Текст книги "На распутье"
Автор книги: Леонид Корнюшин
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 29 страниц)
Сапега с Лисовским злее травленых собак вернулись в свою ставку. Белесый хохол Сапеги дергался, надменные губы будто склеились. Длинный Лисовский в изнеможении, скинув латы, присел к столу, у него дрожали руки.
– Надо посеять рознь в их стане. Напишем монахам, натравим их на Долгорукого. Воевода Голохвастов нам в этом поможет. У меня есть сведения, что они враги между собою.
Тут же, при мотающейся свече, сочинили грамоту:
«Вы, беззаконники, Василию Шуйскому доброхотствуете, учите воинство и народ весь стоять против государя Димитрия Ивановича. Сдайте нам град Троицкий. Зело пожалованы будете от государя царя Димитрия Ивановича… Аще же ли и сему не покориться, милости нашей и ласки, и не сдадите нам града, а даст Бог возьмем его, то ни един от вас во граде вашем милости от нас узрит, но вси умрут зле…»
– Сладко гетманы сказки бают! – усмехнулся Долгорукий.
– «Милуючи и жалуючи» насилуют баб, бьют и жгут наших братьев. – Иосаф швырнул гетманскую грамоту под лавку. – Святые храмы испоганили, дороги кровью измыли. А не поймаете, хитрые лисы, нас лестью!
– Садись и пиши гетманам, – кивнул монаху Долгорукий.
На другое утро те получили ответ. Читал, шевеля серыми губами, Лисовский:
«Да ведает ваше темное державство, что напрасно прельщаете Христово стадо, православных христиан. Что нам за приобретение – покориться ложному врагу и вам, иноверной латине?..»
– Это ты, отец Иосаф, славно написал! – похвалил Долгорукий; он обернулся на стук шагов в сенях. В келью вошел стрелец – весь в грязи и с перевязанной холстиной головою.
Он с двумя товарищами отправился на вылазку в лагерь Сапеги добывать «языков».
– Приволокли, княже, литовского ротмистра Брушевского. Он баит, что ляхи подкоп ведут.
– Где?
– Под Красные ворота.
– Хитры гетманы, но и мы не лыком шиты. Надо вызнать повернее. У нас есть добрый мастер лазить под землею, искусный в ремесле горном, – Корсаков. Пущай немедля роет слухи[45]45
Слухи – ямы в глубине земли для подслушивания.
[Закрыть].
Корсаков действительно оказался отменным мастером: через день донес, что слышал подкопы.
– Господь помог нам! – перекрестился Иосаф. – Надо взорвать сей тайный ход.
– Нынешней же ночью! Бери десятерых стрельцов, дело про твою голову! – приказал Долгорукий Корсакову.
– Устроим гетманам пир! – хохотнул тот.
В следующую вылазку ратные высыпали из монастыря, и им удалось добраться до подкопа, два смельчака заложили пороховой заряд – рванули так, что весь подкоп завалило.
– Славное дело! – сказал Долгорукий, входя в келью архимандрита Иосафа. Там уже сидел воевода Голохвастов. Старец, занемогший, только что встал с постели, кашлял и крестился, выглядел слабым.
– Не торопливо ли учинили? – заметил с осторожностью Голохвастов.
– А ты, воевода, куда гнешь? – тихо спросил Долгорукий.
– Я лишь о том, что, может, спугнули гетманов…
– Не дали им войти в монастырь? Так разумеешь?
Голохвастов, побагровев, встал, и теперь воеводы стояли друг против друга. Какой-то жидкий, неуловимый свет скользил в небольших коричневых глазах Голохвастова. Однако Долгорукий не хотел верить слухам об измене.
Вошел черный от копоти лазутчик, ходивший в стан поляков, с хорошей вестью: главную литовскую пушку «трещеру», садившую многопудовыми ядрами по крепости и причинявшую много бед, вчера меткою стрельбою настенных орудий удалось разбить.
Через два дня пробили лаз и первой же ночью порядочно покололи сапежинцев в ближних окопах, сожгли две деревни, где они расположились. Шляхтичи – кто жарился в огне, кто в исподнем вырвался из объятых пламенем хат.
