Текст книги "На распутье"

Автор книги: Леонид Корнюшин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 29 страниц)

VIII

Князь Долгорукий с тысячным отрядом, охранявшим Мнишеков, послов Олесницкого, Гонсевского и других важных панов, спешно двигался к западной границе через Углич и Тверь.

Под Белою воевода велел остановить отряд на ночлег. Город лежал в трех верстах. Отряд расположился на окраине большого села, выставив надежные караулы. Долгорукий ночевал в крайнем дворе богатого мужика. Он трапезничал, когда вошел пан Мнишек. Долгорукому приходилось встречаться с пронырливым паном в Москве, и он не любил этого хитрого корыстного шляхтича.

– Не даст ли добжий пан мне какой-нибудь еды? А то государыня совсем голодная, – сказал Мнишек, придя, однако, не с этой целью: он хотел выяснить, что делается в Москве и как московиты относятся к его дочери.

– Не похоже, чтобы ты, пан Мнишек, голодовал со своей дочкой. У меня остались обглоданные кости, могу их отдать.

– Смотри, князь, не пожалел бы. Русские любят мою дочь-царицу.

– Не неси чепухи, ясновельможный пан, – усмехнулся Долгорукий, – твою иноверку-дщерь ненавидят!

Ближе к рассвету на отряд, как туча, навалились поляки, посланные из Тушина, ведомые Зборовским и Стадницким. Отряд Долгорукого разбежался в какой-то час, сам воевода без сапог едва сумел вырваться на коне погнал в Москву.

Марина встретила Зборовского и Стадницкого как освободителей – на глазах блестели слезы. Мнишек тоже прослезился, когда Стадницкий протянул ему грамоту самозванца. Дочитав до того места, где писалось: «Спешите к нежному сыну. Не в уничтожении, как теперь, а в чести и в славе, как будет скоро, должна видеть вас Польша», – старый хитрец зарыдал:

– Бог услышал молитву нашу!

– Ах, я так и знала, что он спасся… – проговорила «государыня».

Мнишек воспрянул духом:

– Надеюсь, что Димитрий… мой зять, не забудет о своих дарах. Все мне обещанное должно быть отдано. Я не гонюсь за богатством, но я с дочерью много настрадался.

Вечером в стан явился усвятский староста, гетман Ян Петр Сапега, обвешанный оружием, в сапогах из буйволовой кожи, злой и бесстрашный, как черт, рыцарь, кинувшийся в Россию искать не столько наживы, сколько славы и приключений. Сапега двигался к Тушину с семитысячным отрядом. Он надменно оглядел всех.

– Тянуть дальше, пан Мнишек, и не в твою, и не в пользу нашего короля: надо ехать, – сказал Сапега, бесцеремонно усевшись перед Мариной.

– Если отдаст мне Северскую землю, то зятем я его признаю, – заявил Мнишек.

– Нашему королю и магнатам нужно, чтобы этот человек сел на трон Московии. А Марине следует обвенчаться с ним тайно не откладывая.

Духовник Марины, старец-иезуит с провалившимся ртом, тихо сидевший около двери, успокоил Мнишека:

– Господь простит сей грех.

– Все это, Панове, великая авантюра, – сказал посол Гонсевский, – как бы она не принесла Польше больших бед.

Сапега, набычившись, уставился в узкое, с тощей бородкой лицо Гонсевского.

– Польша ничего не потеряет, но может многое выиграть, – бросил он отрывисто.

Ночью Гонсевский и еще несколько панов погнали коней на запад – в Польшу: ничем хорошим, считали они, сие дело не могло кончиться.

…На постоялом дворе в обществе Сапеги Мнишек с дочкой просидели еще два дня, снялись и с предосторожностью двинулись под охраной конного отряда. Никли неубранные хлебные пажити, обсыпалось зерно – над полями и подлесками цепенела мертвая тишина. Мнишек не без страха ожидал встречи с новым самозванцем.

