Текст книги "На распутье"
Автор книги: Леонид Корнюшин
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 29 страниц)
Патриарх вошел в палату к Шуйскому. Мария Буйносова-Ростовская, находившаяся тут же в палате, сильно напуганная, посетовала Гермогену:
– Твои грамоты, владыко, посланы впустую.
– Тут дело не женское, – приструнил ее патриарх.
Буйносова-Ростовская дрожащим от страха голосом проговорила:
– Не седне-завтра воры ворвутся в Кремль. Они сильничают боярских и княжеских жен.
– Все погрязли во блуде. Всех предам анафеме! Ни в ком нету благочестия.
– Я-то чем виноватая?
– Мария, выйди, нам с владыкой говорить надо, – сказал мягко Шуйский.
Гермоген орлиным, суровым, чуть скошенным глазом следил за ним.
– Подчинился бабьим прихотям! Искусил, видно, бес тебя, государь. Как можно было решиться на этакую богопротивную мерзость – обрить бороду?! Тебе это дорого станет! В государстве было от древности, по-крепкому, старозаветному, а ты сам, великий князь и царь Московский, оказался во блуде. Греховная тьма одолела!
– Погоди, владыко, теперь не время, – слабо возразил Шуйский, – хотя укор твой справедлив.
– Дела худы, – тяжело вздохнул патриарх, – города откладываются под самозванца. Ржев, Зубцов, Погорелое Городище, Старица поддались ворам. Под ним же – Медынь, Руза, Верея, Серпейск, Звенигород. Моя вторая грамота положение не выправила. Города устрашаются грабежами и убийствами. Многие держатся шатко. Известно, что богоотступники, разбойники, и злые душегубцы, и сквернители приходили ко граду Твери.
– Святой отец, мне не по силам… – выговорил в тишине Шуйский.
– Неси крест зело достойно. Не гневи Господа, – тихо, но строго ответил патриарх. – За что погибло в мятеже смуты семя Годуново?
– За казни, за истребление родов, за Димитрия! И поделом! – поднял глаза на патриарха Шуйский.
– Но коли так, зачем ты повелел из Варсонофьевского монастыря переносить мощи Бориса. А сам, обнажив голову, шел за его гробом!
– Но гробы, святой отец, сраму не имут.
– Сраму имут живущие, то правда, – кивнул Гермоген, – но люди рассудили, что на тебе та же вина, что и на Годунове. Ты заявлял, что будешь править землей не один, но в согласии с боярством и земством. И если бы ты исполнил то, что обещал, не было бы сейчас того, что есть. Не было бы нового вора и новой смуты. Но ты избрал путь Годунова. Ты на другой же день возвел гонения на врагов своих, переступив христианскую заповедь. И Господь удалился от тебя, ты остался один… Я буду стоять за тебя, и да поможет Господь уберечь Россию от подлых вер, от иудейства, от инородцев!
– Я надеюсь на племянника Михайлу! – сказал, крестясь, Шуйский.
– Темно… и скудно… – Гермоген, не договорив, осенив крестом царя, удалился из палаты.
Было и правда зело скудно и темно. Цена за четверть хлеба возвысилась до неслыханной величины – до девяти рублей! Теперь рожь правительство Шуйского продавало за сто денег за четверть, овес – за пятьдесят, ячмень – за восемьдесят. Цены перекрыли цены в лютый голод при Борисе{19}. Все катилось в пропасть, и, как выбраться оттуда, никто не ведал…
Боярская крамола не давала Шуйскому как следует оглядеться… А надо было поправить отношения с германским императором и с датским, с английскими королями. На совет ближних бояр – заключать союз со шведским королем Карлом IX, дабы обезопасить страну от коварного Сигизмунда, – Шуйский говорил:
– Бог даст – обойдется без войны с поляками. Станем нюхаться с Карлусом – войны с Сигизмундом не миновать.
И на Москве говорили: «Царь Василий с умом, кабы не лгал».