Пан Будзило, приехавший из Тушина в стан Сапеги в это утро, посоветовал:
– Вернее всего, чем их можно одолеть без потерь, – это голодным измором. Панове, разве вы не видите, как мало припасов у монастырских? Как вы о сем не подумали! Никого не выпускать из крепости. Долго они там не усидят. Уморим голодом. За зиму передохнут.
Сапега приказал:
– Забрать весь скот и все припасы в округе. Жечь окрестные жилища и леса – оставим им пепел да смрад!
– Будем уповать на то, что перегрызутся они там с голоду, – сказал старый иезуит, находившийся при Сапеге. – Задушим их ихними же руками.
– К Рождеству сдадутся, – сказал с уверенностью Лисовский, но иезуит покачал головой:
– Ты их плохо знаешь! Это такое живучее племя!
…Не ошибался воевода Долгорукий – нюхом почуял измену. Грызня меж воеводами усиливалась, ничего не мог сделать Иосаф, грозивший именем святого Сергия у его праха великими карами.
– Вы пошто не боитеся греха и суда Господнего пред святым алтарем? – кричал он воеводам исступленно. – На вас ляжет такая вина, что ввек не смыть позору!
– Я не об себе, отче, хлопочу, – оправдывался Долгорукий, – но откуда шляхта знает, что у нас деется? Откуда гетманы имеют доводы[46]46
Доводы – доносы.
[Закрыть]? Вчера поймали их лазутчика, когда, он выходил от казначея Девочкина, и за казначея заступился Голохвастов. Тут все покрыто мраком… Не открыли б ночью Красные вороты!
– Да я голову срублю всякому, кто похилится на измену! – заявил Иосафу Голохвастов. Воевода, видно, не хитрил и к шляхтичам не прямил, но не терпел делить с кем-то власть; на том и шли стычки.
…Авраамий Палицын, келарь (ведал припасами Троицкого монастыря), в это время находился в Москве – жил при Троицком подворье, в Богоявленском монастыре. В середине зимы до него дошли страшные слухи об открывшейся в Троице измене, а также о грызне между воеводами, ратными людьми и монахами. Ни одна посланная в Москву грамота воеводы Долгорукого, где он писал: «Пожалуй, Авраамий Иванович, извести государю тайно, что здесь, в осаде, ссору делает большую Алексей Голохвастов, и про него велел бы сыскать, и велел бы его к Москве взять», – не дошла. Но слух, однако, дошел – и про распрю Долгорукого с Голохвастовым, и про измену казначея Иосифа Девочкина, и про грызню ратников с монахами.
Палицын, не раздумывая, отправился во дворец к Шуйскому. По Кремлю серыми дерюгами гуляла вьюга, в мутных просветах едва проглядывали колокольни, меж домами кружил колючий ветер. Дворцовая стража, рынды и стрельцы, как каменные столбы, густо стояли около входа. Скорбно взглянул Авраамий Иванович на золоченую лестницу и двери терема, – не было тут ныне ни власти, ни славы! На лестнице келарю встретился патриарх. Гермоген скорбно покачивал головою, поравнявшись, выговорил:
– Худо… Худо. Видит Бог – катимся во ад.
– Надо бы худее, да некуда. – Палицын низко поклонился и вошел в золотую палату.
В двух высоких печах жарко гудели сухие сосновые поленья; в слюдяные окошки цедился свет мглистого, мутного дня; Шуйский сидел за столом, пригнув тяжелую голову, и слушал своего духовника. Духовник замолчал, возведя на келаря глаза, и, как только Шуйский махнул ему рукой, тихо удалился.
– Государь, я должен ехать в Троицу. Там распря и обиженье велико, а может быть, и измена.
– В Троицкий не въедешь: тебя схватят шляхтичи. Великая беда повисла над Московией; я не в силах помочь монастырю, – промолвил царь и спросил: – Ты ведаешь, какие поднялись на хлеб цены: четверть ржи – семь рублей! Распорядись, чтобы из монастырских житниц стали продавать жито.
– Опустошим житницы, государь! – возразил Палицын.
– Зато спасем Москву!
– Теперь вся надежа на Михайлу Скопина, – в глубокой тишине проговорил Авраамий Иванович. – И на Господа Бога.
Шуйский заплакал.
