы. Или признаете королевича Владислава царем, или смерть!

– Будет ваша Москва – тогда присягнем королевичу и мы, – мрачно выговорил Валуев. – Сперва спробуйте ее добыть!

– Возьму вас, и Москва будет за нами! – Гетман глядел насмешливо на пленных воевод.

Скрепя сердце, не видя возможности защищаться, воеводы приложились к кресту, присягнув Владиславу. Было мерзко на душе. Валуев сказал мрачно:

– Кажись, продали Россию!

Елецкий махнул рукою.

Чуть погодя покорились без сопротивления Борисов, Волок, Ржев, Можайск и Погорелое Городище.

…Разгром Дмитрия Шуйского под Клушином ободрил самозванца. Снюхавшись с Сапегой, он вышел со своей ратью к Боровскому монастырю. Предавшие князя Михайлу Волконского меньшие воеводы не поколебали его воли: он поклялся умереть, но не отдаться вору и ляхам – и, бившись насмерть, оборонял церковные двери и был изрублен ими на клиросе в церкви. Серпухов самозванец взял с ходу, без пушечной пальбы, ворота города открыли предавшие татары. На дороге стоял Зарайск, но там воеводствовал Пожарский, который так трепанул самозванцево и Сапегово воинство, что оно потеряло треть числа.

– Возьмем Коломенское, передохнем и вдарим по Москве, – сказал самозванец. – А Пожарского я повешу!

Воевода князь Дмитрий Михайлович – Пожарский был сильно озабочен, люд Зарайска волновался:

– Куда нам податься? Чем отдаться ироду Сигизмунду и его сынку Владиславу, лучше уж тушинскому вору.

Кто-то кинул в разгоряченную толпу:

– Идем к воеводе!

Никольский протопоп Дмитрий, как услыхал шум, метнулся к воеводе. Пожарский в кольчуге и при двух пистолях отдавал приказания на воеводском дворе. Горстка преданных ему людей запирала крепостные ворота: с той стороны уже истошно вопили:

– Допусти к воеводе!

Слуга князя показал пудовый кулак:

– Башку проломлю. Осади назад! То рассказанье[55]55
  Рассказанье – приказ.


[Закрыть] воеводы.

Протопоп, путаясь в длинной рясе, подбежал к князю, осенив его крестом, проговорил исступленно:

– Во имя Пречистой Богородицы, поклянись, княже, у гроба чудотворца: детинец и город ни вору, ни чужеземцам не сдавать! Русь под чужим сапогом не будет стоять. Положим за нее животы свои, а глумления над нею не допустим!

Пожарский, опрокинув бочку, стал ругаться, перемешивая речь крепкими словами:

– А с кем тут биться? Сволочи! Не знаешь, кому верить! Кругом одна измена ползучая.

Допущенные к князю посланцы от города стали требовать присягнуть самозванцу.

Пожарский глядел на них, прищурив глаз. Вынул из-под кольчуги пистоль и посулил:

– А этого не хотите? Чтоб духом вашим тут не пахло!

После долгой мороки Дмитрий Михайлович согласился лишь на такое целование[56]56
  Целование – договор.


[Закрыть]: «Будет на Московском государстве по-старому царь Василий, то ему и служить, а будет кто другой, и тому так же служить».

XXXIV

Карл IX был разгневан. По толстому зеленому ковру зашелестели шаги, в парике и белых чулках явился министр иностранных дел.

Известия из России были малоутешительными. Несмотря на то что смертельный враг его – племянник Сигизмунд увяз под стенами Смоленска, дела Шуйского были так плохи, что король Карл со дня на день ждал известия о его падении. Уния Речи Посполитой и России, если ей суждено будет сбыться, подорвет всю его, Карла, европейскую политику, Швеции придется оставаться на задворках Европы.

– Как посмел генерал Делагарди без моего повеления вести переговоры с гетманом Жолкевским?! Он что – сошел с ума или же гнусный изменник, продавший интересы своего короля?!

