Текст книги "На распутье"
Автор книги: Леонид Корнюшин
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 29 страниц)
С великим шумством и зело щедрой пышностью, испытывая поднебесную славу, 18 октября 1607 года в озолоченной, подбитой бархатом и парчою колеснице, впряженной шестериком белых красавцев коней, царь Василий въехал в Москву. За царской колесницей на чистых, ухоженных до блеска конях гнедой масти, в богатейшем убранстве двигались две тысячи ратников. Толстый, как пивная бочка, накрачей[32]32
Накрачей – литаврщик, бубенщик.
[Закрыть], раздувая хорошо наеденный зоб, бил в бубен. Колыхались хоругви и знамена. Гремел салют поставленного вдоль дороги наряда. Весь церковный синклит, возглавляемый патриархом Гермогеном, встретил царя близ Кремля.
Три дня оплывали в голубом ладанном дыме храмы – славили Господа за дарованную победу над тульскими сидельцами.
Гурьянов кабак гудел непрерывно. Кабатчик по случаю шумства в новой пестрядинной рубахе, в новых, смазанных дегтем сапогах следил, как старый орел за своими орлятами.
– Угощайтесь, братие, – говорил Гурьян ласково, – на всех хватит. Мавра, што мнесся, давай рыбу, взвар давай. Ешьте, братове, седни особый день.
Дьяка Тимофеева и Василия Анохина кабатчик усадил в красный угол.
– Слыхали? Царь-то Василий Иваныч – истый христьянин: никаво не велел казнить! – сказал ремесленник в парусиновом фартуке.
– Хитер царь, – ответил холоп, засмеявшись и показав полусгнившие, черные зубы, – да нас-то, брат, не обманешь. Энто его нужда приперла: царь боялся Ивашки, оттого и прикинулся добряком.
– Ивашка – раб по низменному своему животу – хуже Шуйского, – сказал купец в сером армяке поверх бараньего полушубка.
– Купец говорит правду, – подтвердил Василий, налегая на вкусную похлебку. – Болотников, сказывают, пролил много невинной крови.
– То так, – согласился Тимофеев, – но и Шуйскому ни в чем не верь: это лиса, которая на свой хвост не сядет, а сядет на чужой. Погоди, теперь он зачнет опустошать казну, зачнет одаривать ратников за верную службу. Так чинил Борис, Шуйский идет по той же дорожке. Увидишь: будет так, как я говорю. Он еще обдерет как липку монастыри, приведет казну к скудости – дабы усидеть на троне.
Василий молча кивнул в знак согласия.
– Рад, что тебя вызволили из кабалы. В случае нужды – ищи меня: помогу. – Дьяк, дороживший временем, поднялся, Василий слушал, разглядывая людей в кабаке. Одного, пьяненького, весьма разодетого, одноглазого, ему показалось, что он знает. Круглым совиным глазом общупывал тот настороженно людишек. За ним теснились отпетые дружки, – половой было ухватил последнего за грудки, чтобы выпереть из кабака, но старшой, сверкнув глазом, процедил:
– Але не ломаны ребры?
– Елизар, неужто ты?! – окликнул Василий.
– А то хто ж? Ах, Вася, вот не чаял. А сих орлов узнаешь, не?
– Матерь Господня, – Гуня?
Гуня в богатом кафтане и юфтяных сапогах сдвинул на затылок какую-то сказочную шляпу с пером.
– Мы, брат, и с рожи, и с кожи. – Гуня, как Елизар, тоже был рад Василию.
Зяблик испуганно оглядывался. За ними, озираясь, перетаптывались человек пять босяков.
– Садися, ребятки, я ноне с кошельком. Угощаю. – Елизар тряхнул скалившего зубы белобрысого шляхтича, сидевшего за соседним столом, – тот, задирая длинные ноги, шмякнулся об пол.
Поляк, поджавшись, ругаясь сквозь зубы, отошел к двери. Вдруг он дико завопил:
– То шайка воров – меня обокраль!