Марину же охватило веселье, какое-то хмельное чувство так и лилось из ее души. Одну за другой она пела веселые песенки. Потом вдруг загрустила, когда услышала слова молодого шляхтича: «В Тушине вас ждет не тот Димитрий, что был вашим супругом, а другой».

Первого сентября перед заходом солнца Мнишеки добрались до лагеря в Тушино. Марина кусала губы от нетерпения, сладостно обмирало сердце, легко, словно от вина, кружилась голова…

IX

Тушинский стан самозванца походил на гуляй-город. Но за короткое время его порядочно-таки укрепили: был насыпан вал и два глубоких рва. В таборе ударили, салютуя, из пушек; высланный на белых конях и в богатой сбруе отряд под звуки пальбы и грома литавр проводил Мнишеков до «государева» шатра. Тушинский вор нетерпеливо ждал «государыню» в шатре. Первым через порог шагнул пан Мнишек, зацепив длинною саблею за полог. Марина, вошедшая следом за отцом, из-за его плеча вдруг увидела незнакомое и показавшееся ей отвратительным лицо с собачьими крохотными глазками. «Значит, молодой шляхтич на дороге сказал правду!» Силы оставили Марину, у нее подкосились ноги, задрожали колени, и она зарыдала.

Мнишек выпученными глазами глядел на самозванца.

– Мы тебя не знаем! – выкрикнул в гневе.

Царик с угрозой посоветовал:

– Со мною, твоя ясновельможность, не можно так калякать!

– Ты не мой муж! – крикнула в отчаянии Марина. – Я тебя не хочу видеть! Ты бродяга!

Мнишек, пораздумав, малость остыл: тщеславие и жажда наживы взяли верх над гордостью. Он произнес:

– Кто он, то судить одному Богу.

Но Марина не дала договорить отцу, крикнула:

– Замолчи! Я этого гадкого человека не признаю!

Самозванец ухмыльнулся:

– Не пришлось бы потом замаливать свои слова!

Мнишек замахал руками: то ли успокаивая дочь, то ли ублажая «Димитрия».

– А ты тоже не признал меня? А может, тебе чем залепило глаза? – разозлился самозванец.

– Но… разве не тебя… убили?

– Стало быть, я воскрес. Убили, но не меня. Смотри, пан Мнишек: если я разгневаюсь, то вы… – Он топнул ногою, и тотчас вошел с чернилицей, болтающейся на шнурке, поляк. – Пиши указ.

Марина, перестав всхлипывать, искоса взглянула на вора, и в глазах ее блеснули хищные огоньки…

– Ясновельможному пану-воеводе Мнишеку даю во владение Северскую землю, а также триста тысяч рублей.

Три дня снюхивались, шло торжище при посредничестве гетмана^{27}.

– Я, как тесть, должен быть выше гетмана. Моя власть при его царском величестве должна стоять выше всех! – заявил Мнишек.

Рожинский, гремя тяжелыми сапогами, подошел к разошедшемуся Мнишеку, сунув почти под нос ему внушительный кулак:

– А этого не хотел? Охлади пыл, пан воевода, твоя власть тут малая.

Мнишек, тертый калач, быстро прикинул, что дальше ругаться было бы опасно, он сразу сделался уступчивее, пробормотал:

– Я же молчу, твое величество, что ты не похож на царя Димитрия. Я тебя признал. Люди могут меняться… – И он выставил новое условие, потребовав Северский край со всеми городами…

Странное преображение произошло с «царицей», когда она вышла из «государева» шатра и упала в объятия к «мужу» со слезами умиления на глазах.

– О, мой милый, мой возлюбленный муж! – воскликнула Марина, дабы окончательно убедить стоявших вокруг шатра панов и казаков в том, что она наконец-то соединилась с супругом. – Матка Бозка спасла тебя от убийц-бояр!

Все вокруг говорили:

– И вправду, истинно царь Димитрий, сын царя Ивана. Дождались-таки! Видите, они, как голубки, милуются! Рази ж может быть здесь обман?