Знал Василий – тайные недруги его плетут против него заговоры. Утром, когда он шел к обедне, с Красной площади донесся гул. Шуйский послал узнать: что происходит? Дьяк воротился – чернь действительно кинулась грабить дома знатных бояр и иноземцев, помеченные по его-де царскому указу мелом. Шуйский, багровый, подступил к окружавшим его думным людям.
– Вижу ваш умысел: ежели я вам не угоден – я оставляю престол. Будьте спокойны – противиться не буду. – Шуйский отдал свой царский посох, снял шапку и продолжал: – Ищите себе другого царя! – По рябым, рыхлым щекам его потекли слезы; сейчас он ими оборонялся и чуть было не просчитался. Опять его слуха коснулось:
– Нешто царь? Баба рябая…
Шуйский будто получил удар в грудь и испугался, как бы его выходку не приняли всерьез. Он опять взял посох, надел шапку и властно повел глазами:
– Кормлю вас, дармоеды, пою, а чем платите? Если вы меня признаете царем, то я требую казни виновным!
В этот миг он стоял державным царем, и властность его заставила многих затрепетать.
– Мы, государь, целовали крест повиноваться тебе и не изменим, наказывай виновных как знаешь.
– Гибель крамольникам! – наддали сзади.
– Передайте мой указ, – изрек Шуйский. – Всем разойтись. Схватить зачинщиков!
И тогда в соборе кто-то с восхищением сказал:
– Разве ж не царь!
– Хорош царь: в часец двумя ликами обернулся.
XIXДела складывались худей худого. Лицо Болотникова окаменело. Битва под Котлами сломала главный хребет его войску – тут он не обманывался. Прислушиваясь к стихающему гулу пушек, Иван спросил атамана Белобородько:
– Какие наши потери?
– Видать – тыщ десять.
– Вместе с убитыми?
– Может, и боле того.
– Яснее ясного, что битву мы проиграли.
Весь в ошметках грязи, с черным, земляного цвета лицом, Болотников яростно выговорил:
– Ну, из острога оне нас не выбьют!
«Пленных воров бить и топить!» – кровавый клич этот, брошенный Шуйским, исполняли старательно. Выискивали, кто где прятался, тянули на площади; пленных, поставив рядами, до смерти забивали палками, иных кололи пиками, «аки свиней закалающе», иных живьем топили, сажали на колья. Текла кровушка… Не было видно неба от туч воронья – сытный им был ныне на Руси прокорм! Река Яуза пухла от трупов, изъеденных рыбами и раками, кругом столицы разносилось зловоние.
«Тех в Новегороде в Волхов потопили, бьючи палицами». Воронье слеталось на тела; в кровавом ореоле висло во мгле солнце.
…На четвертый день раскаленными ядрами воеводам удалось зажечь острог, вскинулся великий пожарище, и Болотников, сильно опасаясь, велел выводить войско на Серпуховскую дорогу. Другие сутки бесилась вьюга, немало людей оставили коченеть в сугробах. В Серпухове до смерти перепуганные людишки взроптали: шутка ли прокормить такую прорву! Хоть бы самим не подохнуть. Попы залезли на колокольни: поближе к Богу – подальше от греха.
Болотников пытался вразумить горожан:
– Хочете благодати Шуйского? Так он вас обдерет до костей со своими боярами! Али не знаете, какие нонче цены на хлеб? Скоро всех переморит гладом – помяните мое слово.
От мира выступил купец, мужик рыже-ржавый, с бороденкой клином, в сапогах, нещадно скрипевших, и затряс круглыми щеками:
– Не токмо твое войско прокормить, но смогем ли сами выжить? У нас хлебушка – кот наплакал. Были ваши на постое… все как метлою вымели. Так что не обессудь… Как бы не подохнуть самим!
Болотников, играя плетью, мрачно глядел в сторону, то ли веря, то ли не веря ему.
Другой купец, приземистый, в бараньем полушубке нараспашку, колюче уставился на предводителя.