– Слухай, пан, – сказал Елизар, – ты что, сучье семя, позоришь честной народ Москвы? А ты, часом, не шпион ли польского короля? – И так пустил шляхтича козлом, что тот едва не сшиб с петель двери, выкатившись в сенцы. Оттуда шляхтич закричал истошно и пронзительно.
Гурьян подсел к воровской артели. Посмеиваясь, сказал:
– Своей смертушкой, Елизарий, видать, ты не помрешь.
– Выпьем, Гурьян Прокопыч, за нашу удачу. – Елизар посверкивал веселым глазом, рассказывал: – Были мы у ворья, у Ивашки, нагляделся я на атамана. Мужик битый, злой, в ратном деле кумекает, а вот коли добрался бы до власти – тогда б он наспускал шкур. Волк галерный!
– Чего он, сатана, хотел? – спросил Гурьян.
– Ай не знаешь? – ответил Купырь.
– Таперя ему хана: живым его царь не оставит!{21} – сказал Гуня.
– Много, дурак, народу совратил, – проговорил лысый, с оспинами на лице старик, человек божий, кормящийся подаянием.
Другой, в зипуне и худых лаптях, сказал, что царь Ивашке даровал свободу.
– Про такую слободу мы слыхали, – сказала баба в сарафане.
– Либо с камнем пойдет на дно, либо удавют: живым энтого вора царь не выпустит, – сказал пожилой худой ремесленник.
– Но ведь царь принародно дал слово помиловать! – заметил Василий.
– Эхма, что говорено, то не сделано. Так-то, сынок, – ответил Гурьян.
– Царю Василию какая вера? – Елизар хрумкал груздями, сидел важный, но какой-то темный, буравил людишек злым глазом.
– А йде ж царишка, то бишь Димитрей? – спросил торговый человек.
– А бес его знает – иде, – ответил Купырь.
– Какой он Димитрий, – сказал с сердцем Василий, – то Матюха по прозвищу Веревкин.
– Как же он Бога не боитца, назвавшись царским сыном? – спросил молодой монах.
– Евонный Бог – злато, – ответил Гурьян.
– Можа, так, а можа, и не так, – засмеялся человек в бараньем кожухе.
Портной, старик с пегой бородою, сказал, что по Москве ходят подметные письма самозванца и там говорится, что под него отложилось уже много городов.
– Пуще всего волынит Астрахань, – сказал авторитетно портной, – а там, сказывают, объявилось целых три царевича.
– Откулева они, аспиды, лезут? – заругался лысый старик.
– Был бы у нас законный царь, чай, не лезли бы, – сказал Купырь.
– Втридорога драть будут! Немцы в невыгоде жить не привыкли – послухать ихние разговоры в слободе, так и чешутся руки взяться за саблю! – сказал пожилой стрелец с вытекшим глазом.
– Паперзаки, знамо дело, свово не упустят, – подтвердил Гурьян, ставя большую бутыль пива. – Угощаю, братове, по случаю взятия Тулы.
– Возьми, – протянул ему кошель Купырь, который он стянул у шляхтича.
– Я и говорю: своей смертию ты, парень, не помрешь, – засмеялся Гурьян, – отдай лучше божьим людям. Шли бы вы, ребятки, в царскую мастерскую. Вон Вася доволен. У тебя, Елизарий, золотые руки даром пропадают!
– Я об том и хотел им сказать, – поддакнул Василий.
