Текст книги "На распутье"

Автор книги: Леонид Корнюшин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц)

XII

В середине зимы 1609 года в тушинском стане усилилась волчья грызня. Табор, как потревоженный муравейник, кипел бунтарством. Все труднее становилось собирать для этой многоязыкой оравы припасы. Посланные сборщики, уходившие в волости грабить народ, сколачивали отряды. Они никому на свете не подчинялись. Новоиспеченные полковники говорили; «Мы сами себе цари. Нам никто не указ». Войско самозванца разъедала корысть, лютая вражда. Один тянул сторону царишки, другой кричал до посинения: «Наш царь пан гетман, а тому мы не подчиняемся». Рожинского на исходе февраля, изрядно поколотого в стычке под Москвой, едва живого привезли в табор. Гетман отлеживался в теплом новом доме. Распря меж ним и царьком пока утихла.

Вор на троне, верно, сидел некрепко. От самозванца отошли Галич, Кострома, Вологда, Белоозеро, Городец, Кашин с Бежецким Верхом. Но вскоре пришла хорошая весть: Лисовский взял с раскату Вологду и Галич, опустошив их до того, что все разбежались. На север выступил воевода Вышеславцев, вскоре разгромивший наголову Тышкевича, взяв Ярославль и Углич. В это же время самозванец получил худое известие о страшной казни своего ставленника в Костроме – воеводы Дмитрия Мосальского. Тому отрубили руки и ноги, а обрубок кинули в реку.

Каждый день, с утра до вечера, у царька сидели советники – князь Звенигородский, мужчина сытый, с тугими щеками и бабьими ляжками, князь Дмитрий Трубецкой – с лицом кутилы и отчаянного игрока в судьбу-орлянку. Тихо входил похожий на мрачный призрак дьяк Сафонов. Этот был нем, как камень, а когда шевелил серыми длинными губами, то вор впивался в них, боясь упустить хоть одно слово, – дьяк предостерегал, что ему надо бояться не столько Василия Шуйского, сколько коварного гетмана. Гетман же не являлся. Оправившись от раны, надменный, налитый пивом, он сидел в покоях, якшаясь только со своими. Самозванец чуял заговор.

– Какой ты царь! – взорвался Рожинский, когда самозванец пришел к нему жаловаться. – Тебя все величают вором, и ты не надейся на польского короля. Всяк знает тебе цену.

– Как смеешь ты таким рассобачьим языком говорить с царем московским?!

В тот же день Звенигородский сообщил ему:

– Новгородцы отбили наступление нашей рати. Князя Семена Вяземского повесили.

Самозванец, к его удивлению, остался спокоен:

– Слыхал, что Шубник снюхивается со шведами. Из этой каши ему не вылезти.

Слуга доложил, что в таборе измена и государя просит торговец Соломон Гангус, поставщик провианта, сукон, пороху и снаряжения для войска.

– Кто этот Гангус? – спросил ворчливо Лжедимитрий.

– Торговый человек…

– Пусть войдет.

Гангус вошел, усердно согнув спину, проговорил с большой почтительностью:

– Имею честь приветствовать великого государя, истинного цесаря.

Мышиные глазки самозванца живо забегали, сверкнули огоньками – не то от удовольствия, что его так величали, не то от напряжения.

– Представ пред ваши светлые очи, хочу засвидетельствовать свое почтение и пожелание поскорее утвердиться на престоле отца своего.

– Не хитри, Гангус, со мною. Говори, чего ты просишь? – Самозванец хмурил свои захватившие половину его низенького лба широченные черные брови.

– Буду век молить за ваше величество, если соизволите дать мне охранную грамоту на беспошлинную торговлю. А уж я со своей стороны вашему величеству отслужу… Я уже сколько доставил тушинскому войску сукон, пороху и съестных припасов, и еще больше доставлю, не в пример тем сквалыжным панам – полковникам и ротмистрам. Но я – червь смертный, и у меня в Польше трое маленьких деток, а моя жена Сара, ваше величество, такая мотовка…

– Я дам тебе грамоту. Дам тебе поместье около Тушина, и если будешь ревностно мне служить, то возведу в княжеское достоинство.

– Уж я вашему величеству отслужу! – заверил Гангус, прикладывая руку к тому месту, где у него был вшит в кафтан узелок с бриллиантами и золотом, чтобы проверить, на месте ли он. – Может, по истечении времени, когда сядете в Кремле, я в своем имении по вашему царскому изволению построю синагогу?

