Текст книги "На распутье"
Автор книги: Леонид Корнюшин
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 29 страниц)
Самозванец в Тушине сидел как на пороховой бочке.
Король Сигизмунд III на все просьбы тушинского вора оказать пособление и поддержку отвечал молчанием, наученный авантюрой первого самозванца.
– Сяду в Кремле, я тебе припомню! – скрипел зубами царишка.
Самозванец и верные ему порядком струхнули, когда узнали об осаде королем Смоленска. Сигизмунд домогался московской короны, не признавал Димитрия, а следовательно, не уважал прав и видов поляков, помогавших царишке.
– Что он себе думает? Хочет лишить нас всех выгод?
Паны познатнее негодовали:
– Славу хочет отнять король. Мы тут в ранах и рубцах Россию добываем, а король с Жолкевским хотят все взять себе.
Самозванец нагнетал страсти, дабы не потерять поддержки шляхты:
– Я вам все, что обещал, – отдам, а хитрый король всего лишит.
Гетман Роман Рожинский, презирая царька, видел большую опасность в короле: лишиться плодов стольких усилий и заслуженного жалованья. Это после стольких-то трудов! Под Смоленск Сигизмунду гетманы составили военную конфедерацию и послали сказать Королю:
«Если сила и беззаконие готовы исхитить из наших рук достояние меча и геройства, то не признаем ни короля королем, ни отечества отечеством, ни братьев братьями».
Гетман Рожинский писал своему монарху:
«Скорее все мы, остальные, положим также свои головы, и враг Димитрия, кто бы он ни был, есть наш неприятель».
Тушинские конфедераты отправили под Смоленск к королю послов. После короткой аудиенции у короля их принял гетман Жолкевский в своей походной палатке. Чтоб унизить послов-конфедерантов, гетман сидел в деревянной кадке, прикрытой солдатским сукном, из-под которого садил ароматический пар: он мылся. Послами приехали пан Маховецкий с товарищами. На третий день их позвали снова в присутствие короля.
– Вы перешли допустимые границы. Кто не почитает государя, тот оскорбляет свое отечество. Вы должны были сами почтительно ждать послов его величества, а не являться сюда. Так и передайте остальным.
Послы короля прибыли в Тушино 17 декабря и проехали прямо к Рожинскому. Самозванец так и прилип к окошку, наблюдая сию подлейшую сцену. Марине он крикнул:
– Эти скоты не соизволили позвать меня! – Он, напялив шубу, ринулся было вон, но на крыльце стоял скаливший зубы звероподобного вида рыцарь с обнаженной саблею и прорычал сквозь усы:
– Не велено!
Рожинский на другой день – гетман был крепко пьян – на сетования самозванца отрубил: «А тебе что за дело! Они ко мне, а не к тебе приехали. Черт знает кто ты таков! Довольно мы служили тебе и проливали кровь, а награды не видели!»
– Гунство рассобачье! Але я вам не царь?! – Самозванец метался, как барс, по комнате, Марина хрустела пальцами, выкрикнула, будто захлебываясь:
– Они нас предали!
Ландскнехты поносили царька всякими непотребными словами: посулы рассчитаться с ними остались посулами, им было задолжено до семи миллионов рублей. У самозванца от этакой суммы поднимались волосы дыбом. Где он мог добыть такую уйму денег?!
Тушинский лагерь напоминал ярмарку: тут кишмя кишело наемное беспутное многоязычное рыцарство, казаки, многопоротые холопы и мужики, шпыни, воры, атаманы без Бога и черта в душе – была бы воля грабить да кутить, разные обиженные, забеглые, скитальцы, все они плохо слушались «царских» указов. Не только дворяне, столпы царские, но и последний вор ехидничал по поводу царька. С гетманом же Рожинским вор был на ножах.
– Собака! Посажу на кол! – бормотал самозванец, глядя в оконце тесной комнаты, куда его заперли после побега 27 декабря под стражу. С какой пышностью этот наглый гетманишка Рожинский ходил по табору!
Не радовал его и привезенный переяславцами в стан Филарет Романов, плененный в Ростове, – уж на него-то царишка крепко надеялся!