– Прокормить таку ораву нам невмочь. Идите себе своей дорогой. Игнат верно баил: не околеть бы самим…
– Больно разговорчив! – Болотников нехорошо оскалился от злости. – Хотите хлебец воеводам Шуйского сберечь? Не пришлось бы вам, купчишки, горько рыдать! А ну я вам, хитрым, не поверю? Тады – на виселицу!
– Мы тебе рекли правду, – сказал безбоязненно староста, носатый и рябой, с малиновой серьгой в левом ухе. – Припасов мы не имаем, воры пообрали, пообчистили.
– Не мои ли воры? – прищурился Болотников.
– Не говорю, што твои, я говорю – што воры, – увернулся староста.
Не тратя времени, Болотников двинулся к Калуге. Во вьюжной мути выли волки. От самозванца по-прежнему не было ни слуху ни духу. Гонец, посланный к нему из Коломенского, не воротился. Ивашка невольно щупал рубцы – был весь ими исполосован, – скалился, блестел темно-шафрановыми зрачками: «Отыграюся ишо, сволочи, Бог-то даст!» В Коломне ему стало известно, что Шаховской с «царевичем Петром» и с большим отрядом запорожцев двигается к Туле. Белобородько кисло морщился и плевался, говоря об этом «царевиче Петре»:
– Паскудный мужик. Дочку князя Бахтеярова три ночи драл так, что та едва жива осталась.
На другой день в болотниковском стане получили хорошее известие: из Тулы на помощь вышел Телятевский; еще через день – вовсе радостное: под Пчельней он разгромил головной отряд Мстиславского, ведшего царские войска.
…Поражение при Пчельне для Мстиславского обернулось большой бедою: пятнадцать тысяч ратников перекинулись к Болотникову.
– Уходим от Калуги. Все против Шуйского. – Мелкое лицо Мстиславского заострилось от страха.
Князь Андрей Голицын, только что приехавший на подмогу к войску, с нескрываемым презрением глядел на слабовольного воеводу: «В соболях, да дурен как пень!»
За Болотниковым гнался, добывая себе славу, сияющий в золоте и парче царский брат Дмитрий Шуйский. Осадив Калугу в последних числах декабря, на военном совете сей воевода сказал:
– Из-под Москвы Ивашка унес ноги. А мы его прихлопнем, как муху. Отселя ног не унесет, потому что сюда пришел я! Известно: не дожив до бела дня, не говори, что увидел свет.
Подошедшая на помощь повстанцам из разных городов рать и остервенелые оставшиеся казаки в ожесточенном бою положили на поле четырнадцать тысяч войска Дмитрия Шуйского. Сам воевода, бросив даже кошель с деньгами, в одном сапоге едва ушел оврагом от погони.
На помощь побитому Дмитрию Шуйскому был спешно отправлен его брат Иван. Этот оказался не лучше Дмитрия, ибо, кроме баб и гульбы, в голове молодого воеводы ничего не сидело. Отправляясь к Калуге, Иван сказал брату-царю:
– Привезу тебе галерную шкуру в клетке либо евонную голову.
Вместе с Иваном Шуйским под Калугу двинулись три полка.
Тогда же на Калугу выступили по указу царя Василия воеводы Михайло Скопин, Мстиславский и Татев.
Перед походом молодой Скопин виделся с Шуйским с глазу на глаз; он сказал ему:
– Ныне бесславная война, государь. Я иду убивать своих же братьев! Тут – не шведы, не литва и не гетманы!
– Не мучайся совестью, Михайло: все содеянное за меня тебе зачтется, – возразил Шуйский. – Иди и добудь мне победу над ворами! Они и есть враги государства.
– Не все там воры. Я иду на негодную войну, – упорно повторил Михайло, – говорю это, государь, пред Богом и тобою. Тут я ни тебе, ни себе славы не найду. Ты не любим народом, прости за правду, – вспомнив услышанное: «хотя бы нам черт, только бы не тот», замолчал воевода.