Самозванец, нахмурясь, оглянулся на дверь.

– Про то, пан Гангус, рано говорить… – И он выпятил грудь, что делал всегда, давая понять об окончании аудиенции.

XIII

– Михайла, вся надежа на тебя. Езжай сей же час в Новгород. Добейся помощи от шведского короля. Проси у послов Карлуса пособленья. Сигизмунд – наш враг, враг и Карлусу. Нам погибель, ежели ты не добьешься от шведов поддержки войском. Заключим на любых условиях вечный союз со Швецией! Видит Бог, не нужно было дважды отвергать помощь короля Карлуса.

Скопин понял, на какой тяжелый шаг решился царь, бросив вызов Сигизмунду: польский король сидел близко, тогда как шведы находились за морем.

– Сигизмунд развяжет большую войну с Россией, – предостерег его Михайло Васильевич, – при нынешнем положении мы не отобьемся от него.

– Выхода у нас другого нету. С Богом! – Шуйский осенил племянника широким знамением.

Рослый, молодой, но уже прославленный во всей Московии племянник был люб и одновременно внушал опасение царю Василию: в нем он видел сильного соперника.

– Я боюсь оставить войско, – высказал опасение Скопин, – кто знает, что тут найду, когда ворочусь?.. Смогу ль тогда защитить и тебя и Россию от этого ворья?

– Да поможет Господь нам, мы все, племянник, в его воле.

– Однако, государь, стереги крепко пути к Москве, накажи воеводам, чтоб не ротозейничали. Чую, быть сильной сшибке. И скажу, государь, прямо, хочешь – сердись, хочешь – казни: твой брат Дмитрий все проворонит, ему нельзя доверять рати! А Иван – тот стелется перед хищными панами.

Василий Иванович, как ни неприятно было слышать такое суждение о сродственниках, не возразил племяннику, знал, что тот говорит правду.

…Михайло Васильевич себе в помощники взял четырех воевод и конвой. Шли весь день рысью. Догорал душный, в бездождье, суховейный август. Знойная сушь стояла над некошеными побуревшими травами. Остро, духовито на припеках пах полынок и чабрец. Гнулся к земле хлебный колос, но редко попадались мужики на нивах, все разбегались при их приближении. Людишки были до смерти перепуганы. В пути стало известно, что Ивангород перекинулся к самозванцу. Во Пскове только что уселся воеводою Плещеев, и народ овечьим стадом целовал крест, присягая тушинскому вору. У въезда в Орешек Скопина и его отряд остановили стрельцы:

– Убирайся, княже: воевода Михайло Салтыков не велел вас пущать. Мы стоим за Димитрия.

В Новгороде Великом ударили было в набат, на стогны[40]40
  Стогны – площадь, улицы в городе.


[Закрыть] высыпал народ. Митрополит Исидор, худой, распаленный, посулил:

– Именем Господа прокляну вас, ежели будете смутьянить супрочь великого воеводы Михаилы Васильевича! Новгород всегда стоял за Шуйских.

Скопин перегнулся с седла к бунтующему купцу:

– Шляхту захотели посадить себе на шею?

Народ кое-как угомонили. За пыльные колокольни и тыны опускалось солнце. Наутро к воеводе был доставлен посланец графа Манфельда, Моне Мартинсон, – галантный кавалер с толстыми ляжками и тройным подбородком. Моншу Мартыныча поили крепкими винами день и ночь, у того уже отвисла челюсть, но он лишь посмеивался, помахивал куценькой ручкой, тряс бородкой:

– Секретаря его величества нельзя провести.

Когда Мартинсон протрезвел, сумели-таки договор учинить, – шведы обязались выслать царю Василию вспомогательный пятитысячный корпус Делагарди: три тысячи пехоты и две тысячи конницы, да еще порядочное число наемников, – с платой по 100 000 ефимок в месяц.

Швед выставил еще условие:

– Царь Василий не должен заявлять свои права на Ливонию – не только сам, но и его дети. Это укрепит твердый союз между русским царем и нашим королем против общего врага Сигизмунда.

Скопин заверил его:

– Русские всегда держат свое слово. Велите шведам, чтобы они чтили наши храмы и иконы, а также наши обычаи.