Неделю спустя Марина, забыв о стыде и чести, перебралась со всеми своими пожитками в тушинский лагерь…

Царишка, обвязавши голову, пил с похмелья огуречный рассол. «Тестя» встретил криво – глядел на него одним круглым, как у совы, глазом.

– Где миллион злотых? В грамоте говорено, что ты получишь мою дочь, когда сядешь на трон в Кремле, и я получу этот миллион злотых. Ты – бродяга, а не государь! Я не отдам тебе свою дочь, ты не Димитрий! – Пан Мнишек раскричался не на шутку: от гнева он замахал руками, забегал по шатру.

– Тогда пускай катится в Самбор. Я сыщу себе другую царицу, – остудил его пыл самозванец.

Угроза подействовала. Мнишек сбавил тон:

– Я стараюсь же не только ради себя, а и ради тебя. В казаках недовольство. Ты должен сдержать слово!

– Хорошо. А теперь ступай, я желаю идти в баню.

Мнишек видел: до миллиона злотых ему было так же далеко, как до своего Самбора. И на рассвете, переговорив с глазу на глаз с дочерью, велев быть настороже, он потихоньку покинул тушинский лагерь, кони понесли его домой, в Самбор.

По посадам же Москвы прошел слух, поговаривали:

– Король польский, ненавистный Сигизмунд, со своими радными панами воскресшему Димитрию велел православные храмы сгубить, а заместо нашей веры дать нам, православным, ихнюю собачью унию. Будь она трижды проклята!

– Еще наказано, чтобы он, царь Димитрий, взял бы себе в телохранители инородцев, а русских бы ко дворцу не подпущал. Какой же он православный царь?!

– И пир править ему велено без бояр, и всякую нашу старину чтобы царь не допущал, а слушался бы только своих советников-ляхов да ксендзов.

– Что там пир! Велено царю слать в Вильну в ученье к католикам и к иезуитам отроков. Братове, королевские люди хотят сгубить нашу веру! А царице Маринке, этой католической б…, уговорено выстроить по ихнему пошибу костел.

– Ну, того мы не допустим. Они много захотели!

X

Двоецарствие… Сумятица… В Москве не ведали, что деялось в городах и вотчинах. В метельную зиму эту, под похоронный вой сиверки[38]38
  Сиверка(диал.) – холодная и мокрая погода при северном ветре.


[Закрыть], в непроглядной тьме тянулись к Тушину обозы – спешили наемники, те, кто грезил хорошо поживиться в сей богатой и загадочной земле. То тут, то там по волостям вскидывались мятежи. Одни – за царя Василия, другие – за царя Димитрия. Почесывали головы казаки… Сажать себе на шею панов-магнатов, ненавистников России, всю эту злую свору охотников до чужого добра, рушить родные храмы, дать волю коварной унии, зловещая тень которой все глубже покрывала Московию, – не с руки было такое дело казацкой вольнице… Россию охватила великая сумятица. Запустели города и села… Стаи волков, медведей, барсуков, кабанов шныряли по дворам, лезли в светлицы, в морозные ночи слышался утробный хрюк и вой… Звериное, сатанинское вползало в бытие развалившегося Московского государства. Перепуганные людишки кидались в урочища, выползая оттуда в полночь; над омертвелыми городами каждую ночь вскидывались зарева…

– Такого еще не видали! – крестились. – Рази что в голодный мор. Прогневали Господа – продали душу диаволу.

Паскудник пан Будзило отправлял на ловлю девиц целый отряд.

Велено было возить толстозадых, с большими грудями. Слуги вносили бадьи вина и водку, становились в углу. Если баба или девка не пила, наваливались сзади, запрокидывали, лили силою в рот. Случалось, что напоенная москалиха отчаянно дралась, кусалась и брыкалась.

