Текст книги "На распутье"

Автор книги: Леонид Корнюшин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 29 страниц)

XXX

Теперь «государыня» надеялась на одних донских казаков. Она решилась бежать. Глубокой ночью 11 февраля, когда от мороза трещали углы домов, в гусарской одежде, с девочкой-служанкой и старым слугою Марина вышла на двор. Пан Будзило подвел коня. За изгородью, ожидая ее выезда, сидели верхами три сотни донских казаков.

– Держись, государыня, крепче. Ежели Рожинский нарядит погоню, будем отбиваться, – сказал пан Будзило, тронув коня.

Отказаться от титула царицы – Марина даже не допускала и в мыслях. В письме к войску, которое она оставила, значилось: «Утесненная и гонимая, свидетельствую Богом, что не перестану блюсти своей чести и славы и, быв властительницей народов, уже никогда не соглашусь возвратиться в звание польской дворянки». Изрядно перемерзши, вовсе окоченевшая шляхтянка на рассвете в окружении казаков вместо Калуги въехала в Дмитров в стан Сапеги – сбились с дороги. «Царицу» проводили до избы, где почивал гетман. Растопили печку, Сапега хмуро и мрачно слушал то, что говорила «государыня».

– Что же ты намерена делать? Искать помощи у короля или поедешь в Калугу? – спросил Сапега, налив ей подогретого вина.

– Я – коронованная царица! Не в моем положении просить милости у короля, который сговорился с волком Рожинским, чтобы погубить и Димитрия и меня.

– Послушай, досточтимая пани, неужели ты веришь, что этот бродяга – Димитрий? – спросил с насмешкою Сапега. – Разве он похож на Димитрия?

– Я припомню твои речи! – пригрозила Марина. – Я еду в Калугу, к государю.

– Ну что ж, храни Бог, – кивнул Сапега.

…Иван Заруцкий первый хватился бежавшей «царицы».

– Гони в Калугу! Найди Маринку! – приказал он казаку.

Тот воротился с известием, что Марина в стане Сапеги в Дмитрове, куда тот вернулся после безуспешного стояния под Троицким монастырем.

Утром тушинский табор забурлил. Заруцкий направился к гетману. Около его ставки уже густела толпа, казаки, стоявшие у коновязей, глухо роптали.

– Марина не в Калуге, а у Сапеги. У тебя с ним сговор! – Заруцкий чертом взглянул на гетмана.

Рожинский, не докончив завтрака, стал подвязывать саблю.

– Для меня это новость!

Заруцкий видел, что поляк хитрил. Сказал ему прямо:

– Я тебе не верю, Рожинский. Ты ни за что ни про что положил без малого полторы тысячи моих казаков. И не лупай на меня глазами. С казаками шутки плохи! Ежели мы войдем в раж, то вам живыми из России не выбраться.

Гетман порядком-таки побаивался казаков. Проговорил мягко:

– Успокойся, Иван. У нас один враг – Шуйский. А мы с тобой как братья.

– А король тебе, выходит, не враг? – Заруцкий так и тянулся к сабле, имея желание рубануть по плотной гетмановской шее.

– У нас другого выхода нет. Самозванец бежал. Войска у него никакого. Пускай решит коло. – И Рожинский вышел наружу.

Ставку в тесное кольцо взяли казаки. Собралось коло. Сотник Яровой зловеще выкрикнул Рожинскому:

– Ты нам не воевода!

Казаки стали напирать теснее.

– Айда за Волгу, добродие Панове, там степь укроет!

– Ступай один, если глуп. Мы без наград не уйдем. Давай деньги! – насели на гетмана. – Мы давно не пили горилки, и у нас нема табаку в люльках.

– За нас думает сабля. Порубим всех к чертовой матери, кто станет поперек! – крикнул казачий старшина.

Сотник Яровой обернулся к гетману:

– Мы уходим в Калугу. А кинешься за нами – зарубим как собаку!

Казаки всем скопом двинулись вон из Тушина, часть из них вскоре воротилась.