Но буравящий глаз Купыря был нацелен вовсе в другую сторону – он переглянулся с Гуней и Зябликом, тихое дело им было не по нутру. В это время подал голос сидевший иноземец: он в углу тянул пиво и сосал трубку, ибо инородцы уже покуривали в Москве. Иностранец был знаменитый мастер – голландец Иоганн Вальк, худой, с лицом в продольных и поперечных морщинах наподобие дубовой коры, с глубокими маленькими хитрыми и умными глазками, внушительными усами. Голландец управлял литейной мастерской в Москве, вооружая войско. Вальк приехал в Россию не столько по расчету, сколько из любви к своему ремеслу. Отпетые молодцы ему нравились, особенно этот бес одноглазый – Купырь, и, выпуская колечки дыма, он сказал:
– Ви можете добренько у мене заработать. Я карошо плачу. Я так видайт, что ви есть шарлатан и вор? Но пускайт вор, я все равно желаль бы вас взять свой завод: только не думайте, што я вас калпачил. Я – честный голландец!
– Благодарим! Однако ж мы не с того тесту, чтоб нас ты купил, – отказался Елизар.
– Нас, известно, не купишь, мы люди вольные, – усмехнулся Гуня.
Гурьян глянул в окошко – во двор кабака въехала конная стража; стрельцы каждый вечер, ставя рогатки[33]33
Рогатка – приспособление для преграждения пути, в виде продольного бруса с вдолбленными накрест стойками.
[Закрыть], заходили в Гурьяново заведение промочить усы.
– Выходите через черное крыльцо, живо! – шепнул Гурьян Купырю.
– Я выйду следом, – сказал им Василий.
– Елизар, голова твоя бедовая, время такое, что можно без нее остаться, – сказал на улице Василий Купырю, – шли бы вы, правда, к нам, работы хватит.
– То не по мне: надо проведать католиков в Немецкой слободе. Вчерась поглядели: сыто, сволочи, поустроились! Ишо, даст Бог, встренемся. – И они пропали в сумеречной мгле.
…Первыми обчистили Паперзаков – недавно отстроенный с краю слободы дом. Паперзак, порядочно подравший глотку днем с купцами, сидел за подсчетом выручки. Ядвига, тряся грудями, вытянув жирную шею, следила за ловкими руками мужа, мусолившего деньги… Вдруг чья-то лапища ухватила кожаный кошель, другая сдавила Паперзаку глотку, Ядвига с кляпом во рту отлетела в угол. Закатив глаза, ничего не соображающий Паперзак отдышался, потрогал голову – цела… Тряслись руки, огляделся – нет никого. Протянул хрипло:
– Ты жива, Ядвига?
– Ограбили!.. – Ядвига, выдрав кляп, сунулась к дверям, но они оказались запертыми.
Когда слуга отворил дверь, они кинулись в комнаты и увидели, что от серебра и золота не осталось и следа. Паперзак, ухватив пистоль, выскочил на крыльцо, но тьма была пустая, безглазая, дергая на голове волосы, он завыл…
В ту же ночь свечой занялся дом торговца-гамбургца, – этот порядочно нажился на перекупе скота.
…Дня через три лихие люди сидели в харчевне, где толклись увечные, бродяги, – спустили на угощение все, что добыли в Немецкой слободе. Иной скиталец, расчувствовавшись, становился перед Купырем на колени. Но тот не знал тщеславного чувства, журил человека:
– Я те что, али царь? Мы – люди простые, бедных не обижаем, а взять у католиков да у всякой сволочи – за то Бог, я так думаю, грех нам скинет.
– Должон скинуть, – подтвердил Зяблик.
Старый монах, ходивший к валаамовским угодникам, сказал:
– За ваши души пред Богом поставлю свечку, а також помолюсь и впишу рабов во здравие. А поговеть да причаститься святых Господних тайн, сынки, надобно, не то услышите глас осуждения.
Купырь кивнул, соглашаясь:
– Ладно. На энтой седмице сходим в церковь.