– И ты не со мною! – сказал с грустью Шуйский. – О Боже, за что?!
– Как же не с тобою? На лжи, государь, благоденствия не построишь. Но я готов к походу. – И воевода направился к порогу.
– Постой! Пошто ж ты сказал про ложь? – остановил его Шуйский.
Михайло Васильевич молчал.
– Где я, племянник, солгал?
– Я иду биться за тебя, – уклонился Скопин.
– Разве я неволю тебя?
– Государь, позволь мне уйти, – тихо попросил Михайло.
– Иди! Боже, ты видишь, как я люблю тебя!
Свежие войска царских воевод дела не поправили: Болотников прочно сидел в Калуге. На военном совете Скопин сказал:
– Завтра поутру всех окрестных мужиков выгоним на рубку дров. Нужно сготовить не менее ста возов. Уложим дрова на сани, а сани подгоним под самый ров. Как только ветер повернет на город – запалим подмет… кострище со стен и со всех башен, а их шестнадцать, живо перекинется на дома. Иначе, воеводы, нам детинца не взять – только людей погубим.
Мстиславский подумал с завистью: «Далеко шагаешь, Михайло, да и мы не глупее тебя».
Как только дозорные донесли Болотникову о подвозке по рвам возов с дровами, он сразу же разгадал замысел, велел позвать трех опытных казаков. Их привел Белобородько.
– Вот что, ребятки! – сказал Иван. – Воеводы хочут запалить детинец. Они подвезли сто возов с дровами – ждут ветру. Стало быть, мы их должны упредить. А посему даю вам сроку: за две ночи вырыть подкоп к середке подмета, заложить поболе пороху.
– Поспеем ли? – сказал Белобородько.
– Надо поспеть, покель ветер дует в нашу пользу.
На третью февральскую ночь тяжкий взрыв взметнул на воздух не только подмет, но и всю войсковую сбрую. Летописец писал:
«От лютости зелейные подняся земля и з дровы, и с людми, и с туры, и со щиты, и со всякими приступными хитростьми. И бысть беда велика, и много войска погибоша, и смеется все войско».
– Ловко! Саданули-то… Всю требуху подняли! – радовался на работу казаков Ивашка. – Ай молодцы, ай сукины дети! Чисто дело!
На рассвете Болотникову донесли, что царские воеводы с остатком войска панически отошли от Калуги. Иван приказал Юшке Беззубцеву и Долгорукому:
– Останетесь оберегать Калугу. Даю я вам, атаманы, всего две сотни, – сумейте, на случай чего, отбиться. Я ж со всей ратью покидаю детинец. Медлить нельзя.
XXТеперь следовало поспешно двигаться к Туле, чтоб соединиться с «царевичем Петром». В ночь вытянулись обозы, двинулись казацкие сотни и ратники-холопы. Туманилась оттепель. Бобыли огладывали сохи, в кухнях с прогнившими крышами дышали горны, мужики хлопали тяжелыми фартуками – ковали коней; нигде не слыхать было ни спевок, ни смеха. К двигавшемуся войску пристало пополненье – холопья в дерюжных портках, в лаптях и чунях[28]28
Чуни – зимние, теплые лапти.
[Закрыть], с топорами и дрекольем; иные, кто посмелее, подходили к Болотникову под благословенье: «Идем с тобою, отец. Ничего у нас нетути – одне портки». Тот отвечал: «С Богом, молодцы, с Богом!» Ночами из-под мостов вылезали люди с кистенями, с драными мордами, у костров заводили разговоры:
– Доберемся до Москвы – уж там погуляем! Пощупаем боярынь!
Войско, как квашня, взбухало разношерстным людом. Болотников оглядывал его то ли со страхом, то ли с радостью – сам не ведал, что так поднимет народ.