Неделю Рожинский ждал ответа от короля, призывая его на помощь. Но оттуда не было ни слуху ни духу. Салтыковское посольство тоже сидело под Смоленском. Заруцкий спал не раздеваясь, при двух пистолях и сабле, у дверей его стояли на часах казаки. Рожинский тоже не высовывался из ставки. Филарет, когда его звали к гетману, сказывался больным – кругом кишело паскудство. Рожинский рассудил, что при таком разброде, если нападет на табор Скопин, да еще ударят из Москвы, то будет плохо. И он распустил войско: всяк волен идти куда ему угодно. 15 марта 1610 года гетман велел зажечь стан. Первым запалили ограбленный дворец самозванца, оттуда, как мыши из горящего амбара, кинулась свора слуг. Спозаранку поднятый на ноги, Филарет сидел в худых санях, ожидая выезда. По табору рыскали ксендзы, – это черное воронье лелеяло мысли об искоренении православия. Храпели кони, звякая подковами, кряхтели, почесывая затылки, атаманы… Громадным сполохом догорал тушинский табор. На развилке дорог: одна вела в Москву, другая – в Иосифо-Волоколамский монастырь – русские остановили коней.

– Нам не по дороге с тобой, Рожинский, – заявил сотник Четвериков. – Пропади ты пропадом. Ксендзов, сволочь, привез! Русь испоганить захотел!

Филарет приказал кучеру поворачивать на Московскую дорогу, но трое гусар, пригрозив задрать плетьми, велели ехать за гетманом, и кони понесли к монастырю.

XXXI

Михайло Скопин-Шуйский стоял в Александровской слободе – отводил доводы воевод о немедленном продвижении на Москву. Полководческая опытность говорила ему, что время губило панов и помогало русским. Когда, месяц назад, воеводы настаивали двинуть рать на Тушино, потому что там с отъездом Мнишековой дщери усилилась грызня, Михайло Васильевич отвечал:

– Не приспело время.

Надо было побить и тушинцев, и короля под Смоленском, и Сапегу под Троицком, а для этого требовались осторожность и оглядка… Всю весну воевода волынился со шведами – те требовали земель и городов. В ставке Скопина была русская баня с травами, с медами, и умный, обходительный молодой воевода всю зиму обхаживал послов шведского короля, особенно длинноногого, сухопарого генерала Делагарди. Однако шведы оказались неподатливыми, даже и после того, когда им отдали Корелу. Посланник короля, которого воевода изрядно упоил после бани, хорошо знавший русский, посмеиваясь, сказал:

– Еще нужны обязательства царя Василия об новых уступках.

– Наш государь не поскупится. Испробуйте еще наливки. Зело славная. Такой вы в Швеции не пили. – Умное молодое лицо Скопина располагало шведа к откровенности.

– Пусть царь не мешкая пишет его величеству.

Письмо Шуйского, где он давал обязательства шведскому королю: «За вашу любовь, дружбу, вспоможение… полное воздаяние воздадим, что вы у нашего царского величества ни попросите: города, или земли, или уезды», и усилия Скопина способствовали тому, что шведы отправили на помощь четырехтысячный отряд.

От лазутчиков Скопину стало известно, что Сапега снял осаду Троицкого, потеряв под его стенами половину войска, и осел в Дмитрове. Рожинский, сжегший тушинский стан и запершийся в Иосифовском монастыре, большой опасности не представлял: надо было не дать укрепиться полякам в Дмитрове, навалиться и побить Сапегу. Однако изготавливались до середины февраля.

В ночь Скопин, как и всегда перед сражением, не прилег отдохнуть. Он сидел с полковыми воеводами и генералом Делагарди в хате, отдавая приказания о выводе полков под Дмитров. Ему только что донесли, что Сапега остался один со своими рыцарями, без донских казаков, но Михайло Васильевич покачал большой головой, заметив:

– Хитрый литвин готовит нам ловушку. Казаки где-то под боком.

– Их тысячи полторы, – сказал Делагарди, – раздавим.

– Полк левой руки – на северную окраину Дмитрова! – распорядился Скопин и, опрокинув чарку для сугреву, крикнул в сени слуге: – Коня!

Светало. В ближнем дворе крикнул петух. Конница, ощеренная пиками, прошла аллюром мимо воеводы на правый фланг.

– Поторопи пушки, – приказал воевода сотенному.

Сапега сначала решил дать бой за городом. В еловом подлеске, покрытом белым саваном снегов, изготовились к атаке. За кустарниками, в мутной мгле, показалась конная лава гусар. Осажденные шибко садили ядрами по противнику. Лицо Скопина горело, дышало волевой силой и спокойствием. Тысяцкий, нервничая, подъехал к воеводе.

– Надо пускать конницу, как бы не накрыли нас!