XVIIВ столовой палате Гагариных голова к голове сидели заговорщики: рязанец Григорий Сумбулов, сам хозяин – крепенький, как репа, князь Роман, Тимофей Грязной, да вдоль стены ходил молчаливой тенью, будто посторонний, князь Василий Васильевич Голицын.
– Убить – и на том конец! – Грязной пристукнул кулаком по столу.
– Как не выйдет – назад не хилиться. – Князь Роман утер багровое, полнокровное лицо. – Рябого дале нельзя оставлять на троне. От него все беды и пагубы.
Сумбулов обернулся к Голицыну:
– Веди, князь, бояр на Красную площадь!
– Навряд они пойдут, вы уж без меня… А душою я с вами. – И князь Василий Васильевич предусмотрительно покинул дом Романа Гагарина.
Напрасно заговорщики кидались от дома к дому – не только знатные, но и середние бояре не отозвались на их призыв, за которым не было видно еще общего желания Москвы. Григорий Сумбулов схватился за голову, прошептал:
– Пресвятая Матерь, не погуби! Что ж будет-то?..
Зазвонили в набат. Народ повалил на Красную площадь.
Но попытка поднять бояр снова оказалась тщетной: никто из бояр на Красную площадь не вышел, кроме князя Василия Голицына, который сам метил на престол.
Заговорщики, собранные по-походному – при саблях, мечах и пистолях, не медля ни минуты, устремились в Успенский за патриархом. Гермоген служил заутреню. Величаво раздавались, отдаваясь в высоком куполе, его молитвенные слова. Паства, увидев разгоряченные лица заговорщиков, стала жаться по углам.
Сумбулов резко, непочтительно сказал патриарху:
– Иди, владыко, на Лобное место!
Гермоген не ответил.
Тимофей Грязной и двое каких-то дворянских детей, ухватив патриарха под мышки, поволокли его вон, в дверях с ног до головы старца окатили песком и птичьим пометом.
Патриарха потащили к Лобному… Там, надсаживая глотку, в безмолвную толпу уже кидал распаленные речи Грязной:
– Шуйский тайно убивает и в воду сажает нашу братию! Убитых и утопленных пропало уже две тысячи. Долой Шуйского – мы не сажали его на трон! Сам же, оборотень, порушил свою подкрестную запись!
– Отвечай: в какое время и кого казнил Шуйский? – посунулся к нему патриарх Гермоген.
Сумбулов процедил сквозь зубы:
– Увидишь, как их бросят в проруби. Читай, Роман, нашу грамоту.
Роман Гагарин, боязливо подавшись на ступени Лобного, развернул столбец, не шибко уверенно начал читать:
– «Князя Василия Шуйского одною Москвою выбрали, а иные города того не ведают, и князь Шуйский не люб нам на царстве…»
Гермоген не дослушал яростно стукнув в наледь посохом:
– Царь Василий Иванович избран Богом и православными христианами.
Заговорщики бросились во дворец.
Василий Иванович бесстрашно встретил их у дверей; с яростью, какой никогда за ним не знали, крикнул:
– Клятвопреступники! Если хотите убить меня – убейте, но свести меня с законного престола вы не можете. Такое ли ныне время – заниматься крамолами? Или вы продались тушинскому вору и шляхте?
Ощетинясь мечами и саблями, заговорщики метнулись вон из Кремля; к ночи они уже достигли тушинского лагеря. Князь Василий Васильевич Голицын, спустив собак и выставив охрану, заперся на своем подворье, но его не тронули.
XVIIIТроице-Сергиев монастырь всю зиму просидел в жестокой осаде. Тяжелый раздор, начавшийся еще с осени, когда обороняющиеся отбивались из последних сил, меж двумя воеводами – Долгоруким и Голохвастовым, усилился к концу зимы, и тогда же, с середины ноября, на защитников крепости, как поветрие, напал мор – прикинулась цинга.
– Бога прогневили. Горе нам! – заговорили осажденные.
Люди страдали, гнили заживо, выпадали зубы, пухли животы и ноги; Иосаф, почернелый, исхудалый до того, что ряса держалась на нем, как на рогатине, говорил на молитвах:
– Господи, спаси и помилуй рабов твоих, сами себе накликавших велику беду. То нам послано за прегрешения наши, за волчью грызню. – Исступленно просил с амвона: – Господи, за шишиморство и изменничество покарай всякого!