Испокон не видали чужестранцы более благочестивой, более стойкой и душою ясной женщины, чем русская. Но тушинский яд растления вползал в души. Для многих не стало запрета на падкую и похмельную сладость… Женка торгового человека Машкина Катерина, когда ее уводили в стан, отчаянно дралась, а неделю спустя, выкупленная мужем, сидела томная, разомлевшая, глаза, подведенные углем, стеклянно светились, в красно-налитых губах угадывался порок растления; кисло морщилась, поглядывая на мужа, на его сермяжину, рассказывала:

– Там паны все с усами и вино умеют пить. Хоть бы ты, Касьян, портки другие надел. Глаза бы не видели б!

– Я те, распутня, надену – сыромятиной!

Та кисло отворотила нос, срамно раскорячилась перед иконами.

На другой день Катерина в сообществе трех товарок, тоже подержанных панами, потихоньку наладилась опять туда же.

Мужики жаловались:

– Надысь еще две паскудницы в ихнее логовище бегали.

…Поле между тем осталось без войска. Москва лежала перед тушинскими шайками неприкрытой. Отряды шляхтичей, скаля зубы, прорывались под самые кремлевские стены и уходили в табор уже не одни – с толпами перебежчиков. Иные, взглянув на «царька», опрометью кидались обратно, иные ездили пировать из стана в стан. У тушинцев они стучали пивными братинами со шляхтой, продажно поддакивали, ругая на чем свет стоит Шуйского, но утром, пролупив глаза и пораскинув мозгами, возвращались опять к московскому царю.

Василий Иванович приходил в изумление от такого вероломства: «Как же вас, нехристей, держит православная земля!»

Грозился, приказывал боярам:

– Ставьте виселицы для изменников. Всех собак – в петлю! – Но тут же рыхлел, слезливо просил: – Бог нас рассудит, не хочу брать грех на душу.

Такого милостивого царя они еще не зрили.

Князь Роман Гагарин, видя такое непостоянство, бросил Шуйскому в лицо:

– Какой ты царь?! Тебе шубами торговать али еще хуже – скоморошничать.

А шла, кутила масленица, в блинном, скоромном чаду туманилась Москва, пошла по рукам из-под полы водка, несмотря на то, что патриарх грозился с амвона, пытаясь удержать старозаветную духовную чистоту:

– Предам, окаянных, анафеме! Господи, не дай потонуть во блуде Руси!

Но слово его падало как зерно в иссушенную, испепеленную жарой землю – впустую… Порок сладок, но пресна добродетель.

…Вокруг Москвы кишмя кишели шайки воров. Тут же промышляла и братия Купыря: вскоре, как перебрались в Тушино, возненавидели «царя»-иуду. Куда как лучше было сидеть под мостами – шайку Елизар сколотил надежную. Елизарова братия постановила: отныне красть только у шляхтичей. Рыцари сами тянули самое дорогое: меха, золото, серебро, рыбий зуб, парчу. Купырь со товарищами сумели залезть даже в сумы гетмана. Рожинский цедил сквозь зубы:

– Москали все до единого воры! У них вор на воре. Ну, погоди: сядем в Кремле – мы вам покажем!

Сему подлому пану, однако, не приходило в голову, что он был сам вором, но удивляться тут нечему: такова натура иезуитского выкормыша.

Купырь же посмеивался:

– Даст Бог, ребятушки, стянем штаны с гетмана.

– Что за царишка, ребята? Он продает нашу веру!

– Какая вера, ребятки? – хихикнул лупастый вор. – У нас одна вера: гроши!

– Ты энти речи тут брось, – предупредил Купырь, – можа, ты нехристь, а на мне крест, я очищен в святой купели, и за такие богопротивные слова я тебя могу удавить. И ежели, ребятки, узнаю, что обчистили храм али пограбили монастырь, то тем молодцам живыми не быти!

– Грабить храмы мы не станем, – бросил дядя в бабьей шубе.

– А господ панов грабить до нитки, пускать голыми, чтобы нечем было даже стыд прикрыть, – распорядился Купырь, посверкивая лучистым одиноким глазом. – Пускай шляхтва знает, куды пришла.

– А России, видать, хана! – сказал кто-то из воров сожалеючи.