Скопин хладнокровно ответил:

– Подпустим ближе. Поторопи полк левой руки. – Скопин со спокойствием вынул палаш, лицо его враз окаменело, и он зычно крикнул: – С Богом! За Русь! – и пустил сильной рысью коня.

Сошлись в сече… Какое-то время сапежинцы топтались, затем, не выдержав напора, поворотили коней: Сапега вынужден был запереться в городе. Он отправил гонца к Рожинскому просить скорее подмоги.

…Увидев бегущих воинов, Марина схватила саблю и кинулась к валу. Визжали пули. С быков[53]53
  Быки – укрепления.


[Закрыть], выбив польскую пехоту, русские садили огнем пищалей. Марина, бледная, размахивая саблей, вскочила на вал.

– Что вы делаете, негодяи! Я женщина, а не потеряла силы духа! Назад, зарублю!

Трое панов бросились к ней:

– Уходи, государыня!

– Трусы! – Она закусила от злости и бессилия губы.

Сапега пытался остановить бегство своего воинства, но его никто не слушал. По русским, выскочив нежданно из-за укрытия, с бешенством ударили донские казаки. До вечера рубились в распутнях, казаки из последних сил удержали город.

– Стянем полки в кулак и ударим, – сказал Делагарди.

Скопин решил переждать.

Через три дня в ставку воеводы прибыла депутация рязанцев, трое дворянских детей. Князь Михайло Васильевич, только что вернувшись со смотра рати, переобувался около стола. Сняв раскисшие сапоги, он прошелся босиком по войлочному полу. В углу шатра, вытянув худые ноги, сидел за составлением донесения королю генерал Делагарди.

Один из прибывших, отмахнув поясной поклон, с великой почтительностью проговорил:

– Тебе, Михайло Васильич, бьет челом подданный дворянин Прокопий Ляпунов и видит в тебе нашего царя. Прими, князь, его грамоту.

Скопин изумленно взглянул на толстого рязанца – не ослышался ли? Не дочитав грамоту рязанцев, он изодрал ее в мелкие клочья, приказав:

– Молодцов под стражу!

Делагарди внимательно прислушивался, низко нагнувшись к столу. Когда рязанцев уводили, один из них, что был с казацкой саблей, обернулся, бросил коротко:

– Одумайся, князь, покуда не поздно…

– Я – государев воевода, – отрезал Скопин.

Делагарди, уловив в его ответе неуверенность, сказал:

– Ты заслужил, князь, чтобы быть царем.

Вечером, узнав, что рязанцы снова хотят говорить с ним, Скопин велел позвать их в шатер. Тяжелы были думы воеводы… Дядя губил государство, Михайло Васильевич это хорошо понимал. Злоба и местничество чумовой заразой ползли во все концы Руси. Мир со шведами выторговали ценою больших уступок и потерь. Дружба со шведским королем была ненадежна. Опоры нигде не было. Боярская дума, что распутная девка, готова была поддаться Сигизмунду и его сыну. Казна пуста. С грехом пополам он собирал деньги на жалованье шведскому войску. Всюду ропот… Рати обносились, пятую неделю войско сидело на плесневых сухарях.

Вызванные к нему рязанцы видели, что воевода был не в гневе, но и той решимости, на какую они надеялись, не замечали в нем. Воевода стоял к ним боком, не глядя, молча пригнув крупную голову, угрюмо слушал их речи. Чем больше и горячее говорили рязанцы, тем тяжелее становилось на сердце Скопина. Он ничего не ответил им, а начальнику же своей стражи отдал указ:

– Сделай так, чтобы они невредимыми добрались до Рязани…

Делагарди заметил:

– Твои враги, князь, узнают, что ты не донес Шуйскому. Остерегись!

– Я не могу предать этих людей. Моя совесть чиста. Завтра мы возвращаемся в Москву.

XXXII

Двенадцатого марта 1610 года над посадами загудели все московские колокола. Колокола, купола, стены домов – все было обвито чистейшей изморозью. Пела, как некогда в славные времена, многозвучная медь, славя спасителя державы, верного и некорыстного своего сына. Двенадцать пономарей впеременку трудились на Иване Великом. Гул сего главного колокола плыл, мощный, раскатистый, над Москвою. С первыми ударами сего колокола народ: чернь, холопы, торговый и посадский люд, ярыжки[54]54
  Ярыжка – пьяница, шатун, мошенник, беспутный человек.