Но разговор с митрополитом Филаретом, нареченным здесь, в Тушине, патриархом, ни к чему не привел. Филарет долго молча стоял около стены и на выкрик царька: «Ты, владыко, должен держать мою сторону, а ты шушукаешься с Рожинским!» – ответил:
– Коль ты царь, то будь им.
– Ты видишь, твое святейшество, какую я оказал тебе честь: возвел в патриархи! А я не вижу, чтобы ты питал до моего царского величества благодарность.
– Кому ты служишь? – спросил его в упор Филарет.
– Але не видишь? России!
– Это тушинский-то стан служит России?
– Погоди, войду в Кремль – разделаюсь с Рожинским и другими панами.
Филарет, тяжело вздыхая, вышел наружу, плюнул с досады.
Ничего хорошего не посулил самозванцу и разговор с казацким атаманом Иваном Заруцким, – и тот был опутан по рукам и ногам шляхтой. Обнадежил лишь туманной недомолвкой:
– За моей саблей дело не станет. Не враждуй с гетманом.
– Ты что, атаман, ослеп? Не видишь, как он меня продал?
– Докажи, что ты – царь.
– Але я, по-твоему, не царь?
– Я зараз гутарю с тобой по-дружецки, а станешь мне дерзить… – Заруцкий цинично усмехнулся.
Опоры ни в ком не было. Вор метался в ярости по дворцу, бил посуду, ругался и пил. В подлой, низменной душе самозванца ничего не осталось, кроме жажды животных удовольствий.
На другую ночь самозванец заперся с паном Адамом Вишневецким. Старый слуга то и дело вносил водку. Вишневецкий только пил и крякал:
– Худо твое дело, государь. Худо!.. Города от тебя откладываются.
– Я ему зоб вырву! – Самозванец бил кулаком по столу. – Ты мне дай верных гусар. Я его выпотрошу. Всему виною – Рожинский!
– Войска дрянные, государь. Наемное гунство. Где взять гусар? Гусарам подавай злотые. А ваше величество сидит как последний нищий.
– Езжай к королю. Сговорись с Сигизмундом!
– Король ищет корону Московии сам. Ты что, не видишь, чего он хочет? Ему не один Смоленск, ему треба корона России.
В дверь яростно стукнули, и гетман крикнул:
– Отчиняй, царишка, не то дверь вышибу!
– Пошел прочь, Рожинский, не играй с огнем! – Самозванец, охваченный страхом, пытался сохранить спокойствие.
Дверь затрещала под чудовищной силой Рожинского и рухнула на пол. Багровый, разъяренный гетман, ворвавшись с длинной палкой, набросился на Вишневецкого, тот взвизгивал и попрыгивал, уклоняясь от ударов.
– Будешь знать, псюха, как плести заговор! Мало тебе, пес? На еще! – Палка переломилась, разъяренный Рожинский кинулся искать царишку, – тот, вмиг протрезвев, сумел-таки выскочить и спрятаться под клетью. – А ну, государь, выдь, – я тебя еще попотчую!
– Ты будешь, Рожинский, держать ответ перед королем! – кричал гетману в спину Вишневецкий.
– Пускай сперва меня достанет твой король.
После этого позора самозванец вовсе сник. На кого тут было опереться? «Собака, а не пан. Даже в баню не пущает! Погоди – отыграюсь!»
Вызванный к нему патриарх глядел весьма криво: умный и не без совести Филарет понимал, какую роль пришлось ему играть и в чьих руках он оказался.
– Что не весел, владыко? – спросил «государь», напустив на себя миролюбивый вид.
– Откуда веселье? Один разврат да попойка! Отселева и ползет зараза, тут одно сатанинство!
– А нешто от меня?
– Я тебе не помощник!
Приручить Филарета не удалось. Лев Плещеев, Захарий Ляпунов и Федька Хрипунов хотя и лезли из кожи вон, но глядели на самозванца криво.
Один только и был надежный и преданный слуга – шут Кошелев. Тот шептал, что покуда государь сидит в лагере Рожинского, то ждать ему нечего, может случиться еще худшее…
– Я уж и сани сготовил. Соломы подстелем, авось улизнем – останемся живы.
