Текст книги "Ангел Варенька"
Автор книги: Леонид Бежин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 28 страниц)
– Говорит, какая непослушная девочка! Вот я ее сейчас заберу… – Стасик слегка разжал руку, как бы отпуская на волю свою подопечную, но девочка, напротив, еще сильнее сжала его ладонь.
– Я буду…
– Что ты будешь?
– Я буду слушаться, – Катя бочком проскользнула мимо милиционера, а когда он остался далеко позади, запрыгала на одном месте и захлопала в ладоши. – Не забрал! Не забрал!
Стасик обернулся назад, как бы возобновляя утраченный контакт с милиционером.
– Смотри, ты обещала…
Девочка тяжело вздохнула, словно набираясь терпения на оставшуюся часть поездки.
– А куда мы едем?
– Я же сказал, в Старый городок.
В очередной раз отвечая на один и тот же вопрос, Стасик словно испытывал границы собственного терпения.
– А зачем мы едем в Старый городок? – Катя сталкивала свое терпение с терпением Стасика, словно игрушечные вагончики на рельсах железной дороги.
– Чтобы показать тебе, где мы раньше жили, где родилась твоя мама…
– А папа?
– Папа родился в другом месте.
– И мы тоже туда поедем?
Стасик почувствовал, что его вагончик не слишком устойчиво стоит на рельсах.
– Нет, туда мы не поедем.
– Почему?
– Потому что это очень далеко, в другом городе. Туда надо ехать на поезде или лететь на самолете.
– На Ту-104? – она словно бы с гордостью сравнивала свое умение спрашивать с его умением отвечать.
– Да, – коротко ответил Стасик.
– А папа мне говорил, что Ту-104 уже не летают. Их отправили на отдых, – сказала девочка, настойчиво желая, чтобы ее отец был третьим в этом разговоре.
– Зачем же ты спрашиваешь, если сама знаешь ответ? – Стасик почему-то опасался присутствия в разговоре третьего.
Оставив без внимания этот вопрос, Катя ответила на тот, который задавала себе сама:
– …Все равно мой папа самый лучший…
– Никто с тобой и не спорит, – Стасик улыбнулся как бы поверх сказанного. – Твой папа действительно самый лучший. Гораздо лучше других пап…
– Я не хочу другого папу… – Катя нахмурилась, словно обнаруживая в сказанном скрытый подвох.
– Глупенькая, никто тебе и не предлагает. С чего ты взяла! – Стасик снова улыбнулся, но сейчас же принял серьезный вид. – Осторожнее, будем садиться…
Они вошли в вагон метро, сели на свободное место, и Стасик достал старую книжку с растрепанными страницами и подклеенным корешком.
– Почитать тебе?
Катя поудобнее устроилась на сиденье, как бы приготовившись слушать чтение, но на вопрос ничего не ответила.
– Давай-ка я тебе почитаю, – сказал Стасик с таким видом, как будто чтение доставляло ему не меньшее удовольствие, чем девочке.
Она глубоко вздохнула, словно одолевавшие ее заботы мешали думать об удовольствии.
– Посмотри, какие здесь картинки! Баба Яга, Соловей-разбойник… Эту книгу читали в детстве твоей маме, – Стасик вернулся к той точке разговора, с которой они свернули в неверную сторону, и стал осторожно направлять разговор в нужное русло.
– А папе? – спросила упрямая девочка.
– Я же тебе сказал, твой папа родился в другом городе. У Черного моря. А с твоей мамой он познакомился уже взрослым. Поэтому им не могли читать одну и ту же книжку, – Стасик все еще надеялся выпрямить разговор.
– Значит, мама и папа не всегда были вместе?
– В том-то и дело! – сказал Стасик бодрым голосом, в который закрались нотки предательского сожаления.
Катя о чем-то задумалась.
– Значит, они побыли, а теперь могут разлучиться? – спросила она.