В тридцати верстах от Тулы, на берегу какой-то речки, он остановил коня; тут располагался скит, где обитали отшельники; сам не зная зачем, Болотников спустился по кривым ступеням в пещеру. Там сидел старик отшельник, седой, сгорбленный. Дрожал огонек свечки… Легкое сияние исходило от лица отшельника, во взоре его сквозила неземная чистота, отверженность от всего мирского; Болотникову сделалось страшно под его взглядом, словно что-то оборвалось в груди.
– Кормись земляным прахом, не ищи блаженства, не тщись корыстью стоять над людями. Тебя ждет мрак впереди, – замогильным голосом сказал старец. – Правду на крови не сыщешь. В тебе зло от сатаны. Зачем мутишь людей? Ведешь с запада бесовство?
– Я веду русских, старче, – слабо возразил Болотников.
– Оглянися – тогда узришь свой след: он помечен кровью. Мирская слава – обман, от обмана ты и погибнешь.
– И ты умрешь, старче.
– Мне смерть не страшна: я – с Богом, а ты – с бесом.
– Я ить тоже крещеный, старик.
– Так узри Его свет и уйди от мирской славы, спасайся!
Болотникову стало страшно. Ничего не вымолвив, он торопливо поднялся наверх.
На развилке дорог Серпуховской и Каширской Болотников остановил армию, чтобы дождаться посланного два дня назад к Москве лазутчика. Было промозгло, ветрено. Весна занялась теплая и дружная, и землица-матушка взбухла, налилась вдоволь соками, уже вымахала трава.
День и ночь войска занимали позиции на реке Восме. Воеводы Шуйского с основной силой грудились на южном берегу. Малая часть войска восставших – рязанцы Прокопия Ляпунова и Федора Булгакова – находилась на левобережье. Полдня удача улыбалась Болотникову. Тысяцкий Кологривов, легко раненный пикою в бедро, подъехал к атаману.
– Казаки перешли через Восму. Тыща семьсот сабель. Теперь они засели в буераке, вышибли оттедова рязанцев.
Болотников крякнул: дело ладилось.
– Слухай рассказанье наряду: дать огню по правому берегу, по коннице. Ишо такой нажим – и мы потопим в Восме самих воевод.
Конный погнал к наряду.
…Тем временем Прокопий Ляпунов и Федор Булгаков ловким маневром сумели вывести из-под удара свои сотни и обошли буерак, оставив казаков в своем тылу. Прокопий стоял в кустах, пропуская сотни к реке, торопя их:
– Живо на тот берег! Держать порох сухим! Дай Ивашке власть – согнет людишек в бараний рог. Галерник не за народную волю бьется, а за свой живот да за ляшско-жидовскую сволоту. Он им продал душу. Теперь-то я вижу, – сказал, едва разжав зубы.
Булгаков подтвердил:
– Похоже на то.
– А посему – галерник нам не друг, не брат. Такая же сатана, как и самозванец. Видно, они повиты одною веревкой. Переходим к Шуйскому.
– Мы ворам – не пособники, – снова кивнул Булгаков.
…Клонилось к худому, к измене – это Болотников почувствовал по бестолковой пальбе наряда. Он рысью двинулся к Восме. По полю бежали его воины, иные побросав пики и ружья, спутавшись, как бегущее стадо.
– Назад! Стоять, так вашу!.. – Иван вынул из ножен саблю. – Головы порублю. Назад!
– Воевода Телятевский перекинулся на сторону Шуйского, – донес в это время посыльный.
– Изменил, собака! – выкрикнул хрипло Иван. – Чуяло мое сердце. Скольких людей увел?
– Весь отряд – четыре тыщи.
Цвикавшие пули стригли ветки кустов. Повстанцы, охваченные паникой, бежали под гору, к ближнему лесу.
– Отходим на реку Воронку. Аничкин, уводи наряд туды. Заслони его своими сотнями, – приказал Иван, тронув коня.
Шуйский убоялся уводить все силы от Москвы, на военном совете сказал:
– К Туле идут Каширский да Рязанский полки. Михайло, ты из Серпухова туда же поведешь свои три полка. Обоим войскам соединиться в Павшино. Оттуда идти спешно на Тулу. Я же с остальными полками ухожу покуда к Москве. Да храни нас Бог!