– Ладно. Запрягай. Кликни царицу.
Марина как на иголках сидела в своей светелке – не то государыня, не то пленница… Видя жалкую роль Димитрия, она, однако, не думала складывать рук. Марина писала королю: «Все отняла у меня судьба: остались только справедливость и право на престол московский, обеспеченное коронациею, утвержденное признанием меня истинною и законною царицею и укрепленное двойною присягою всех сословий и привинций Московского государства». Царица… Была безвестная панночка – мало ли таких дур поусохло по фамильным замкам! – а стала государыня царств Московского, Новгородского, Псковского, и Белыя, и Малыя… Одно угнетало: тушинский царишка не походил на Димитрия, тот сладкие и милые речи говорил, внимал любой ее прихоти. Так пускай же знает, что не нуждается она в нем, ибо сама коронованная – с такой мыслью она и вошла этой ночью к самозванцу.
– Я покидаю Тушино, а ты, дура, молчи! – Самозванец стоял в казацком кебеняке, был злобен и не глядел на нее.
– Куда же ты бежишь? – Марина, как ни сдерживала себя, всхлипнула от злости.
– Услышишь… чай.
– А что будет со мною? – вырвалось хрипло, со стоном.
– Что хошь! Не лезь. Не до тебя тут…
– Я коронована в Успенском соборе, – напомнила, сжав надменно губы, – а на тебя пока венец не возлагали.
Самозванец усмехнулся ей в лицо:
– Такие речи со мной не калякай. Коронованная! Мне здесь быть нельзя. И тебя они удерживать не посмеют.
Вошел Кошелев:
– Едем, государь. Медлить нельзя, скоро зачнет светать.
Самозванец, ухватив шкатулку с золотом, не оглянувшись на польку, торопливо выскочил на крыльцо – плюхнулся в шибанувшие в нос навозом сани… Слезилось метельное утро. Погони вроде не примечалось, шут озирался по сторонам. Рассвело, и ехать было крайне опасно.
– Тутка есть надежные люди – прикроют. Пересидим здесь.
Въехали в крытый двор. Их встретил хозяин с широкой пегой бородой, в крытом нагольном полушубке.
– Заходьте в горницу – не боитесь. Мавра, пойди покличь Опанаса, – сказал хозяин.
Молодуха молча вышла и скоро воротилась с толстым, стриженным под горшок казаком лет под пятьдесят, сосавшим люльку.
– Опанас, надо вывезть государя…
– Це можна… Теперь али ночью? – спросил казак.
– Ночью стража дотошней. Выедешь под вечер… Наложишь чего-нибудь на воз.
Когда стало смеркаться, к южной заставе, стуча полозьями по обледенелым колеям, подъехала подвода, груженная новенькой пахучей дранкой.
– Куды це везете? – спросил свирепого вида хорунжий, по лицу которого можно было понять, что он не остановится перед тем, чтобы перетряхнуть воз.
Темноусый казак, ничего не говоря, вынул из торбы кухоль[52]52
Кухоль – глиняный кувшин, крынка.
[Закрыть] горилки, произведший на хорунжего значительное впечатление: намерение ворошить дранку у него пропало.
– По надобности, доброди, хыбарку строим, – пояснил темноусый.
Хорунжий, ухватив кухоль, махнул рукою – проезжай.
Самозванец, лежавший под дранкою, передохнул от страха. К концу другого дня с изволока проглянула Калуга. Шут придержал коня.
– Куды, государь? В город?
– Сворачивай в монастырь.
Обитель была безлюдна, по обледенелым ступеням спустились в келью к отшельникам, – те, увидев не внушавших доверия путников, закрестились. Самозванец, сбросив медвежью доху, подсел к печи. Выл в трубе ветер, качался огонек лампадки. Тщедушного вида монах попытал:
– Кормишься, сынок, Божией милостью?
Шут Кошелев раскрыл пасть, обнажив лошадиные зубы:
– Глазелки повылазили? Пред тобой – государь Димитрий!