– Я, ваше величество, разделяю ваше недоумение. Генерала, судя по всему, подвела жадность: царь Василий Шуйский исполнил договорное обещание, заплатил союзному войску жалованье, а Делагарди до сражения под Клушином не раздал его наемникам, очевидно, рассчитывая, что после боя его надо будет платить значительно меньше… Так мне известно.

– Негодяй, как он мог опуститься до такой мелочной алчности! – вскипел король.

– Я получил депешу, ваше величество, что воевода Валуев поддался хитрому обману Жолкевского и признал царем Владислава, и теперь войско гетмана сильно пополнилось.

– А что Сапега?

– Гетман оказывает поддержку самозванцу.

– А на юге что слышно от крымского хана?

– Кантемир-мурза, посланный ханом с десятитысячным войском помочь Шуйскому, оказался хитер и коварен. Царь Василий отправил мурзе богатые подарки, которые должен был вручить князь Пожарский. Однако Кантемир-мурза, взяв подарки, ударил по отряду воеводы Лыкова, сопровождавшего посольство Пожарского, и вместе с Сапегой разбил его.

– Что ждать от татар! Дикие нравы! – кивнул Карл. – Где теперь Делагарди и Горн?

– Мне донесли, что они направляются в Новгород. Или уже там.

Король раздраженно махнул рукой и удалился.

XXXV

Князь Василий Васильевич Голицын сидел за трапезой – грешным делом, любил поесть, – когда явился лазутчик из Рязани. Жена князя знала, что муж, льстя Шуйскому, тайно роет под него, и потому всего боялась. Лазутчик, малый по имени Алексей Пешков, был без промедления допущен к князю.

– Ты, княже, можешь надеяться на рязанцев. Прокопий Ляпунов велел сказать, княже, что не всякий рожден царем… – Лазутчик замолчал, выразительно глядя на богатые кушанья.

Голицын морщил породистое лицо, словно прикусил язык, прижмуренными глазами уставился на малого.

– О чем это ты? – притворно-гневно возвысил голос Василий Васильевич, плеснув рассол в чарку.

– Прокопий, княже, думаю, предан тебе… И он велел мне сказать… Если-де выйдет заваруха и скинете царя… то чтоб ты не прозевал престол. Рязань на твоей стороне.

– Я в ваших темных делах не пособник, – пробормотал Голицын, увертывая глаза, – передай Прокопию… напрасно он… А ты иди, иди в людскую, там тебя покормят.

Прокопий, топая тяжелыми доходными сапогами, быстро прошел через залу, где собрались начальные люди со всех уездов Рязани, к воеводскому столу.

– В смерти великого воеводы Михайлы Скопина повинны царь со своим завистником братом Дмитрием! – проговорил он зычно. – Отныне Рязань откладывается от рябого хитреца. Шуйский нам не царь. Княжество Рязанское, господа дворяне и сотники, более Шуйскому не принадлежит! Мы покуда – сами себе хозяева.

– Ни Шуйскому, ни самозванцу, – заявил один из стрелецких сотников, близкий к Ляпунову, – и во всем государстве нынче нету другого вождя, господа дворяне, окромя нашего Прокопия! То не могут видеть только слепцы.

Ляпунов с деланным возмущением повернулся к сотнику, усмехнувшись, проронил:

– Вот уж понес ересь. Я ни сном ни духом… – И тут Прокопий говорил правду: о царском престоле он не думал, но он любил власть. Как чудна добродетель, но еще дивнее – вершина власти! Многое, очень многое чудилось в полусумраке ночей Прокопию… Гибнущая земля призывала его на сие великое поприще. Отправляя лазутчика к Василию Голицыну, Ляпунов хлопотал не столько о том, чтобы вознести на престол этого изъеденного корыстью и тщеславием высокородного князя, сколько поразведать, какая карта разыгрывалась в Кремле и на кого следовало делать ставку.

– Достойный есть князь Василий Васильевич Голицын, – заметил Прокопий, прохаживаясь среди расступившихся дворян и стрелецких начальников.