XXIНа третий день сражения Болотников был окончательно побежден и медленно пятился на тылы своей потрепанной рати. Он дрался, не щадя живота, недаром же любил присказку: «Или пан, или пропал». Наступало то, чего он больше всего боялся: людей охватила паника.
Какой-то ратник, весь исколотый, умываясь кровью, дико закричал:
– То смерть наша, братушки! – и кинулся бежать.
Лаврентий Кологривов, Иван Заруцкий, Берсень и человек десять казаков отбивались саблями и прикладами ружей, оберегая Болотникова.
У въезда, около почернелого кабака, Болотникова встретил «царевич Петр» – Илейка.
«Ложный умышленный царевич Петрушка», как многие прозывали его, был холопом Григория Елагина. Жизнь «царевичу Петрушке», верней Илейке, Бог знает кто дал, ибо известно, что он являлся побочным сынком какого-то жителя Мурома Ивана Коровина. Илейка рано осиротел, оставшись прозябать совсем мальцом, но над ним сжалобился нижегородский купец Гроздильников. Взял его с таким условием: «Будешь сидеть в моей лавке, торговать яблоками и горшками, а покрадешь деньги – отдеру плетью и сгоню». Илейка, ленивый от роду, после трехлетнего пребывания у купца подался на Терек к казакам, пристроившись «в работу» – писцом у стрелецкого головы Григория Елагина. И тут высидел лишь зиму; судьба пихнула Илейку еще ниже – «в кормовые казаки для стряпни» на судне; работным казаком Илейка порядочно-таки поболтался и по матушке-Волге, и по Каме, и по Вятке, имел товары у всяких у торговых людей – холсты и кожи, продавал на татарском базаре. Худо-бедно, но прокорм все же был.
Два года ходил Илейка в военных казаках.
…Сидели как-то после рубки хвороста около костра. У казаков чесались руки – нет-нет да и хватались за сабли.
– Погано наше житье! Приспело, паны казаки, хорошо погулять. Хучь горилки добудем, – сказал какой-то казак, похожий на тощего селезня с лиловым острым носом.
– Верно! Надо, братове, пораскинуть умом да поразмыслить, – заметил старый казак с большой люлькой в руках, и все притихли, потому что этот человек ничего не говорил даром.
– Говори, Опанас!
– У покойного, светлой ему, бедняге, памяти, царя Феодора Иваныча был сын Петро…
– Мальчонка, был слух, тады, ишо в зыбке, помер.
– Мы коло той зыбки, братове казаки, не стояли, – продолжал Опанас, раскуривший наконец черную, как головешку, с длинным чубуком люльку. – То баили годуновские выродки. Стало быть, у нас могет быть свой толк… Мы, братове, промыслим Петра-царевича. – Старый казак Опанас повернулся вдруг к незаметно сидевшему на валежнике Илейке, смерив его прищуренным глазом с головы до пят. – Глядите, казаки: вот царевич Петр! Али, скажете, не схож?
– Морда корява, – засмеялся кто-то.
Но старый казак не обратил на это замечание никакого внимания; он смотрел на все с высоты своих лет и предприимчивого нрава.
Илейка порядочно-таки струхнул – у него даже затряслись острые коленки.
– Вы чего это, казаки? – спросил он, заикаясь.
– С этого дня, – сказал старый казак Опанас, – мы тебя нарекаем царевичем Петром, государя Феодора сыном. Как ты спасся-то, твоя забота: придумаешь. А нету ума – придумаем мы.
– Э, казаки! На плаху хочете сплавить! – уперся Илейка. – Так видит Бог – я на нее не хочу. Мне жизнь не наскучила. Я, будя вам известно, мало ишо пощупал баб. Ишь, чево выдумали: царевич Петр! Покорное благодаренье, господа старшины и казаки: мне охота жить, а уж хороша иль плоха плаха, то вы на такое счастье сыщите ково другова. Я тутоки умываю руки. Хорошо съежать с горы, да чижало грабтися на нее. Нет, энто вы, ваше панство, бросьте.