Разгром Болотникова дела московитов не поправил. Вспыхивали мятежи, воры отпробовали порядочно крови, вошли в хмельной азарт. Много крови пролилось в Астрахани, – ее взяли царские войска штурмом. Не меньшей измылся братской кровушкой Царицын: зело много перебили, перетопили, перевешали. Страшно стало даже усмирителю воеводе Шереметеву. Все затуманилось в смутной пагубности. С запада ползла униатская зараза, тайно готовилось влезть в бытие московитов коварное иезуитство, католичество, иудейство… На западе вглядывались в туманную восточную русскую даль… В их воображении рисовались сказочные богатства сей земли. Они говорили о своем мессии, но астрологи и мудрецы предрекали, что время их придет еще очень не скоро, но оно все же придет. Как пронырливые и алчные раввины, так и ксендзы готовились к появлению мессии. Великая, окутанная туманами восточная земля не давала им покоя. Русь ждало еще худшее лихолетье.
Часть вторая
Тушинский вор
Второй самозванец в самом начале 1607 года, когда еще держалась из последних сил Тула, выжидал в Стародубе{22}; сидел покуда непризнанный, как забеглый пес. Хитрец Мнишек не подавал вести, радные паны, с кем приходилось нюхаться, порядочно обжегшись на Гришке-расстриге, не сулили ничего определенного. Самозванец послал на север надежного Алексея Рукина – говорить там всем, что царь-де Димитрий жив и ныне люто бедствует в Стародубе, а вы, мол, нежитесь на пуховиках. На самозванца порой нападал страх. «Разве Отрепьев был дурак, а что от него осталося? Как бы не изделали то ж со мною!»
Рукин вскорости воротился с пятью боярскими детьми. Окруженные толпой Стародубцев, те вошли на подворье, где сидел самозванец. Битка-Митка, натянув добытую потертую епанчу, шибко напуганный, вышел на крыльцо. Рукин было сунулся к «царской» руке, но самозванец пхнул ему в рожу кулак.
– Мне сей человек неведом!
Рукин поднял коровьи ресницы и спросил, заикаясь, с изумлением:
– Але ты теперь уж не царь Димитрий?
– Какой еще царь? – оскалился тот.
– Да он над нами потешается! – крикнул с натугой мясник в нагольном тулупе. – Его надо убить! Это сатана!
На подворье затрещал тын. Кто-то облютелым голосом вякнул:
– Удавить на вожжах! Захлестывай, ребяты, ему на шею!
Шибко остервенелые, кто посмелее, полезли на крыльцо. «Вона смерть моя!» – Самозванец ухватил палку, быстро соображая, тянуть было нельзя ни минуты. Ожесточенно выкрикнул:
– Ах вы б… дети, на каво лезете? Еще вы меня не знаете: я – государь!
Подействовало магически. Вдруг те самые озверелые люди, которые только что лезли его прикончить, пали как подрубленные на колени, а мужик звероподобный выкрикнул:
– Виноваты, государь, пред тобою! Прости нас, заблудших.
Самозванец выпятил грудь:
– Молите, скалдырники, об моей царской милости.
С этого дня в его кошелек потекли гроши… Во все концы из Стародуба полетели грамоты, – стали скрести людишек на рать. Опять, как и при Отрепьеве, потянулись, хотя и с оглядкою, падкие до наживы польские паны и казаки, давно не пробовавшие в деле свои сабли. Над дружиной начальником самозванец поставил пана Меховецкого – не забыл, кто его окрестил царевичем в тот памятный день в Могилеве.
Не медля больше, жидкое войско двинули под Козельск. Напали глубокой ночью на малый гарнизон и, истребив его, вышли на Карачаевскую дорогу.
Из Тулы пришла худая весть: Шуйский взял крепость.
Лагерь ходил ходуном, смутьянил… Двое телохранителей сидели под царской дверью – не выпускали из рук заряженных мушкетов. На рассвете только с этими двумя литвинами самозванец погнал коня в Путивль, надеясь выждать там время. Но вскоре их догнали.
– Мы из Киевской Украины от князя Рожинского: он тебе самая верная опора. Русские тебя продадут, а поляки вернут тебе корону и славу, так как они самый верный народ на свете!