– Дело сделано, князь, однако не до конца: надо подождать до съезда в Выборге. Так повелел мой король.

Шведы также выговорили, что под их руку отойдет Корела со всем уездом, что шведская крона получит свободное хождение в России. Они выцыганили все, что было только возможно, и Михайло Скопин скрепя сердце от имени государя утвердил договор.

XIV

Светлое чувство радости и благодати охватывало Василия, сына Анохина, как только он входил в иконописную мастерскую: нигде он не испытывал такого душевного лада и умиротворения. Вдоль окон на скамьях сидели мастера в фартуках, в крепких сапогах, с окладистыми бородами, в чистых холщовых рубахах. Были тут и старые мастера из Палеха – люди крепкой веры, побывавшие во многих монастырях, не имевшие за душою ничего, кроме кистей и пары сменного белья. Многоопытные, они учили молодых суровой скитской жизни. Такой порядок был заведен начальником мастерской. Но не он стоял главою над иконописной братией – все находились под благотворным влиянием старого монаха Амвросия. Недаром сам святой старец Никодим, приходивший к иконописцам из глухого скита, наставлял:

– Старца Амвросия, милые братья, слушайте, бо в нем – Божье благоволение.

Амвросий – сивый, худой, крепкий духом, с тяжелыми, узловатыми, похожими на бурые древесные корни руками, живущий в келье Чудова монастыря, тяготился кремлевским житьем. Тут была высота светской власти, а старец не любил суеты. Он уходил, и не раз, от мирской жизни в пустынь лесов, но возвращал его труд иконописца. А призвал его к святому делу великий старец Никодим. «Иди, твое боголюбие, послужи отрокам: не то выведутся мастера, и того Господь не простит нам!» Старец Амвросий в государевой мастерской завел свои правила, и начальник Гужнов с покорностью подчинялся им. Старец учил: чтобы сотворить икону, надо «усладиться Духом Святым», быть очищенным от скверны. В первый приход Василия Амвросий долго и занозисто говорил с ним. Мастер сидел на обычном своем месте – под лампадою пред иконою, из-под навислых бровей глядя на новенького.

– Чтоб начинать грунтовку доски, стань к иконе и трижды повтори пред ликом Господа: «Прости, Боже, грехи мои!» Вымой как следует руки. Писать лик начинай очищенным, три дни постись и перед началом исповедайся. – Придирчиво оглядев доску, загрунтованную Василием, спросил: – То добре. Клеймы в Троице ты делал?

– Я, отец Амвросий.

– Похвально, чадо.

Дня через три старец подсел к Василию, когда тот писал образ архангела Михаила. Не выходило, это он чувствовал, не мог постигнуть той святой глубины, которая ему так чудно удалась тогда в яме, когда он, окованный цепью, писал образ Богородицы. Старец долго глядел на бледные черты образа, улавливая опытным глазом божественный просчет. Ему хотелось похвалить Василия, но он сдержался, следуя своему правилу: лучше недохвалить, чем перехвалить. Старцу нравились прилежание и усердие Василия, как тот корпел, дробя камни и подбирая глины на краски: что голубая, что охровая, что лазоревая вышли просто на славу! «Малый, кажись, даровит – однако ж зелен!» От Василия он перешел к другим молодым и, поглядев на их маету, подумал: «Надо ребяток свести в скит к отцу Никодиму». В конце дня он сказал:

– Завтра, чада мои, пойдем в скит.

Скит старцев был в глухом лесу, верстах в десяти от Москвы. Четыре землянки, поросшие мхом, да утлое строение, где трапезничала маленькая община, и крохотная деревянная часовенка, где они молились, – это и составляло их владения. В келье старца Никодима расположились несколько человек, монахов и странников, – все они с благоговением внимали отшельнику. Светлый ликом, белобородый, он сидел на скамье под образом Спасителя. Худой монах согбенно, на коленях, стоял пред Никодимом. Василий заметил золотое сияние, трепетавшее над головою Никодима, и, чудное дело, вдруг келья осветилась лучами, но это продолжалось лишь мгновение. Немыслимая благодать сошла в душу Василию. Из его глаз потекли слезы. О чем он плакал?.. Он бы на то не ответил.

– Припадите, сынки, к руке святого, – сказал Амвросий.