[Закрыть], корчмари, мясники, накинув нагольные душегреи и полушубки, повалили изо всех посадов, чтоб встретить молодого и славного воеводу. Матери с младенцами, глубокие старики, юродивые и всякие Божьи люди – все со слезами радости бежали в одну сторону – на Волоколамскую дорогу.

В Микиткином кабаке, как и всегда, было людно, колготно, с вечера все угорели от дыма – за зиму расхудились печи, а Гурьян, уже не в той силе, как в былые времена, не мог управиться по хозяйству. Зиму просидели, перебиваясь из кулька в рогожку, получая ломаные гроши. Задолжал Шенкелю и Паперзаку, – те по-прежнему жирели, копя золотишко. За зиму Паперзак скупил еще три кабака и две бойни, а Шенкель с Мильсоном прибрали к рукам все кузницы вдоль Неглинки, рынки Скородома.

Как только ударил Иван Великий, Гурьян поднял всю свою нищую братию. Работница Улита по такому случаю надела лучшие обновы. В ее жизни свершилось важное событие: она сошлась со стрельцом, потерявшим в сражении глаз и руку. Несмотря на то что муж был и крив, и однорук, к тому же и заика, Улита не могла нахвалиться им.

– Такого мужика не сыскать во всей Москве! – хвасталась она. – Ужо што хорош, прям ангел небесный!

Микиткины харчевщики пришли к месту встречи, когда народ уже запрудил все ближние проулки и стогну, слышались радостные выкрики, иные плакали, лезли на колокольни, на крыши и деревья, чтобы увидеть того, кто, терпя нужду и лишения походной жизни, упорно, на виду у всего народа, служил своей земле, изгоняя алчных врагов ее.

– Скопину приспело сесть на царство! – говорил старый мясник, смахивая слезы. – Ужо он-то послужит Руси!

– Как же, ся-дет, – проговорил муж Улиты, – до-ожи-ида-айся, так ево и пустют.

– Царев брат Дмитрий точит нож на Михайлу Васильича.

– И женка его, змеища!..

Дмитрий Шуйский в это черное для него утро кинулся к брату, к царю. По распутням стеною с иконами и хоругвями двигался в западную сторону люд. При виде сермяжного холопства, спешащего с неслыханным ликованием встретить того, кто не так давно еще бегал босым мальчиком, при виде непочтительности и равнодушия к нему, более близкому к государю и прямому его наследнику, Дмитрий не думал больше ни о совести, ни о родстве. Зависть и ревность терзали его. «Торопишься к трону! Ты его не получишь! По праву он мой, а станешь поперек… не взыщи!»

На думном дворе уже толпилось высшее боярство, в дорогих шубах. Дмитрий кинул повод подскочившему слуге, пнул его ногою за нерасторопность и не торопясь, с важностью и твердостью ступая в сафьяновых синих сапогах, поднялся в царские покои. Молодая царица, не любившая заносчивого деверя, будто не замечая, прошла мимо него. Царь Василий, расслабленный, отяжелевший, в длинной, до пят, ферязи, слушал, наклоня голову, патриарха, но как только Дмитрий возник на пороге, Гермоген, что-то тихо проговорив, покинул покои. Царь Василий Иванович догадывался, о чем будет говорить брат в нонешнее утро. В душе своей Шуйский недолюбливал его за чрезмерное высокомерие, щегольство и властолюбие. Но не кто иной, как он сам, отправлял Дмитрия повсюду главным воеводой. Горькая обида охватывала Василия Шуйского, когда он видел глухую неприязнь к себе. Ну ладно те, кому он насолил, оказались в числе злейших врагов, в заговоре против него, но те, кому он доверял душу и оказывал дружеские милости… Кому же после этого мог он доверять?! «За что я страдаю? Разве я хочу пролития христианской крови, как об том трубит подлый рязанец Ляпунов? Если бы не я, Салтыков и другие изменники уже давно привели бы поляков в Москву».

– Брат Василий Иванович, по своей доброте ты не видишь, что племянник тебе не платит добром! – проговорил Дмитрий. – Погляди: он въезжает в Москву не воеводою, а царем!

– А ты, выходит, не рад славе Шуйских?

– Выродок Прокопий Ляпунов подсылал своих лазутчиков с грамотой к нему в Дмитров. В ней он Михаилу величал царем!

– Не говори мне сих подлых слов! – вспыхнул Шуйский.

– А чего не переслал людишек Ляпунова к тебе, а велел им тихо вернуться в Рязань? Теперь они всюду звонят, что Скопин – царь. Он и шведа доброхотствует, а ты не ведаешь.