Тысячный отряд охочей до поживы шляхты вселил некоторую надежду. К самозванцу подъехал шляхтич, обвешанный с головы до пят оружием, в кольчуге и доспехах, весь пропахший дешевыми кабаками. Это был пан Валавский, посланец князя Рожинского. Он придирчиво оглядел «царя Димитрия».
– Князь Рожинский – твой союзник, – сказал Валавский по-польски. – С еще большим отрядом он скоро придет тебе на помощь.
– А чего он медлит? Вы получите от меня то, что вам и не снилось в Польше.
Еще через день – новая рать. Пан Тышкевич, остроносый, важный, сидел на необычайной красоты серебристом аргамаке[34]34
Аргамак – рослая, породистая, верховая азиатская лошадь.
[Закрыть], он не без ехидства уставился на самозванца. Подъехал рослый, с вислыми усами шляхтич-рубака Лисовский, многоизвестный по походам на восток. Самозванец, пробежав глазами по воинству, в восторг не пришел: людишки выглядели не шибко надежными. Адам Вишневецкий, порядочно отощавший, поболтавшись в пучине русских смут, все еще держался воинственно и не терял надежды получить побольше русских земель. Под ним тоже был добрый конь.
– Мое благодарение, панове, – сказал самозванец, приветствуя сановитых шляхтичей. – Вы мне служили допрежь, когда я сгонял пса Бориса, надеюсь, что послужите и ноне!
Самозванец оскалился, изготовясь к отпору, если кто из них напомнит, что он вовсе не похож на царевича Димитрия. Но хитрые паны сделали вид, что видят именно царя Димитрия, чудом ушедшего от рук разъяренных бояр.
– Мы рады тебя видеть, государь, живым и здоровым, – сказал Вишневецкий, подавляя брезгливое чувство.
– Ты все тот же, государь, слава Богу, – заметил пан Тышкевич, сощурив хитрые глаза.
– Да, я тот, и вижу, к моему удовольствию, што и вы, паны, не меняете своего слова. Ну, а што панство и ксендзы? Хочут ли они мне подсоблять?
– Не только панство, но и сам король желает тебе успеха. Следует идти осаждать Брянск, – сказал Лисовский, – есть сведения, что туда тебе придет подмога.
– Поворачиваем на Брянск, – согласился повеселевший самозванец.
Под Брянском к вору подоспело подкрепленье донских казаков – при куренном атамане, пяти есаулах и двух хорунжих.
– Ежели ты поставлен католиками или варшавскими жидами, то я отрублю твою голову и воткну ее на палку на посмех православным казакам. Ты такой же Димитрий, как я турецкий султан, бо Гришку Отрепьева я видал так же, как и тебя. Но то дело твое – будешь расплачиваться своей головою, а наше дело – хорошенько погулять да попить чужой горилки.
Самозванец, глянув со страхом в сверкающие отвагой атаманские глаза, заверил:
– Я такой же крещеный, как и ты, и католиков, а тем паче иудеев не терплю. Тебе, видно, атаман, залепило чем глаза – раз ты мени не признал.
Куренной отъехал к стоявшим поодаль своим есаулам и хорунжим.
– Ну, што он бачит? Шо он за человик? – спросил один из есаулов, не вынимая из угла рта такую же черную люльку: видно, он с нею и родился.
– Казна що! Он, панове добродию, на мой глаз – из Иудина колена!
– Коли так, то такой псюхе моя сабля служить не будет! – заявил решительно один из хорунжих.
– Неужто иудей? – спросил есаул, казак весьма больших размеров, высекая кремнем огонь, чтобы разжечь нарядную люльку. – Вызнаем – повесим как собаку!
15 декабря произошла яростная сшибка за город. Литвинов-Мосальский первым подоспел на выручку Брянску, – его конница ринулась, как в омут, в Десну, в ледяное крошево, и, знать, Бог помог им, выскочили на другой берег все, ни одна пуля не пометила.