– Помните, братие, зачем посланы вы сюда Господом: любите все что ни есть на свете, всякое живое создание, не отриньте и грех человеческий, бо кто не грешен? – сказал старец, осеняя крестом Василия. – Да исполнится завет Господа Бога, и да сойдет благодать Духа Святаго на вас!

Душа Василия наполнилась таким счастьем, что он тихо рассмеялся, как никогда в жизни. Но не только он почувствовал свет и испытал детскую радость, Федька Рябой рыдал, как счастливый ребенок. Другой – Аниська, малый шальной, душа которого, казалось, заросла бурьяном, быстро, неистово крестился, при этом судорожно мотая большой головою. И будто из подсолнечной дали доносились слова святого:

– Помните, братие, что Господь рек ученикам своим: «Мир мой даю вам, не якоже мир дает, Аз даю вам. Аще от мира были бысте, мир убо любил свое, но якоже избрах вы от мира, сего ради ненавидит вас мир. Обаче дерзайте, яко Аз победит мир». Так говорит Господь про гонимых, про избранных от Него, от Бога – и Он дает вам тот мир, который вы сейчас почувствовали. Ничто земное, братие, не сравнится с тем, что даруется от Господа Бога. Это и мир Божий. Счастье ваше, братие, что вы его почувствовали. Одного мгновенья достаточно, чтобы все помыслы и дела ваши осветились светом Господа, и вы уже не впадете во тьму греховности. Бо Господь чрез апостола Своего сказал: «Ни око не виде, ни ухо не слыша, ни на сердце человеку не взыдоша благая, яже уготова Бог любящим Его». И коли напоились вы теперь такой великой радостью, то что можно, братие, сказать о той радости, которая Богом уготована в Его Царствии на небесах! Вы много страдали на грешной земле, и еще в здешней жизни Господь удостоил вас немыслимой благодати, бо творите вы во имя Его. Да сбудутся слова Господни: «Терпящие же Господа, тии изменят крепость, окрилотеют, яко орлы, потекут и не утрудятся, пойдут и не взалчут, пойдут от силы в силу, и явится им Бог богов».

Помните, братие, сии Господни слова, а Господь поможет вам навсегда удержать это в душе вашей, ибо иначе благость Его не преклонилась бы так мгновенно к смиренному молению моему. В сердце человеческом может вмещаться Царствие Божие – и вы его почувствовали.

Помните, братие, что Господь заповедует ученикам Своим: «Ищите прежде Царствия Божия и правды Его, и сия вся приложится вам».

Старец светлыми – небесными, как подумал про себя Василий – глазами оглядел иконописцев, и под этим животворящим его взглядом они все обрели какую-то особую, мягкую, ласковую теплоту…

– Да хранит вас Господь Бог, да пребудет Он вечно в сердце вашем!

XV

Дом пресвятыя и живоначальныя Троица – Троице-Сергиев монастырь, стоявший в шестидесяти с лишком верстах от Москвы, был порубежной крепостью, заслонявшей от нашествий с севера. К обложению ратью жолнеров[41]41
  Жолнер – наемный солдат.


[Закрыть] Сапеги и Лисовского монастырь-крепость имел следующее оборонное снаряжение. Длина каменной стены монастыря, возведенной при Грозном, простиралась чуть больше версты. Вдоль стены тянулась двухъярусная галерея – для отражающих приступ ратников. Ниже зубцов – косые амбразуры – для огня пищальников. Вровень с землей, под средним ярусом, шли полукруглые печуры – для «сечи по ногам». Двенадцать башен крепости давали возможность вести круговой, фланкирующий огонь^{30}. Над главными воротами стояла Красная башня, оборонявшая крепость с востока. Ворота под Водяной вели к речке Кончуре и пруду. Погребная высилась против погребов пивного двора; Конюшенная-Каличья прикрывала северную сторону. Тот же бок держали башни Соляная и Кузничная. Против огорода, на середине южной стены, краснела Луковая башня. Каждая башня имела три «боя»; верхний, средний и подошвенный. На всех башнях стоял наряд в девяносто стволов – пушки, пищали затинные, пищали полковые. На стены, кроме того, поставили «козы» с раскаленной смолой. На Водяную башню по указанию воевод подняли стоведерный медный котел – в нем постоянно клокотал и дымился вар, чтоб «хорошенько прокипятите врагов». На обороне Троицкой крепости стояло под ружьем не более 3000 человек – казаки и стрельцы из отряда воевод Григория Долгорукого-Рощи и Алексея Голохвастова, остальное воинство был монастырский и мужицкий люд.