…Самозванец принялся за воззвание, где клялся не уступить королю «ни кола ни двора», закончив, велел монахам нести писание в город. К полудню в монастырь повалил народ. Но уже на другой день, когда в Калугу из Царева Займища на поддержку беглеца прибыли казаки Шаховского, заговорили по городу вовсе другое:
– Вор он – морда воровская. Нешто похож на царя?
Князь Димитрий Трубецкой и Засекин, не подчинясь атаману Заруцкому, двинулись из Тушина на помощь самозванцу в Калугу. Рожинский последовал за ними и начал стрелять из пушек. Таким образом, положили тысячи две казацких голов, иные из казаков вернулись обратно в стан, другие успели уйти и пошли к Калуге.
XXVIII– Этот свинья посмел шарить в моей торбе! – сказал возмущенно ксендз, находившийся при гетмане.
– Тяни его на сук, – сказал гетманов секретарь, лях, напоминавший ржавую тощую селедку с выпученными глазами.
Перед ними стоял в наручах не кто иной, как вынырнувший из пучины смут, знаменитый московский тать Левка Мятый. Он только что попался в доме ксендза.
– Вы, господа паны, можете много плакать, когда узнают в Москве, что вы мене повесили, – огрызнулся Левка. – Я такой человек, что за меня вступится всяк православный.
– Хорош православный, хороша вера, если у них в почете вор! – ядовито усмехнулся ксендз.
Ляхи, задрав от высокомерия головы, засмеялись. Пан Будзило, проходивший мимо только что отстроенного дома ксендза, на двор которого выволокли Мятого и его товарища, подкрутив свои крысиные усики, крикнул:
– Посадить, собаку, на кол!
– Залучше, пан полковник, повесить москаля за ноги, – сказал какой-то летучий гусар, гремя доспехами, которые он не успел снять, воротившись с грабежа; вылазка была прибыльная, гусары набили сумы русскими мехами, и потому этот пан находился в радостном состоянии, назвать же себя вором он, конечно, и в мыслях не допускал.
– Какой добрый пан, – отбрехнулся Левка. – А вот ежели б ты попался мне, то я бы так тебя уделал, что сразу обделался.
Здоровенный лях ухватил Левку за шиворот, но Левка был не из тех, кто слыл трусом.
– Ты, скотина, посмеешь касаться меня, русского князя?
Паны затрясли бритыми подбородками, подняли хохот.
– А что вы таскаете моих славных казаков? – спросил, проходя мимо, атаман Швыдченков: ему почему-то захотелось вызволить из польских лап этих двух отпетых.
– Я, может, ослухался? – зло уставился на него ксендз. – Этот свинья посмел украсть моя торба!
– Казак не ворует: он отымает, у кого грабленое.
– Станем мы, христиане, мараться, – покивал Левка.
– Атаман верно говорит, – заявил случившийся тут Купырь, ринувшийся на выручку старого товарища, невесть как вынырнувшего в тушинском таборе.
– Вы меня, Панове, не злите. – Швыдченков лязгнул саблей, уводя Левку с товарищем.
– Не с того ль света выполз, Лева? – попытал Елизар.
– Бывал, братове, я на волоске.
– Мы много где бывали, – сказал Левкин товарищ с бельмом на глазу.
– Спасибо, господин атаман, выручил, – поблагодарил Левка.
– В другой раз не попадайтесь, – посоветовал, уходя, Швыдченков, – не то окажетесь на кольях.
– Пошли до моих хором. – Елизар кивнул на «царский» дворец.
– Что ж ты, али около него? – попытал Левка, когда вошли в жилье Купыря: в крохотный домишко на задах царского огорода.
– На мне была мыльня, а ныне царишка смылся.
– Куды?
– Бают – в Калугу.
– Теперь ты, стало, без дела?
– Я так кумекаю, Лева, шо нам надо бечь к нему. Тут нас перевешают как собак, – сказал Купырь, ставя закуску.
– Не, Елизарий, мы с товарищем подадимся на Можайскую дорогу, – отказался Мятый, усиленно работая зубами.
– Как хошь, а по мне так – податься в Калугу, а на Можайской можно угодить к ляхам.
– На ляхов у нас дробь да кистеня, ай не знаешь?