Ночью Десна оделась в ледяной покров: самозванец, соединив свои шайки, накинулся на рать воеводы Куракина. Дрались отчаянно, лезли друг на друга по трупам, сходились несколько раз, от утра до заката; ляхи хоронились потихоньку за спинами казаков – лезть в пекло желания не имели. Когда садилось в кровавую муть солнце, на совете за городом самозванец порешил:
– Плакать нам нечего, что не добыли Брянска. Прародительский престол, рано или поздно, будет в наших руках. Брянск нам не в надобность. Уходим в Орел. Там они нас не достанут.
IIРасчувствовавшись, посверкивая глазом, Елизар Купырь говорил:
– Наше дело, ребятки, вольное: нас то вознесет, то кинет в бездну – в унылости киснуть мы не свычны. Подадимся в Орел, поглядим на царишку.
– Можа, евонное сучье величество ишо князьками изделает, – хохотнул Ипат.
Дня через три отпетые появились в ставке. Одноглазая рожа Елизара бросилась в глаза самозванцу, когда тот направлялся в баню: Купырь с ворохом веников караулил его поблизости.
– Славна рожа: клеймо татя[35]35
Тать – вор.
[Закрыть] поперек, – задавился смешком «царь».
– Не пойман, бают, – не вор. – Купырь с явным разочарованием глядел своим зорким оком на замухрышчатого царишку.
– Мне служить хошь?
– Можна. Ежели дашь, твое величество, от пуза жратвы да в придачу водочки и пива.
– За мной не станет. Будешь заведовать парильней. А коли с дурным умыслом – кончишь вон на том суку! – посулил царишка.
– Пристрой, господин, моих товарищев: оне тут вот – трое молодцов.
Ну и житье наступило у Елизара: надо бы лучше, да некуда! Днем он, по обыкновению, налаживал мыльню – ближе к вечеру встречал «царя». Баня, поставленная на задах «дворца», самозванца встречала сладким духом, теплым голубым туманцем – от клокочущего котла так ароматно потягивало мятой, душицей, полынком. У Елизара для работы под рукой находилось три запаренных веника: один, с дубняком, – для потягу, чтобы продрало до костей, другой, с гибкими мелкими ветками, – сымать зловредный дух с «царского» тела, и третий, мягкий, лопушистый, окуренный ладаном, – для умягчения души и кожи.
Всякий раз, встречая самозванца, Купырь вопрошал:
– Каким манером, твое величество, ноне сечь?
– Але не знаешь? Корми вас, дармоедов! Ноне работай, как скачет галка.
Вытянув волосатые ноги, с проваленным брюхом (сколь обильно самозванец ни напихивался едой, фигура его оставалась тощей, хотя с рожи «царь» начал подзаплывать), «царь» гундосо орал с полка:
– Давай горохом, чтоб тебе зенки повылазило!
– А то я не знаю.
Про себя же Елизар подумал: «Сыщу сыромятину – удавлю паскуду!»
Тушинское коловращенье напоминало базар – тут шла такая мена всего, добрались и до икон, что даже Елизарова братия изумлялась. Ипат цедил сквозь зубы:
– Хороша «столица»! Пьяный кабак!
Охотиться на женщин ляхи выезжали целыми отрядами, но самых достойных везли не к царишке во «дворец» – к пану гетману.
Меховецкий же почуял опасность: Рожинский подбирался к его гетманству. Тут пронырливый шляхтич не ошибался. Он прямо заявил самозванцу:
– Рожинский – большой мошенник, обманет тебя. Гони, покуда не поздно!
В апреле 1608 года Рожинский въехал в Орел с зело большой пышностью, но его стали удерживать, не пускали в дом, пока «царь» не выйдет из бани. Тучный богатырь Рожинский, несолоно хлебавши, пошел восвояси, а Меховецкий закричал ему вслед:
– Государь не нуждается в вас.