В ночь перед первым приступом поляков священники всем защитникам отпустили грехи, у кого какие были, великие или малые, и каждый, стрелец ли, казак или монах, дал клятву пред алтарем: не пожалеть ни крови своей, ни самой жизни и стоять насмерть на защите святой Сергиевой обители-крепости! Все надели чистые белые рубахи – как перед смертью. Настоятель архимандрит Иосаф, старец светлый разумом, с горячим сердцем, той же ночью исступленно говорил защитникам:

– Не посрамите Сергиеву обитель, бо он взирает на нас!^{31} А кто смалодушничает, того прокляну отныне и вовеки!

В узкой голове пана Яна Лисовского, окрещенного русским Александром Ивановичем, сидела одна мысль: хорошо погулять да пограбить. А уж в Троицкой лавре, по сведениям, которые они имели, было такое изобилие золота и дорогих камней, что хватит проматывать всю жизнь. Сам Лисовский говорил о себе: «Во всей Польше я один настоящий шляхтич. Моя сабля не знает страха».

Не раз сей пан был колот пиками и посечен саблями, зарастало как на собаке, – на его теле было порядочно рубцов, ибо, надо отдать ему должное, Лисовский был храбр и играл со смертью. Уйдя от тушинского вора, как и Сапега, Лисовский кинулся грабить и выжигать все, что ни попадалось на его пути. Порядочно он пожег во Владимирской и Рязанской землях. Лисовский был гибок и длинен, доспехи, черные узкие сапоги, острая сабля и на поясе в чехлах два пистоля, – таким ястребом он шел во главе своего войска, опустошая все на пути.

Тезоименитый гугнивый (гнусавый – по прозвищу келаря Палицына) Ян Петр Павел, или по-русски Петр Павлович, гетман Сапега, староста Усвятский и Керпетский, был зело опытен в военных делах. Он приходился племянником знаменитому литовскому канцлеру Льву Сапеге, был белобрыс, тяжелее Лисовского на ногу, с бычьей шеей, с бородкой под покойного короля Батория^{32}, которого он обожал за воинский дух. Голос у Сапеги был сиплый, низкий, он часто гундосил. Когда гетман хватался за саблю – тогда попадаться ему под руку было слишком опасно.

У тушинского вора гетман Ян Сапега пробыл всего лишь двадцать дней. Тогда же, уходя, он поклялся:

– Видит Бог, я со своими рыцарями поставлю на колени всю северную Русь. Или будет так, или я – не Ян Сапега!..

Лисовский на богато убранном коне въехал в большое село Клементьево с деревянной, поставленной без единого гвоздя, почернелой церковью. Московская дорога разрезала село пополам. Крепкие дворы, лабазы, лавки и амбары с пудовыми замками на дверях ремесленников, торговых и работных людей встретили зловещей тишиной, нарушаемой лишь лаем собак. Нигде не виднелось ни единого человека. В садах золотились головы подсолнухов. Было тепло и сухо. На площади, около церкви, Лисовский слез с коня. Двери обители были настежь растворены. Поп, проткнутый копьем, истекал кровью на ступенях. Наемники запихивали в сумы церковную утварь, снося ее в гетманский обоз. Поляк, с усами едва ли не в аршин и с бронзовым лицом, подошел к гетману.

– Все ушли в монастырь. Что делать, пан гетман, с селом?

– Сжечь, – бросил коротко Лисовский.

Двадцать третьего сентября 1608 года Сапега с Лисовским, а с ними же находились знатные паны Константин Вишневецкий и Тышкевич, обложили со всех сторон Троицкий монастырь. Сухая, на редкость погожая осень была на руку нападавшим – пуще чумы боялись русской непогоды.

Тридцатитысячное войско грудилось по окрестным селам и оврагам, и в помощь ему спешно подтягивали к стенам осадные пушки. «Да не хвалится сильный силою своею», о помощи неба воинственные гетманы не думали: их богом была пика да «туры многие прикатили и наряд поставили… и пешие люди ходящие».