Шуйский, ничего не молвя, через стол достал брата палкою.

– Усмири гордыню! Может, ты мне победы принес? Пошел прочь!

…Высшее боярство и духовенство уже целый час с хлебом и солью дожидалось знаменитого воеводу около городских ворот. Не ликовал лишь князь Федор Мстиславский. Первый боярин, главенствующий в Думе, Федор Иванович тайно надеялся, что на русском троне окажется литвин. Недаром Сигизмунд писал ему из-под Смоленска: «И о прежнем твоем к нам радении и приязни бояре сказывали: это у нас и у сына нашего в доброй памяти».

Ожидание затягивалось… Все так же гудели колокола. На тонком лице князя Мстиславского выступило выражение высокомерной спеси и злобы – его так долго заставляли ждать! Наконец из-за поворота вылетели всадники. Воевода Михайло Васильевич ехал на белом коне безо всякого убранства и без чепрака – в походном седле. Воевода был в доспехах, и вся фигура его являла могущественную воинственность.

Зависть окончательно завладела душой Дмитрия Шуйского… Вот он, народный любимец, спаситель Руси, о ком от края и до края идет неудержимая слава! Зависть!.. Подлый голос шептал ему: «Или он – или ты!..»

Народ в ликовании падал ниц, иные, доведя себя до восторженного безумия, ловили стремена, чтоб поцеловать его сапоги, иные тянули руки, чтобы дотронуться до него. Многотысячный гул сотрясал всю округу.

– Спаситель, слава тебе! – неслось над людским морем.

Михайло Васильевич с изумлением огляделся, затем ловко соскочил с коня. Бояре, топтавшиеся около ворот с хлебом-солью, двинулись к нему. Под гул толпы князь Мстиславский по старшинству протянул ему каравай и выговорил бесстрастно:

– Москва склоняется пред тобой, княже.

Дмитрий Шуйский, закусив губы, ненавидяще глядел на племянника. Дух вражды еще явственнее почувствовал Скопин, когда вошел в царский дворец. Холопье высокомерие проглядывало на сытых лицах дворцовой челяди, оберегающей свои прибыльные места изветами и доносами.

Царь Василий Иванович увидел Михайлу, и слезы сами собою побежали по его рыжим рябым щекам.

– Создатель услыхал мою молитву и помог тебе! Теперь ты мне как сын… – Шуйский запнулся и замолчал, а Скопин тихо проговорил:

– Я знаю, государь, о наговорах.

– Скажи… Ты ведь не замысливал супрочь меня, когда, скрыл о посланцах рязанца Ляпунова? Отчего ты не отправил их ко мне?

– Государь! На Руси смута. Не время казнить своих, когда под боком сидит Сигизмунд. Ныне у нас одна крепость, которая все держит, – это Смоленск. А долго ли продержится? Мне известно, что там болезни и мор. Король шведов – союзник ненадежный. Нешто, Василий Иванович, ныне то время, чтобы нам изнуряться во вражде?

– Что ж станем делать?

– Сперва надо добить до конца Рожинского и Зборовского, потом выгнать за пределы Московии Сигизмунда. Следует идти сейчас же на Иосифов монастырь, пошли туда воеводу Валуева и шведское войско полковника Горна. Затем я двинусь с основной ратью к Смоленску.

– До меня дошли известия, что Шеин хочет сдать город?

Скопин, не задумываясь, ответил:

– То подлые изветы переметчиков. Воевода Шеин будет драться, покуда хватит сил. Но на этом, государь, наши беды не кончились. Мутят казаки – Иван Заруцкий и другие атаманы. Их сабли дурные! Страшен и Салтыков. Продался с потрохами королю, будь он проклят!

– С Богом, Михайло! Делай как знаешь, а за почестями не станет: получишь лучшие вотчины, а потом… – Шуйский замолчал, не договорив.

«А потом ты хотел посулить царство, которое мне не в надобность», – договорил его посулу про себя Скопин. На душе у него было тягостно: пробыв два дня в Кремле, он почувствовал гнетущую тоску.

Проницательный генерал Делагарди по-дружески посоветовал ему:

– Тебе, князь, тут оставаться опасно. Против тебя плетется заговор. Будь осторожен – не доверяйся. Самое верное: идти к Смоленску и сразиться с Сигизмундом.

– Спасибо на добром слове. Про то я и сам ведаю. – Скопин взглянул на хитрого шведа.