– Будешь с умом – так минуешь плаху, – выговорил старый казак. – Да здравствует, братове, царевич Петр! – гаркнул он во все горло. – Слава нашему государю!
«Вона куды повернулось… А чем я не царевич? Страху-то… Четвертуют… а мне пожить охота…» Но страшное семя тщеславия уже захватило его, великое счастье обуяло душу.
– Не знаю… братове… признаться, я сам думал, что казакам надо иметь свово царя… Хотя бы какого завалящего. Да не знаю, смогу ль? – забормотал Илейка, уставясь на старого казака.
– Поклянись, царевич Петр, что не бросишь на произвол судьбы казаков! – потребовал Опанас. – А бросишь – мы тебя определим на вечное блаженство, на гнилую осину. С казаками шутки плохи!
– Клянуся!
– Надо, братове, идти на море – славно почистим турецких мурз, благо что там судов с шелками да с драгоценностями видимо-невидимо, – заявил казак таких размеров, что его было не обхватить вдвоем. – Господь, я так думаю, панство-добродию, нам простит и не воздаст.
«Стали де казаки думать всем войском, чтобы итти на Кур-реку, на море, громить Турских людей на судах, а буде де и там добыча не будет, и им де было казаком Кизыльбашскому шах Абабасу служить».
– Нам на Каспий нет ходу, – предостерег уравновешенный казак, молча куривший трубку. – И коли выйдет на пиратстве заваруха, не след служить персидскому шаху, бо энто такая шлюха, что нам с им детей никак не крестить!
– Он гутарит верно, – поддержал его товарищ. – Нам надобно служить нашему государю, а не боярам, бо бояре – сволота жирная, наши исконные враги! Не знаю тольки, которому служить: либо Димитрию, либо энтому? – Казак царапнул глазом Илейку.
– Жечь и бить бояр – то должно быть для нашего казачества законом! – ввернул Илейка.
Молодой казак Митька, «астрахансково стрельца сын», губастый и длинноухий, подтвердил:
– Пущай гниды-бояре спытают, востры ли наши сабли!
Илейка вскоре обменялся грамотами с «царевичем Димитрием». «Царевич Димитрий» писал «царевичу Петру»:
«Если ты де сын Федора Иоанновича, то пожаловал бы в Москву, для продовольствия в дороге дано будет приказание: если же ты обманщик – то удались из пределов Русского государства».
Так заквасили еще одного царишку, бо казаки говорили: мы того, путивльского, не знаем, а этого знаем. Съехавшись с Шаховским и переговорив с ним, «царевич Петр» направился к князю Бахтеярову. Князь, сдвинув гневные брови, с презрительной насмешкой глядел на новоиспеченного «царевича».
– Ты пошто, княже, не даешь горилки моим запорожским казакам? Корму ихним коням тоже не дал ни меры. Ты со мною, Бахтеяров, не шути! – Илейка сапнул ноздрями, косясь в растворенную дверь на юную дочь Бахтеярова.
– Ты такой же вор, как и расстрига! – громыхнул Бахтеяров.
– Але ты не знаешь, что я учинил над воеводами Шуйского? – Глаза у Илейки побелели от злобы; Бахтеяров не успел раскрыть рта, рухнул замертво на пол, ухватясь за разрубленную Илейкиной саблей голову, лже-Петр кинулся к деве, та бросилась прочь – но поздно… Кончив дело, Илейка пригрозил:
– Вякнешь иде – голову отрублю. Прикуси, дура, язык!..
Вместе с Шаховским он заспешил к Туле.
…Болотников, не слезая с коня, ждал, когда «царевич Петр» первым поклонится ему. А тот, задирая короткие ноги и выпятив по-петушиному грудь, подошел к спешившемуся Болотникову.