Неподалеку от Троицы Подольный (нижний) монастырь Лисовский спалил дотла. Однако уцелевшие монахи успели укрыться за стенами Троицкой лавры. Стан Сапеги осел на Красной горе, неподалеку от клементьевского поля, оседлал дорогу, идущую к Троице с запада. Сапега все дни не покидал седла, объезжая местность и отдавая распоряжения. Случалось, в седле и перекусывал. Лисовский разбил свой стан, обложив монастырь с юго-востока, в Терентьевской роще. И тот и другой стан опоясали валами, острогами. В острогах поставили землянки и мазанки – для жилья пехотных и конных солдат. На валах был поставлен наряд: шестьдесят пушек, а также пищали. Сапегины батареи захватили место от Келарева пруда до Косого Глиняного оврага, пушки опытный гетман поставил так, что под их дулами оказались важнейшие монастырские службы и погреба пивного двора, где хранился порох, Водяная башня, Казенная и Келарская палаты, Плотничья башня. Наряд Лисовского взял на прицел ближние подступы к монастырю – гору Волкушу, Московскую дорогу, мельницы. Наряд прикрыли турами[42]42
  Туры – хворостяная корзина, набиваемая землей, на крепостном валу для защиты от пуль.


[Закрыть], и в монастыре, глядя со стен на огромные круглые корзины, говорили:

– Вишь ты, как бабы на лукошках.

С запада для надежности шляхтичи опоясали крепость глубоким рвом, от Келарева пруда до Глиняного оврага.

Лисовский, кроме дорог с востока, закрыл также пути на север – переславский и углицкий.

Полки Лисовского и Сапеги сомкнулись тесной локтевой связью у Мишурина оврага. На третий день под стены гетманы подвезли турусы – рубленые башни на колесах, в шесть саженей высоты, дабы легче брать приступом стены.

Площадь и все закоулки монастыря пухли народом. На телегах сидели дети и бабы, и все со страхом вслушивались в глухой гул копившегося за стенами вражеского войска. В двух кузнях и день и ночь гудели горны, раздувались мехи, в дымном чаду ковали, громыхали повозки, развозя по стенам ядра и порох. Монахи, засучив рукава, тянули на стены на веревках волокуши. Тут же и ели и спали.

Двадцать третьего сентября, как только рассвело, воеводы князь Долгорукий – муж могучего сложения, и Голохвастов – помельче, посуше, с узкой рыжеватой бородкой и колючими, как шилья, усами, и за ними все защитники по велению архимандрита Иосафа стали на колени перед мощами святого преподобного Сергия, прося благословения на ратное дело.

Воевода гарнизона князь Григорий Долгорукий, в кольчуге и латах, не слезал с крепостной стены, оглядывая окрестности: со всех сторон, сколько обнимал глаз, лезло рыцарство, – казалось, число их было несчетно… Разящим блеском сверкали жерла пушек. Из ближних лесов, с высот спускались конные полки летучих гусар – с перьями на шлемах, закованные в железо; пыль тучами вилась над дорогами, закрывая обрий[43]43
  Обрий – горизонт.


[Закрыть]. За два дня лагерь осаждающих ощетинился турами, тынами, за ними поблескивали дула пушек, подходила конница.

– Облежание[44]44
  Облежание – осада.


[Закрыть], видать, не на один день, – сказал Долгорукий. – Пуще глаза беречь запасы! Сколь мы имеем всего воинства?

– Со стрельцами, с казаками, с детьми боярскими, с монахами, с мужиками всего тыщи три, – ответил худощавый Голохвастов, ревниво взглянув на плотного, налитого могучей силой Долгорукого.

– Небогато. Да будем стоять! Господь подсобит нам.

Перед первым ожесточенным приступом Сапега бросил клич: «Всю сволочь перевешать, взять монастырь!» Наемники сумели по лестницам и турусам залезть на стену. Положение сделалось угрожающим.

Монахи, ратники и посадские дрались из последних сил, казалось, озверевшие рыцари вот-вот собьют их, но тут увидели архимандрита Иосафа, кинувшегося наверх с пикой.

– Не дадим, братья, посрамить гроб святого Сергия! Не посрамим Русь!

Призыв влил решимость – монахи полезли на стены. Оська Скудин посадил на копье толстого рыжего поляка, и тот, скрипя зубами, прохрипел: «Зобака, зобака!» – и мешком шмякнулся оземь.

На стены поднялись даже отшельники-старцы:

– За святую мать Русь!

Приступ отбили, поляки отошли, унося с собой раненых. А в сумраке все так же незыблемо стояли стены и светлели купола великой обители и опоры Руси.