– Убить изменника Девочкина! – Такой клич понесся по монастырю…
Скрипели телеги, набитые мертвецами, хоронить покойников было негде, трупы их жгли, – в чадном, тошнотворном смраде тонули купола и колокольни обители…
Но не попустил Господь – смилостивился над терпящими великую нужду защитниками! Пономарь Иринарх, истинный христианин, с вечера много больше прежнего молился – в храме на вечерне и перед тем, как в своей крохотной келье ложился спать; он просил Пречистую, Преславную Богородицу умолить Господа, оказать пособление страждущим, гибнущим от мора защитникам Сергиевой обители. Иринарх был светел лицом и благочестив в помыслах, какие бы ни выпадали трудности. За радение к службе его любил архимандрит Иосаф и всегда ставил в пример другим, как несущего в душе своей озаренную Богом добродетель. Пономарь никому никогда не перечил, ел самую скудную пищу, а теперь, когда истощились запасы монастыря, питался тем, что пошлет Господь; в его келье было много сушеных кореньев и трав, которые вместе с кружкой кипятка и сухарем составляли всю его пищу. Но, несмотря на столь скудную еду, Иринарх не чувствовал упадка сил и никому не жаловался на телесную слабость.
– Слабость – не от еды, а от грехов наших, – говорил он, если кто-то жаловался на недомогание из-за нехватки пищи. – Об душе забыли, стало быть, и о Боге.
Иринарх всюду, где бы ни появлялся, вносил дух крепости и лада, смиряя одним своим сердечным взглядом враждующих. Он в числе немногих монастырских старцев, когда стали обвинять казначея Иосифа Девочкина в измене, в чем много преуспел монах Гурий Шишкин, заявил о его невиновности и сказал, что навет идет от корысти Гурия, жаждущего занять место казначея.
Ночью Иринарху приснился вещий сон: ему явился чудотворец Никон. Святой великий старец сказал ему: «Повеждь болящим людям: се падет снег во сию нощь, и хотящим исцеление получити да трутся тем новопадшим снегом. Рцы же всем людям, еко Никон сказал се».
– Падет снег и возлечит, – сказал Иринарх наутро всем болящим, уже не чаявшим стать на ноги.
Снег, чистый, как лебяжий пух, верно, пал к концу ночи.
– Тритеся им, братие, то дар Господний, – говорил Иринарх. – То слово от чудотворца Никона.
«И тем снегом тершиеся, и от тех мнози здравие получища». И было такое чудо: цинговый мор враз спал, выздоровели, повеселели люди.
Но не меньше мора губил защитников лавры раздор, нажитый в глухие времена татарского ига…
Старцы роптали:
– Видать, крепко мы прогневили Господа!
За зиму грызня усилилась до того, что боялись ножевых схваток. Архимандрит Иосаф пригрозил воеводам карой Господней.
Донесения, посланные Долгоруким Палицыну в Москву, не дошли, и тщетно воевода ждал присылки царем подкрепления, которое прикончило бы вражду в осажденном монастыре и отозвало бы с воеводства Голохвастова.
Дьякон левого клироса Гурий Шишкин как-то пополудни поскребся к главному воеводе. Намаявшись на крепостной стене – за день отбили два приступа, Долгорукий прямо в настылых доспехах испил чарку, заедая черным хлебом с луком.
– В монастыре измена, княже!
– Кто? – Долгорукий, отпихнув блюдо с хлебом, ухватил за грудки дьякона – у того треснула под мышками ряса и выпучились глаза.
– Казначей Иосиф Девочкин продался Сапеге! А Алешка Голохвастов, как ты знаешь, горою прямит за него. Еще два сына боярских, переяславцы Петруха Ошушков и Степанко Лешуков, выдали ляхам, как из верхнева пруда выпустить всю воду.
– Сей же час Девочкина на дыбу!
Долгорукий опрокинул еще чарку, прицепил саблю и, бренча ножнами по истертым ступеням, спустился в каменную утробу монастырского погреба. Туда только что за волосья стянули казначея Иосифа Девочкина, повалили на выпреметную скамью[47]47
Выпреметная (выпрямная) скамья – место пыток.