«Такой же наш дружкарь, как и шляхтичи», – подумал невесело Скопин.

…Тетка Михайлы Скопина, жена царского брата Дмитрия Ивановича, княгиня Екатерина не спала теперь по ночам – падко бабье сердце на соблазн!.. Несчастный старик, царь Василий, досиживал последние дни на престоле, ибо княгиня Екатерина хорошо знала, как его ненавидела вся земля. На дороге у мужа Дмитрия стоял один враг (по-другому княгиня не могла думать), этот выскочка Скопин. Неслыханные почести, устроенные ему, совсем помутили рассудок Екатерины. Вечером, когда наконец-то окоченевшие звонари слезли с колоколен, княгиня Екатерина с насмешливостью спросила у мужа:

– Чего станешь делать?

– Не лезь, ради Бога, в душу, – отмахнулся Дмитрий.

– Венца не узришь равно своих ушей!

– Видно, так Богу угодно! – простонал он в бессилии.

– Чего-нибудь изыщем… – не договорила она.

Двадцать третьего апреля у царского свояка князя Ивана Михайловича Воротынского правился пир – праздновались крестины. Большой, недавно отстроенный дом князя в Китай-городе, как только легли сумерки, засветился огнями. Туда то и дело подкатывали каптаны и колымаги родовитых бояр и князей. Холопы снимали тяжелые шубы: на иных было напялено по нескольку, шубами тешилось боярство друг перед другом. Мстиславский надел четыре – даже царь царапнул его глазом: хоть и первый боярин, но шубы дороже его, государевых, не волен никто надевать.

Мать Михаилы Скопина, старая княгиня, отговаривала сына ехать к Воротынскому. Недобрые предчувствия терзали ее сердце. Когда сын был в сражениях, княгиня находила утешение в молитвах, но со дня въезда его в Москву потеряла сон и покой.

– Сынок, не ходил бы ты к ним? – сказала мать и заплакала.

Михайло Васильевич ответил с беспечностью молодости:

– Будь покойна, матушка, со мною ничего не станется.

В богато отделанный новый дом Воротынского он приехал одетый по-походному.

Опять воздавались почести воеводе:

– Спасителю Руси, князю Михайле Васильевичу – вечное благодарение!

– Слава великому воеводе!

Воротынский, расплескивая медовуху, с умиленьем прокричал:

– Князь… спаситель ты наш, дозволь, как водится исстари. – Он крепко трижды поцеловал воеводу.

– Здоровье воеводы Михайлы Васильевича! – провозгласил князь Федор Шереметев.

– За воеводу, за его ратные подвиги! – поддержал Воротынский.

Княгиня Екатерина поднесла ему чашу.

– Испей, князь Михайло, и будь здоров многие лета, – пропела она, поклонившись молодому воеводе.

Михайло Васильевич доверчиво смотрел на нее, что-то в душе предостерегало его, и он на мгновенье заколебался…

– Видит Бог, князь Михайло Васильевич, как мы тебя любим, – еще умильнее проговорила тетка. – Коли выйдет нужда, я сама жизнь за тебя положу!

Он быстро осушил кубок.

А немного погодя у Михайлы Скопина вдруг хлынула из носа кровь. Враз смолкли сурны и дудочники. На лицах отразился ужас. Дмитрий Шуйский, сидевший на другом конце стола и не спускавший с него глаз, быстро поднялся и незаметно вышел…

Княгиня Екатерина громко, по-бабьи завыла, но ее карие глаза оставались холодными и бесчувственными.

– Князь Михайла, что ты?! – выкрикнул Воротынский не столько из жалости к нему, сколько из страха, что такая беда случилась в его доме.

Скопин, запрокинувшись, тяжело хрипел.

– Его отравили! – громко, чтоб все слышали, выговорил Василий Голицын. – Бояре, учинено подлое дело!

…По Москве поползло зловещее:

– Не иначе как ведьма-тетка, дщерь Скуратова, подложила ему отраву?

– От этакой змеищи всего можно ожидать!

– Пресвятая Богородица, неужто Бога не побоялась? Отравила?

Через несколько дней после тяжелых мук князь Михайло Васильевич на руках матери и жены скончался.

Даже после кончины болезного и праведного царя Федора Иоанновича так не скорбели, как по молодому воеводе Михаиле Скопину. Провожали в могилу воина и спасителя земли, всего двадцати трех лет от роду, верного, непреклонного, на которого премного надеялись в это кровавое, лютое время бедствий и смут…