– Голицын прямит королю и сыну его, – бросил кто-то, – он по рукам и ногам опутан шляхтой.

– Нам всем Бог судья, – сказал Прокопий, закрывая совет.

…Дела шли надо бы хуже, да некуда. Изолгавшийся царь Василий всем стал поперек горла. Его двуличие аукнулось погибелью всего святого, что берег и копил веками русский народ. Авраамий Палицын, знаменитый келарь Троицкого монастыря, муж зело глубокого ума, вещей прозорливости, горячо любящий землю Русскую, скорбел над бедами России.

Келарь Авраамий ходил по келье туда-сюда. Огонек лампады беспокойно метался. Через порог шагнул вернувшийся им посланный монах.

– Ну, что там? – спросил с нетерпением Палицын.

– Худо! Царь велел насильно брать из Троицкого монастыря драгоценности для уплаты иноземцам. Побрали все, до последнего платка, которым утирали слезы многострадальные сидельцы.

– Этим поступком царь Василий лишь умножит число врагов своих, их у него и без того было чересчур много. А коли сведут Шуйского – жди новых бед: продажные бояре кличут на престол Сигизмундова сына. На князя Мстиславского надежда невелика. Первый позовет Владислава. Знатен боярин, да не радеет за землю Русскую. Ах, Матерь Пречистая, святый Боже, что деется! – Старец схватился за голову.

…Семнадцатого июля 1610 года Захар Ляпунов получил из Рязани от брата Прокопия письмо, где говорилось: «Шуйского все клянут и ненавидят», без раздумья отправился в дом Ивана Никитича Салтыкова, подбив по дороге верных людей, князей Засекина, Хомутова, Тюфякина. Иван Никитич, заметно набравший в теле, вышел из внутренних покоев.

– Идем скидывать Шуйского! – поторопил хозяина Ляпунов. – Покуда гетманы не вошли в Кремль. А ежели промедлим, видит Бог, войдут. Чего ты раздумываешь?

– Горячишься ты, Захар. Молод еще. Погоди – оденусь. Дело нешуточное… А вдруг провалится? Во дворец сразу лезть зело опасно.

– Верно. Сперва идем к патриарху Ермогену, опередим царевых прихвостней. Не то они перехватают нас. Идти в Замоскворечье с толпою, дабы не дать выступить полкам.

Спустя немного времени двое здоровенных стрельцов поволокли за Серпуховские ворота патриарха. Гермоген упирался, кричал боярам:

– Алчные волки, Россию губите! Прокляну!

Верных Шуйскому бояр посадили под стражу.

Тут же, у Серпуховских ворот, собрали духовенство, земство и разный народ. Василий Голицын заговорил прямо с коня:

– Пускай во дворец идут бояре Воротынский с Шереметевым. Бить челом Василию: да оставит он царство! Ан нет – так сгоним силой…

Через час бояре воротились ни с чем. Шереметев озлобленно бросил:

– Сойти волею не хочет.

– А не хочет – так горе Шубнику! – крикнул угрожающе Захар. – Мы с ним побаим другим языком!

Заговорщики, предводительствуемые Захаром Ляпуновым, без промедленья двинулись в Кремль.

Хомутов с товарищами уже ждали их около Красного дворцового крыльца. Охранные стрельцы и рынды, сунувшиеся было отгонять толпу, попрятались. Шуйский на испуганный крик царицы, пристегнув к поясу нож, мешковато двинулся к лестнице. Лицо его сделалось под цвет серого камня, челюсть отвисла – он был жуток в эту минуту.

Рослый Захар угрожающе навис над царем, выговорил с угрозой:

– Положи посох царский! Долго ли еще за тебя кровь христианская будет литься? Сойди с царства! Не то – скинем!

Шуйский выхватил нож:

– Как смеешь мне это говорить?!

Хомутов стал пятиться к дверям… Шепнул:

– Уходим отсюда, пока целы!

Ляпунов, подрагивая ноздрями, хладнокровно придвинулся ближе:

– Не запужал, царь-батюшка! Возьмем за бока – запросишь чуру!