[Закрыть], надев хомут, вздернули казначея на дыбу – у того затрещали кости, его стали бить раскаленным прутом по ребрам, и Девочкин тупо и дико завыл.
– Отвечай, собака: посылал Оську Селявина к Сапеге? С кем переправляешь грамоты? – Долгорукий впился взглядом в вылезающие из орбит кровавые зенки казначея. – Не одного Селявина. Еще четверых посылал к шляхтичам. В сговоре с Голохвастовым? Ну? Переломайте ему ребра!
Пыточную забила смрадная вонь, – и тогда Девочкин выдохнул из жутко раззявленного рта, не вынес пытки, должно, оговорив себя:
– Каюся… в измене… посылал Оську. Голохвастов со мною в сговоре.
Девочкин заплакал, моля о сострадании, но пытальщики опять безжалостно раскаленными щипцами ухватили его за ребра.
– Ну! Не то четвертуем!
– Как вы завтра учините вылазку, Голохвастов хочет вороты открыть шляхтичам, – захрипел Девочкин.
Правду ли он, истерзанный, говорил? То было известно лишь Богу…
Поднявшись из пыточного погреба, Долгорукий грудь в грудь сошелся в архимандритом Иосафом. Его большое, тяжелое лицо было темно и устрашающе, клокастые брови Иосафа полезли на лоб, выговорил с придыхом:
– Ты что ж чинишь, воевода? Распял на дыбе казначея монастыря, монаха, день и ночь молящегося Творцу?! Слыхано ли подобное?! Да как ты посмел в моей обители учинить это?!
– Отец Иосаф, Девочкин – изменник, и он умрет. Он только что сознался. Не потакай измене!
– На Девочкине нету вины, – тихо молвил стоявший поодаль Иринарх.
– Знай свое место, пономарь! – цыкнул на него воевода.
– Тут, княже, дело темно… изменник ли он? Или кем-то заложен как изменник? – сказал Иосаф.
По кельям, как веретенья, копилась тяжелая злоба, готовая вырваться наружу. По монастырю шел тяжелый ропот, уныло тащились, чтобы лезть на стены, монахи, иные ругались:
– Креста на них, видно, нету! Нашли время смуту наводить.
Старцы-монахи увещевали молодых ратников:
– Пошто Бога гневите, окаянные? Ай захотелось, чтоб в Сергиевом доме – в храме Пречистой Богородицы – распоряжалась латынь?! На нас Россия глядит. Клянитесь пред мощами святого Сергия: биться с супостатами за обитель до последнего вздоха – и пускай осеняет вас крестная сила Господа!
Темной ноябрьской ночью над прахом святого Сергия стояли коленопреклоненные воеводы – Иосаф давал им благословение на ратный подвиг, совал в губы тяжелый золотой крест, свою сухую руку, напутствовал:
– Бог с вами, идите на окаянных!
Задумали дерзкую вылазку в стан Сапеги. В крепости ударили в осадный колокол.
– Святой Сергий с нами, вперед, молодцы! – прокричал Долгорукий, пронзив мечом кинувшегося на него шляхтича.
Ударив с трех сторон, защитники крепости погнали поляков к мельнице, те стадом кинулись вниз, но их кололи и рубили, сшибли в реку Кончуру, затянутую тонким панцирем льда. В кровавом месиве барахтались тела… Тщетно пытался выправить дело неистовый Ян Сапега, из теплой землянки шляхтич выскочил в одном сапоге, крутился на коне около пушек:
– Бей по рясникам, гоните их в низины. Труби сбор!
Но из монастыря на помощь подоспело подкрепление, ударили по польскому наряду, переколов пушкарей.
Гетман Сапега, сорвав голос, уходил из деревни Красной. Все туры оказались в руках вышедших из крепости. Долгорукий подъехал к отбитым пушкам, их взяли восемь. Казак тащил несколько польских знамен.
– Все оружие взять с собой! – приказал воевода. – Всем уходить за стены. Да поживее!
XIX…Архимандрит старец Иосаф глубокими ночами простаивал на молитве, согбенная тень его висла на стене, колебался от сквозняка огонь свечки.