– Что ж, вы – на Можайку, а мы, видать, в Калугу. Авось когда встренемся, – сказал, как окончательно решенное, Купырь. – Ну-ка, отпробуем царского аликанту.
Как стемнело, они незаметно выбрались из табора.
XXIXТушинский табор походил на муравейник. После бегства «мужа» Марина как помешанная с раннего утра носилась по табору, уговаривая рыцарей и казаков идти в Калугу, на подмогу к «царю». Она не останавливалась ни перед какими средствами, лишь бы расположить к себе сердца. Атаман Иван Заруцкий на ее уговоры заявил прямо:
– Я казаков к нему не поведу. Вор он, не царь!
Марина вцепилась в атамана:
– А не ты клялся ему в верности?
– Я верен только своей сабле. – Заруцкий оглядел шляхтянку с ног до головы, примеривая ее на себя. Марина видела по его глазам, чего он хотел… Выпроводив из палатки сотенного, он облапил ее, повалив на свою походную кровать… После, криво посмеиваясь, похвалил:
– Гарна бабенка!
– Иди к бесу. Я на тебя много рассчитываю, Иван. – И посулила: – Будешь иметь все!
– Моя сабля, государыня, к твоим услугам, – заверил ее Заруцкий.
Казаки мялись: когда в Тушине сидел царек, то была хоть какая-то крепость, теперь же выходило, что служили шляхтичу, польскому гетману, презиравшему Русь!
Чесались и тушинские бояре: сидели в западне… Первыми покинули стан, переметнувшись к царю Василию, Захар Ляпунов, Федор Засекин, князья Василий и Михайла Туренины.
Из-под Смоленска пришла туманная грамота короля: трона добивался то ли для сына, то ли для себя…
Три дня спустя в стан к королю под Смоленск снарядили послов – от имени Московского государства, во главе с Михайлой Салтыковым. Давно боярин Михайло Глебович Салтыков запродал иноверцам и шляхте свою темную душу и теперь уже боялся оглядываться назад. При одной такой мысли по спине его пробегал озноб. Канцлеру литовскому Льву Сапеге он писал о своей рабской преданности:
«…А я, Лев Иванович государь, з детми своими и со всем своим родом, как дали свои души великим государем Жигимонту королю и Владиславу королевичу и вам, великим сенаторем, и великим государством короне полской, так служить и прямим…»
Вместе с ним приехали: князь Василий Рубец-Мосальский, Юрий Хворостинин, князь Федор Мещерский, дьякон Иван Грамотин, Лев Плещеев, Никита Вельяминов, Тимофей Грязной, Федор Андронов. Послы везли тушинскую грамоту – звали на московский престол королевича Владислава. Тушинские продажные бояре сорвали глотки, утрясая статьи грамоты. Салтыков наседал на Филарета, предостерегая, что, лишась покровительства Польши, Русь затуманится в смутах.
Но, как ни наседал Салтыков, посольство все же раздвоилось. Под стать Салтыкову в услужничестве панству были медно-рыжий, с лупастыми глазами дьяк Грамотин да темный человек Федька Андронов, до смуты кожевник на Москве, этот в дороге говорил:
– Ни в чем не перечить королю, идти на согласье.
– Как бы ни было, а свою веру мы ни в коем разе не продадим, – возразил Юрий Хворостинин.
На закате въехали в село в пяти верстах от Смоленска, в ставку короля, шатер его стоял около оскверненной коронным войском церкви. У послов захолонуло сердце, когда увидели конские зады внутри храма. Именитое рыцарство – все в русских собольих шубах и сафьяновых сапогах, с напомаженными усами – ждало послов пред шатром. Когда вылезали из саней, Тимофей Грязной упредил Салтыкова:
– Ты, Михайло Глебыч, гляди, Русью не торгуй! За то нам прощенья не будет!
Салтыков, обсасывая оледенелые усы, ответил:
– А где она, Русь? Кончилась! Без Польши мы – не жильцы.