– Рано поешь отдохную, – одернул его Елизар. – Ляхи тонки кишкой. А наши изменники – и подавно. Россия, брат, это тебе не Речь Посполитая, где чихнешь в одном углу, а слыхать в другом. Наше-то государство вона как раскинулось! – воскликнул он, крестясь.

XI

Стольник[39]39
  Стольник – придворный сан, смотритель за царским столом.


[Закрыть] князь Дмитрий Михайлович Пожарский стоял в тридцати верстах от Коломны^{28}, отбивая от Москвы отряды шляхтичей и преданные самозванцу шайки. Что творилось вокруг, князь толком не знал. Ползли зловещие слухи: по одним – в Кремле уже не Шуйский, а царь Димитрий, по другим – тушинские воры рассеяны и поляки покидают пределы государства. Однако князь Дмитрий Михайлович не верил им. Государство распадалось на глазах. Опоры не было ни в чем. Люди, изъеденные грызней, метались, как мыши в горящем амбаре. Начальные воеводы – опора державы, переходили из одного лагеря в другой. Даже те, кого, казалось, Пожарский знал как воевод стойких, осознающих гибельность самозванства. Даже они болтались подобно щепам в проруби. Князь не мог не видеть, что в государстве, на самом державном его верху, лопнула становая, скрепляющая жила, и в этой гибельной продажности и зловещей мути была лишь одна опора – Церковь и вера. Но гниль подтачивала народ изнутри. Падали во мрак веками освященные заповеди. Вчера еще благочестивый человек, наглядевшись на своих собратьев, махнув на все рукою, говорил: «Сгори все в огне кромешном!»

Дмитрий Михайлович не любил Василия Шуйского и, узнав об его избрании, возмущался. То, что было нынче в государстве, было из-за Шуйского. Но понимал он и то, что среди высшей боярской знати не было того державного мужа, кто сумел бы вывести государство из смуты. Лишь один воевода веселил душу князя Пожарского – молодой Скопин-Шуйский. Но он зелен и неопытен, к тому же к славе не тянется, да и не отдадут ему бояре власть. Федор Мстиславский – западная лиса, литвин по происхождению, – давно уж втихомолку прямит к шляхте и польскому королю. Василий Голицын – ничем не лучше Шуйского, был тоже ненадежен. Другие, кто с горячим сердцем и светел умом, – тех родовитые к трону не пустят. Не подпустят и Федора Романова, к которому Дмитрий Михайлович мирволил. Так думал князь, невесело окидывая взглядом то, что творилось вокруг.

Заигрывая с польской шляхтой, Шуйский разом потерял многих вчера еще преданных сторонников, не последнюю роль тут играл и царский брат Иван. Этот дошел до явного угодничества пред панами. Как он лечил злую ляшскую собаку пана Борзецкого, которого Дмитрий Михайлович хорошо знал, было дело: чуть-чуть не полоснул его по длинной шее саблею. Все знатные ляхи уезжали из. России с возами доброго сукна, с подарком Ивана Шуйского.

Воевода третий день стоял в небольшой деревушке на пересечении двух дорог, охраняя Москву.

Буцая в сенцах тяжелыми сапогами, в хату вошли дворянин Тимофей Грязной и боярин Крюк-Колычев. Дмитрий Михайлович, худой, запалый, в пропотелом насквозь, заношенном кафтане, сидя за столом в красном углу, хлебал небогатые мужицкие щи. Крюк-Колычей подмигнул ему зеленоватым глазом:

– Бог в помощь, княже.

– Садись, отведай чем богаты, – ответил хлебосольный Пожарский, подвигаясь на скамье, давая им место.

Тимофей Грязной, перепоясанный ремнями, с кривой турецкой саблей, оглядел еду, разбойно присвистнул: такая скудость его не прельщала!

– Теперя масленая, княже, а на оной жратве не сдюжишь.

– Пошто пожаловали? Вы из Москвы теперь? – спросил Пожарский, отодвигая пустую деревянную миску и засовывая за голенище сапога свою походную бутузку.