Перепалка кончилась тем, что Рожинский, бренча по ступеням ножнами сабли, разъяренный, ворвался в дом, выволок в приемную залу перепуганного Меховецкого. Тот, размахивая руками, кричал:
– Сейчас царь тебе покажет, будешь знать, как трогать его гетмана!
– Ах ты, ублюдок, ты вздумал угрожать мне! Так получай же! – Выхваченная сабля, описав дугу, одним ударом пересекла тонкое горло – голова Мезовецкого с вытаращенными глазами покатилась панам под ноги.
Самозванец, вышедши из бани и узнав о случившемся, велел позвать Рожинского. Как только тот появился в дверях, он закричал:
– Я тебе за моего гетмана, окаянной псюхе, сам отрублю голову!
Рожинский, пугая самозванца, громыхнул саблей, сзывая ратников. Самозванец трусливо отступил.
В своих покоях царишка вовсе сник. Когда Купырь принес братину с медовухой, он ткнул ему в зубы:
– Тоже в заговоре, собака? Водки пшеничной мне давай.
Пил до третьих петухов, желая смерти, однако не дождался; почернелый, злобный, утром выслушал своего конюшего Адама Вишневецкого, хлопотавшего вместе с маршалком Хруслинским и канцлером Валавским о примирении с новым гетманом.
– Помирись, государь, он тебе будет служить верно, – мягко, увещевающе говорил Вишневецкий.
В тот же день пришли на помощь новые казаки-запорожцы и донцы во главе с атаманом Иваном Заруцким. Атаман привез с собою серого, кривоногого, губастого и какого-то перекошенного человечка – еще одного «сынка» царя, Федора.
– Вот царевич Федор, – сказал Заруцкий, кивнув на разодетого в епанчу и мурмолку бродягу.
Паны Лисовский и Рожинский, находившиеся в «ставке», издали ехидные смешки. Один из есаулов вынул из ножен блеснувшую матовым огнем саблю.
– Твой, стало быть, племянничек. – Заруцкий ободрительно хлопнул по плечу «царевича».
Лжедимитрий сгреб «родственничка», ударил в ухо, велев вздернуть «царевича» на суку перед ставкою.
Когда того повесили, Заруцкий скалил зубы:
– Ничего, твоя милость, у нас на разживу ишо остались{23}. – Он нагло подмигивал выпуклым зеленым глазом, дразня самозванца. – В Астрахани – царевич Иван-Август, в Колтовской – князь Иван, чадо Грозного, в степи – царевичи: Федор, Клементий, Савелий, Семен, Василий, Ерошка, Гаврилка, Мартынка, – видал, сколько мы настругали! Ишо Лаврентий про запас.
– Я и тебя, Заруцкий, вздерну! – посулил самозванец.
Вчера, когда было коло[36]36
Коло – мирская сходка, казачий круг, совет.
[Закрыть], он пришел в отчаяние, вылил в глотку за день две братины горилки, но очухался, и теперь, после страшного перепою, походил на серую колоду, тупо и бесчувственно глядел на воинство. В мозгу шевелилась мысль – бежать куда-то, пока не поздно, скрываться бродягою под мостами, но бес нашептывал: «Ты еще не ведаешь, как славно быть царем!» А Заруцкий-хват, словно догадываясь, развеивал мрачные его мысли:
– Погоди, подберемся к Кремлю, тогда мы с тобой, твоя милость, погу-уля-яем! Там такие боярыньки, что дым пойдет из ноздрей… За крепость наших сабель можешь не сомневаться. Мои ребята рубят от плеча до пупа – надвое. – Он хохотнул, подкручивая ус.
– Дело покажет! Елизар, вели подать водки да печеного луку поболе. Калган разламывается. Фу! Садись рядом, Иван. Я, вишь, не гордый, хоть и царь. Как чуток потеплеет – двинем на Волхов. Все золото и серебро будет ваше, – я ж обойдусь одною славою.
«Совсем малого хочет! – подумал язвительно Заруцкий. – Да, видно, и ты не из тех, кто пренебрегает золотом».