Салтыков добавил:

– Мы ведь тебя подобру просим.

Захар на крыльце ухватил за кафтан Салтыкова:

– Надо кончать дело, Иван! Объявим народу!

– А кто нас поддержит?

– Теперь назад хилиться поздно. А ну, живо на площадь, не то упустим время! – Ляпунов первым метнулся туда, понесся мимо монастырских ворот.

…На Красную площадь гуртом повалил посадский люд.

Ляпунов, Хомутов и Салтыков взошли на Лобное место. Сюда же меж раздвинувшихся людей поспешал старец-патриарх. Гермоген жег глазами зачинщиков:

– Вы пошто, окаянные, смутьяните? В такое-то время?!

Захар Ляпунов злобно крикнул:

– Не лезь, владыко, в мирские дела!

– Не учините смуту, пока не изгнали королевских гетманов и латынь из Московии! – увещевал патриарх.

– Вся смута от рябого лгуна, владыко, – крикнул Салтыков.

Гурьян Микиткин сунулся к боярину, вперил в него неверящие глаза.

– Ты сам-то, боярин, кому служишь? Своим али прямишь под поляков?

Салтыков побагровел:

– Молчи, холоп!

– Холопы, да не твои! – не полезла за словом в карман стоявшая за Гурьяном Улита.

Народу сбилось – негде ткнуть пальцем. Тогда Захар Ляпунов, разъяренный, зычно бросил в толпу:

– Льется море крови, и на том вина Шуйского! Нехай сходит с царства по доброй воле!

– Сгоните царя Василия, а кого изберете? Королевского щенка Владислава? – вопрошал Гермоген.

– Изберем своего царя, – ответствовал Хомутов. – Гнать рябого Шубника!

В разных концах табора истошно закричали:

– Вся беда от Шуйского. Мы его не хотим на царстве!

Снова отправили свояка Шуйского – князя Воротынского. Царю Василию ничего не оставалось, как повиноваться.

В тот же вечер царя, как пленника, свезли в старый его дом. Жена Марья Петровна, сильно напуганная, была уже там.

– Не мог похватать зачинщиков! А теперь, видно, ждать надо худшего. – Молодая царица навзрыд заплакала.

Василий Иванович был мрачен, злость всю излил на изменников бояр там, во дворце, теперь же его душу охватила угнетающая тоска…

…В Боярской думе сидели великородные, стоявшие тайно в голове заговора: Федор Мстиславский, братья Голицыны, Филарет Романов, Федор Шереметев. Воротынскому, как свояку Шуйского, было как-то невмоготу, он то вскакивал, то плюхался на скамью. В палаты вошли Захар Ляпунов с рязанцами.

– Все должен решить Земский собор, – сказал Андрей Трубецкой, с неприязнью косясь на Ляпунова.

– Господа думцы! – зычно проговорил Ляпунов. – Вы все клоните, чтобы посадить сынка короля, а промеж вас сидит царь по крови, князь Василий Васильевич. Опричь его Рязанская земля никого иного не признает.

– Ты тут мал чином, не выставляйся! – бросил ему высокомерно Мстиславский. – Сейчас пошлем в стан тушинского вора послов с требованием Думы и Земского собора, чтобы выдали нам головой проклятого самозванца.

На переговоры выехали Ляпунов со своими рязанцами. Саженях в ста от стены Данилова монастыря их встретили тушинцы.

Атаман князь Дмитрий Трубецкой, не уступающий Ляпунову в силе, довольно едко усмехнулся ему в лицо:

– Вы скинули беззаконного царя – за то вам похвала, теперь служите истинному. Мы не вам, клятвопреступникам, чета, умрем за Димитрия!

– Езжайте, покуда целы, не то поколотим до смерти! – сказал с угрозой сотник, рыжий и злой как бес.

Тушинцы подняли позорный гогот.

– Не пожалеть бы вам… – крикнул им Захар. Круто повернув коней, рязанцы погнали прочь от монастыря.