Два дня послов прощупывало рыцарство; тушинцев кормили и поили как на убой, речи за столом сводились к одному: покуда королевич Владислав утвердится на московском престоле, зело еще молод, – королю будет бить челом патриарх, весь собор, бояре, дворяне. Послы больше не сомневались: Сигизмунд домогался русской короны для себя.
В водянистых глазах короля промелькнуло подобие улыбки. Надо было погладить преданных ему москалей.
– Жить нам, бояре, в мире. Вас ввели в заблуждение, посеяв между нами рознь. Я же всегда доброхотствовал и радел за благополучие ваше, как за свое, и у меня с радными панами нет желания искоренять ни ваши святыни, ни покорять ваши города.
– Люди латинской веры должны входить в наши церкви не со спесивой гордостью, а с уважением и даже страхом, – сказал князь Мосальский.
Сигизмунд, покашливая, сузил глаза, отчего лицо его сделалось еще холоднее, белой, унизанной перстнями рукою он погладил бородку и усы, скрывая выступившую на губах презрительную улыбку.
День промаялись, не добившись согласия: русские требовали, чтобы Владислав венчался на царство по русскому обычаю московским патриархом, король же ставил условием, что, пока в Московии смута, сыну его туда ехать нельзя. Еще два дня тягались с панами. Магнаты надменно требовали себе особого почета на Руси.
С середины дня до ночи мусолили статью касательно иудеев, тушинцы, к их чести, единогласно заявили: зело вредных сих людей в Московское государство не пускать!
– Скорей небо упадет на землю, чем мы пустим их в Московию! – сказал Мосальский с угрозой. – Станете принуждать – предадимся царю Василию. То наше последнее слово.
Четвертого февраля 1610 года были наконец-то составлены статьи договора – тушинцы успокоили свою совесть, выторговав то, чего хотели: польских и литовских панов на высокие места не сажать, никого из русских в Литву и Польшу насильно не вывозить, веру греческого закона оставить нетронутою, вредному иезуитству и жидовству в Московское государство доступ закрыть. Королю Сигизмунду договор давал право, покуда уляжется смута, править за сына Россией. Договор ударил по сермяжному люду: «крестьянам на Руси выхода не давать», «холопам боярским воли не давать, а служить им по крепостям».
Договорились, что Владислав примет веру греческого закона и будет венчаться на царство патриархом. Сигизмунд от обязательств по поводу перехода сына в православие хитро уклонился.
Тимофей Грязной поглядывал на учиненное криво:
– Жигмонт не уйдет от Смоленска, сына в нашу веру не пустит, а Шеин детинец не сдаст.
Мосальский, налив вина, подбодрил:
– Кажись, уберегли Русь!
– Надо звать Михайлу Шеина для переговоров, – заявил Хворостинин.
– Черта с два он выйдет, я этого упрямца знаю, – заметил Лев Плещеев.
– А коли не выйдет, то, как король возьмет город, повесить на Соборной площади! – заявил Салтыков.
Переговоры с воеводой состоялись в тот же день, под вечер. Шеин вышел из крепости с пятью стрельцами, – те были при пистолях и саблях наголо.
– Мы, Михайла Борисыч, видит Бог, печемся об государстве, – заявил, сдерживая раздражение, Салтыков. – Мы тебя извещаем о том, что учинили великий договор с его величеством королем. Сын Сигизмунда Владислав, милостию Божией, станет нашим государем. Ты должен понять, что теперь драться и погибать в крепости никакого смысла нету. Король милостив и по нашему заступничеству простит тебя, а равно и всех твоих воинов. Бей королю челом!
Шеин оглянулся на своих:
– Слыхали, ребята, эти изменники, оказывается, вымолили нам прощение. Вот с какой милостью они сюда явились! Ах вы, сучьи дети!
– Город взят в кольцо. У короля тридцать тысяч войска и еще десять идут на подмогу. Ай у вас, у дураков, вовсе нету ума! – выкрикнул Федор Андронов.
– Мы тебя вместе с Салтыковым вздернем на осине! – посулил Шеин. – Веревок хватит на все ваше продажное посольство. Проклятые изменники! Мы подотрем ж… вашим договором. Уносите, да поскорее, ноги от стены! – Круто повернувшись, воевода скрылся в приоткрытых воротах.