Около стены сидела, глядя потухшим взором на лампаду, схимница мать Уфимия. Она уже приготовилась к великому своему часу. Рядом с Уфимией копошилась бледненькая, в чем только держался дух, инокиня Ольга, дщерь Годунова Ксения, так много перестрадавшая, что уже не чаяла жизни. Как дивный давний сон вспоминала Ксения ту короткую счастливую пору, когда она, помолвленная с датским принцем, была полна любовью и к нему, и ко всему белу свету… Но счастье ее оказалось короче аршина, все оборвалось со смертью принца. Измученная хворью, лишениями и страхами, глядела она широко распахнутыми глазами в темный потолок кельи, прося у Бога одного – своей смерти. На что ей было надеяться? Чего ждать от жизни? И твердила, как заклинание: «Знать, я прогневала Господа!»
– Надоть заступницу Пречистую вынесть на стену, – сказала одна из старых монахинь, обращая свою речь к Уфимии, пользовавшейся общим уважением.
– Вчера после вечерни отцу архимандриту Иосафу было чудесное видение, – сказала Уфимия. – Когда, намаясь, старец забылся в пресвятом Троицком храме, ему явился чудотворец преподобный Сергий, стояща против чудотворного образа святыя живоначальныя Троица. Святой со скорбными слезами молился. Архимандриту же он глаголил: «Бдите и молитеся, да не впадите в напасть».
– То, видно, добрый знак, – сказала согбенная монахиня.
В двери влез обвешанный оружием ратник, волоча за плечи раненого, оставляя кровавый след. Бедняга громко стонал. Следом двое монахов на дерюге внесли другого: он был без памяти и, должно быть, кончался.
– Станови живо воду в печь! – распорядилась монахиня. – Давай сюды чистую холстинку. Помогите мне их раздеть.
Раненых обмыли, обвязали пропитанными настоями трав холстинками, поместили у печи.
Вошла старая монахиня, она едва держалась на ногах, простуженным голосом поведала, что на стенах отбиваются из последних сил: шляхтичи могут вот-вот ворваться в монастырь.
– Пойти вызнать, чего там деется, – сказала мать Прасковия, поманив рукою старицу Ольгу, которую она всегда обадривала и подсобляла ей, чем могла. Та с трудом поднялась и, качаясь от слабости, вышла наружу. Стрельба стихла, со стен спускали раненых, туда поднимали ядра и мешки с порохом. В поварне, куда зашли монахини, было дымно, трещали в огромной печи дрова, кипели котлы – семеро монахов и две старицы готовили для выноса на стену посудины с едой.
– Что ж, кончили? – спросил кривой монах, заглянувши в поварню.
– Несите, – сказал худой монах. – Налей серебряной Сергиевой воды, – распорядился он, кивнув другому монаху, – обмывайте ею раны. Полегшает.
Старица Ольга во все глаза глядела на монахов и на ратников, и помимо воли текли слезы. Она оплакивала раненых и убитых.
Тот же дух неустанной, горячей работы царил и на хлебне. Голые по пояс монастырские служки вдвигали в печи лопаты с тестом и выдвигали оттуда звенящие ковриги, которые, сбрызнув холодной водою, тут же совали в мешки, завязывали мохры, а молчаливые рослые монахи тащили их на телеги. Возле часовни протоиерей и стрелецкий сотенный, командовавший ратниками, оборонявшими северную стену, бешено ругались: оба, как петухи, подскакивали друг к другу, сотенный хватался за саблю.
– Вы какой едою нас кормите, хитрые длиннорясники?
– Мы едим то ж, что и вы! – кричал протоиерей.
– Знаем! Ваш архимандрит с братией не то трескают!
– Окстися, дурной! Мы с Филиппова заговенья сидим на воде да сухарях!
Мать Прасковья стала меж ними:
– Устыдитесь! Побойтесь Бога!
Все замолчали, глядя на скрипевшую подводу, – то везли снятых со стены убитых. Сотенный что-то проворчал в свои густые усы и пошел.
– Отчего ругань, мать Прасковия? – спросила Ольга, сотрясаясь от мелкой дрожи, и упала на колени.
– Встань, деточка, встань, золотце. Дал Бог день – дает и крепость. Встань, золотце мое, пойдем в алтарь, свечечку Господу поставим. Он, милосердный, услышит твою молитву. – Она помогла девушке подняться.
Та, благодарная за участие к ее горю, приникла к ее руке…