После Нового года Костылины, не изменяя давней традиции, встретили рождество и старый Новый год, и на этом новогодние праздники закончились: Олег вынес во двор наполовину осыпавшуюся елку с кусками ваты и обрывками серпантина на ветках, а Галина Ричардовна вымела из щелей паркета порыжевшие иголки, сложила в коробку елочные игрушки и вместе с дедом-морозом убрала на антресоли. Когда Стасик и Нэда учились в институте и еще были живы Николай Глебович и дядя Роберт, Костылины проделывали весь этот ритуал позже – после зимних каникул, но сейчас осыпавшаяся елка напоминала Галине Ричардовне о том, что Николая Глебовича и дяди Роберта уже нет и ее дети давно не студенты, и сама она постарела с тех пор, как отправляла их на каникулы в зимний лагерь, обещая сохранить до их возвращения маленькое срубленное деревце. Теперь надо ждать, когда повзрослеет Катя и у нее тоже начнутся каникулы – сначала школьные, а потом институтские, и тогда можно будет долго радоваться хвойному запаху в комнатах и включать по вечерам разноцветные лампочки. Впрочем, сама Катя ждать не хотела, и ее пришлось увести гулять на то время, пока Галина Ричардовна снимала игрушки. Напоминание о прошлом заставило поторопиться с привычным ритуалом, к тому же недавний развод Стасика, участившиеся ссоры между Нэдой и Олегом вынудили убрать обманчивый символ партриархального согласия и семейного единения. Когда Катя вернулась с прогулки, на паркете осталась лишь разобранная крестовина и следы от мокрого веника. «А где же?!..» – спросила она, не решаясь прямо назвать предмет, которого не было перед глазами. «Катенька, елку забрал Дед Мороз. До следующего Нового года», – вовремя нашлась Галина Ричардовна. «Почему?» – девочка задала вопрос, обычно затягивавший тяжбу со взрослыми. «Так полагается», – Галина Ричардовна знала, что на этот вопрос следует отвечать коротко. «А как он ее унес? Через форточку?» – снова спросила Катя, как бы заключая на этом маленьком чуде перемирие с родителями. «Да, да, через форточку», – рассмеялась Нэда, снимая с дочери шапку и валенки.
Проводив старый год, Стасик стал потихоньку выбираться из-за своей баррикады, ужинать вместе со всеми и даже делиться, то есть рассказывать вечером о том, что случилось днем. Галину Ричардовну обрадовала эта перемена, которую она сравнила с первой ласточкой, и суеверно добавила: «Только бы не сглазить». Ее вновь охватили мечты о женитьбе сына, и она в душе пожелала, чтобы Стасик все-таки встретил хорошую женщину – пусть не красивую, но любящую, заботливую, с добрым сердцем. Не получилось в первый раз – даст бог, получится во второй! Если не сидеть бирюком и не страдать понапрасну. Как говорится, под лежачий камень… Угадывая мечты и надежды матери и тщетно пытаясь обуздать их разумными доводами. Стасик волей-неволей стремился заручиться поддержкой Нэды, которая должна была внушить ей, что с женитьбой спешить не стоит, но Нэда не слишком охотно поддерживала брата, тем самым напоминая ему о выборе, сделанном меж нею и Олегом. «Как ты, так и я», – словно бы говорила она, сохраняя холодный нейтралитет в спорах между матерью и братом. Стасик не обижался, терпеливо дожидаясь возвращения первой ласточки, выпущенной на волю сестрой. Своим терпением ему хотелось уравнять прошлогодние и нынешние отношения с домашними, но Нэда к ним постоянно что-то прибавляла, и поэтому Стасик словно не успевал угнаться за растущей суммой. Он старался уменьшить прибавок, открыто объяснившись с сестрой, и Нэда торжествующе уличала его в тайной враждебности. «Брату, конечно, надо жениться, чтобы не быть таким злюкой, – говорила она, значительно поглядывая на мать и как бы обсуждая вопрос, касающийся их обеих гораздо больше, чем Стасика. – Иначе он меня целиком проглотит, а тобою и Татой закусит. Единственная надежда для нас всех, что какая-нибудь его подберет». – «Стасику нужна не какая-нибудь, а очень порядочная женщина, – возражала Галина Ричардовна, пользуясь случаем лишний раз напомнить о своем мнении в присутствии сына. – Вот если бы ты почаще приглашала в дом подруг…» Выделяя это слово, Галина Ричардовна как бы подчеркивала, что подруги, способные составить счастье Стасика, должны отличаться от тех, которых Нэда обычно приглашала на чай. «Пожалуйста… Весьма охотно», – соглашалась Нэда, по-своему радуясь присутствию брата. «Хватит вам! Надоело!» – не выдерживал Стасик, рассерженный не столько этими выпадами, сколько тем, что его заставили рассердиться.
Выпады Нэды оставляли Стасика равнодушным до тех пор, пока они внезапно не прекратились и не заставили его заподозрить, что сестра нашла иной способ испытать прочность мужского союза. Вместе с выпадами прекратились и визиты подруг, зато сама Нэда все чаще исчезала из дома, как бы отдавая себя на растерзание их ответному гостеприимству, и допоздна задерживалась на работе. Олег принимал это как должное, простодушно сочувствуя жене в том, что ей приходилось надолго отлучаться из дома. Для него такие отлучки были бы наказанием, поэтому подозрения, возникавшие по поводу Нэды, упирались в его собственную непогрешимость, и Олег готов был нести незаслуженное наказание, чтобы лишить ее сомнительной награды. «Хочешь, я тебя встречу после работы? Помогу нести сумки? Ты ведь так устаешь…» Нэда не отвергала его сочувствия, но при этом оставляла за собой преимущество в том, что платила мужу снисходительной благодарностью. «Спасибо, дорогой. Ты у меня очень заботливый…» Часто на глазах у Стасика она заключала Олега в самые нежные объятья и, кротко положив голову ему на плечо, принимала блаженный вид человека, позволившего себе минуту долгожданного отдыха. «Ах!» – вздыхала Нэда, тем самым выражая полнейшую невозможность поведать о том, как устала она и от гостей, и от работы. При этом она украдкой поглядывала на Стасика, как бы предлагая невинное испытание его доверчивости. «Если тебе угодно, ты можешь принимать все это всерьез, – словно бы говорил ее взгляд, – но в таком случае мне тебя искренне жаль». Стасик в ответ улыбался сестре, но при этом смотрел на нее чуть дольше того времени, которым могло удовлетвориться слепое доверие. «Мы друг друга поняли», – как бы говорил он, принимая условие поединка, скрываемого за взаимными улыбками и красноречивыми взглядами.