– Давно тут? – спросил с неприязнью Болотников.
– Другой день. От Тулы, Иван, нам бечь не с руки. И Запорожье, и вся Украйна нам подсобят. А вор тебя обманул, ты зря на него понадеялся.
– Я дал клятву не вору, а Димитрию, – ответил резко Болотников, – и я въеду победителем в Москву! Где Шаховской?
– Вона, – указал Илейка на скачущего через мост всадника.
Шаховской, в латах и шлеме, осадил резко коня и, разминая тучное тело, слез с седла.
– Пойдем в корчму. Не худо бы перекусить, – сказал Болотников, – и промочить горло.
Там в углу сидели какие-то подмостовники, целая шайка, пили и жрали. Болотников, оглядев их, проговорил:
– Вот ишо нам пополненье.
– Мы, конешно, послужим – был бы пожив, – сказал один из них, с вытекшим глазом.
– Вам, сволочам, тольки пожив! – приструнил его Иван.
Чернявый, нерусского вида корчмарь, позеленевший от страха, принес жиденькую еду – тощую вяленую рыбу.
– А боле, ваше ясновельможное панство, ничего нету. Вот хоть лопнуть, если вру. Все съело войско – много тут проходило. Вот хоть лопнуть: ни на столецко нету! Только Бог свидетель и знает, что я и сам голоден как собака.
Шаховской ухватил его за рубаху.
– Проклятый жид! Повешу на заборе кверху ногами, ежели немедля не дашь вина и жареных колбас. Еще мало вам, псам, удалось пограбить Русь!
Угроза подействовала: корчмарь без промедления выставил и вино, и жареные колбасы, и севрюгу, – он все прикладывал руку к сердцу в знак того, что рад услужить, но Илейка пнул его под зад сапогом – корчмарь полетел в угол.
Болотников, опрокинув чарку, нюхая корку, с озабоченностью спросил Шаховского:
– Где Димитрий?
– Сам черт и тот не знает! – выругался Шаховской, налегая на колбасы. – Сколь я ни звал его ехать в Путивль – не подал даже знака. Одна надежда на… – Он посмотрел на Илейку, тот поднял плечи и выпятил грудь. – У него хоть есть охота царствовать. А у того, видно, нету.
Болотников поднялся:
– Пошлем в Польшу разведать: где он теперь? Об Тулу Шубник должон расколоть лоб. А ежели не осилим его – то нам конец, всех перебьют да перетопят, он нас не пощадит – пятиться, господа атаманы, некуды!
…Купырь считал себя великим грешником, хотя и повторял: «Под мостами, братушки, сидел, а ни в чьей крови не повинен». И то была правда. Тут же, в стане Болотникова, маяться и просить у Бога прощения за пущенную кровь никто не думал. Вчерашний разговор с самим Ивашкой, когда тот посмеялся над ним: «Нашел об чем, малый, горевать!» – заставил Елизара крепко задуматься. «Ах вы, сволочи, ишо называют себя спасителями народа!»
Купырь позвал к себе в чулан, где стоял берестяной короб с пожитками, своих – Гуню, Ипата и Зяблика.
– Вот что, ребяты, – сказал Елизар, люто сверкнув своим одиноким глазом, – нам с энтими головорезами не кумиться. Надо бежать этой ночью. Не то очутимся удавленными на оглоблях.
Зяблик согласно кивнул, вспомнив вчерашнее побоище.
– Кабы тольки вчера! – продолжал Купырь. – А что делает атаман с бабами, с боярскими женками и дочками! – И стукнул кулаком по столу.
– И мы, чай, не святые, но тут стая волчья, – подтвердил Гуня. – А куды подадимся? Под мосты?
– Простору много… Людишек с толстой мошной немало: деньги сами лезут в руки. Грешно, братове, их не брать. Честный вор – лучше кровопивцев. Мы люди вольные… Господь, я так думаю, нас простит.
– Должон, – кивнул, подумавши, Гуня.
В полночь они тихо покинули крепость…