– Оттуда, – кивнул Крюк-Колычев, присев на край лавки.

– Как там?

– Там, княже, голодуха, – ответил Грязной, испив из фляги для сугрева пару глотков горилки, – а будет ишо не то.

– Будет нам мать-сыра земля, Димитрий Михайлыч, ежели не спихнем рябого, – зло добавил Крюк-Колычев.

– И что вам от меня надобно?

– Явились, Михалыч, по твою душу – войди к нам в сговор, – понизил голос Грязной, – надо садить на трон другого.

– Кого, – спросил мрачно Пожарский, – тебя али Колычева?

– Достойные бояре есть, княже… – заметил Крюк-Колычев, уколотый его замечанием.

– У нас на спине шляхта и вор, а вы собрались менять царя! – высмеял их Дмитрий Михайлович, вставая. – Покуда мы будем выбирать – паны залезут в Кремль, посадят нам на шею Сигизмунда.

– Хочешь, княже, служить рябому лгуну? – спросил насмешливо Крюк-Колычев.

– Я служу не Шуйскому, а России. Какой ни есть, он царь, и не он привел под Москву шляхту.

Те вышли ни с чем, сев на коней, погнали в Москву, опасаясь угодить в лапы шляхтичей.

На рассвете князю Пожарскому лазутчик донес о подходе к селу Высоцкому отряда Млоцкого.

– Велика его рать? – спросил Пожарский, приходя, как всегда, перед битвой в неистовство.

– Как я поразглядел, княже, этот воеводишка имеет порядочное войско: у него супрочь нашей – двойная сила, – ответил лазутчик.

– Били и тройную, – сказал упрямо Дмитрий Михайлович, – бегать не по мне.

Один из дворянских сынков, присутствовавший при разговоре, заметил:

– Пошто ж, княже, рисковать? Города волынят, а мы, выходит, головы должны класть.

Пожарский, круто повернувшись к нему, выговорил жестко, будто высек малого кнутом:

– Что, ай по женкиным пуховикам нужа есть? Не стыдно языком-то молоть? Ты бы не позорил своего батьку: он, я знаю, был добрый рубака!

– Возьмешь пана, – кивнул куренной атаман Хвыль, лицо которого хранило не одну метину – следы вражьих сабель: Пожарский держал этого атамана при себе – как самого отчаянного. – Где казак пройдет – там уже и рогатому делать нечего: эти сучьи дети испытают моей сабли, – прибавил атаман.

– Любо, атаман! – сказал, надевая кольчугу, Пожарский. – Накрачей, подымай рать, – кивнул он начальнику наряда, исполнительному и доблестному – Дмитрий Михайлович знал всех своих ратников. – Чтобы ни одна душа не попала в руки шляхтичей. Пушки поставишь на опушке леса, а мы конницей погоним ляхов под твою картечь. Зайдем с тылу – будем ждать их возле Высоцкого. С Богом!

Светало. В селе Высоцком кричали как оглашенные петухи. Во мгле показалась польская рать, ощетинившаяся пиками конница, уже можно было разглядеть железные их шишаки^{29}. Пушки ядрами выкосили первый ряд; тогда Млоцкий, разевая длинный рот, отдал команду поворотить коней, но его отряд не успел развернуться, попав под сабли рати Пожарского.

Князь Дмитрий Михайлович на своем рыжем аргамаке – то был добытый в бою трофей – рубился в самом центре, силясь пробиться к Млоцкому; срубив двух рыцарей – один, оскалив зубы, едва не поразил воеводу пикой, – Пожарский заспешил на выручку атаману Хвылю, и вовремя – над головой у того уже блеснула сабля ляха… Одному он напрочь срубил голову, другого сшиб, оглушил булавою. Поляки, бросив знамя и десять пушек, уходили по скату поля; Млоцкий огрел кнутом коня, бросив пику, уводил жалкие остатки отряда к западу.

– Ушел, каналья! Жаль! – Дмитрий Михайлович бросил саблю в ножны. – Молодцом, ребята! Вот это мне любо!