Понимание Стасика таило угрозу для Нэды, но она намеренно не пыталась защититься, принося себя в жертву тому соблазну разоблачения, который охватывал брата. «Неужели ты меня выдашь?!» – словно бы спрашивала она Стасика, для которого унижение заключалось в победе, и она добровольно отдавала ему победу, чтобы похитить у него унижение. Разговаривая по телефону в отсутствие мужа, она часто произносила мужское имя, а однажды спрятала в столе у Стасика одеколон и лезвия для безопасной бритвы, предназначенные явно не для Олега. «Что это?» – холодно спросил Стасик, обнаруживая в ящике стола посторонний предмет. «Это для одного сослуживца. Подарок ко дню рождения. Мы всем отделом собрали деньги, и мне поручили купить. Пусть пока полежит, а то Олег такой ревнивый. Еще подумает что-нибудь…» – беспечно ответила Нэда, как бы приглашая брата в свидетели мнимой ревности мужа, чтобы тем самым вызвать его собственную ревность. Она испытывала Стасика тем, что придирчиво взвешивала на самых точных весах его любовь к сестре и дружеское расположение к Олегу, и Стасику было все труднее выдерживать испытание. Неспособный предать Нэду, он чувствовал себя предателем по отношению к Олегу, мучился, выдумывал для себя оправдания и в конце концов готов был воскликнуть: «Да какое мне дело! Что я им, нянька, что ли! Пусть сами разбираются в своих сложностях! У меня их и так хватает!» При этом он ловил себя на том, что оплачивал желанный нейтралитет за счет обязательств друга в то время, как обязательства брата перед сестрой оставались цельными и нетронутыми. Значит, он все-таки жертвовал дружбой ради любви, невольно нарушая равновесие весов, установленное Нэдой? Замечая, что Нэда именно так и считала, Стасик сопротивлялся зависимости от мнения сестры и отвечал ей попыткой бунта. После разговора с Нэдой он долго не задвигал ящик стола, задумчиво разглядывая его содержимое, а затем решительно достал одеколон и вместе с лезвиями переложил в шкатулку Нэды. «Извини, у меня в столе мало места». К удивленной растерянности сестры, он вышел из комнаты, но на пороге не выдержал и обернулся, тотчас же пожалев об этом: Нэда с облегчением улыбнулась и небрежно закрыла шкатулку.
– Вот здесь, – сказал Стасик, разводя руками в знак того, что он чувствует себя слегка виноватым перед девочкой, ожидавшей совсем иного впечатления от места, на которое он показывал. – Вот здесь он и стоял, а наши окна выходили на те сараи…
Стасик нехотя кивнул в сторону, предвидя неизбежный вопрос Кати.
– Какие сараи? – спросила она с полным правом на вопрос, уличавший его в очевидном вымысле.
– Сейчас их нет, они сломаны, но раньше там были сараи, очень старые, оставшиеся от прежних домовладельцев. Сараи, голубятни, какие-то чердаки… – чем меньше значили эти слова теперь, тем больше хотелось Стасику подчеркнуть их значимость в прошлом. – А вот здесь стоял тополь, под которым взрослые заводили патефон, играли в домино… А вот сюда, на солнышко, выносили парализованную старушку с ногами, обернутыми клетчатым пледом, в лечебном кресле с большими колесами, в очках и чепчике, похожую на бабушку Красной Шапочки.
– И ее съел волк? – сразу откликнулась Катя на сказочное сравнение.
– Да, ее съел волк, – сказал Стасик с задумчивой улыбкой человека, умеющего на языке детей говорить о взрослых вещах.
– А что такое патефон? – девочка старалась побольше разузнать о предметах, которые нельзя было потрогать руками.
– Открывали ящик, крутили ручку, ставили пластинку. Это и был патефон, – Стасик сам удивился, что предмету, некогда поражавшему его своей сложностью, можно дать такое простое объяснение.
– А голубятня? – ей было важно не столько получить объяснение, сколько задать новый вопрос.
– На крыше сарая делали большую клетку, сажали голубей, кормили, приручали, выпускали летать, – Стасик снова удивился, что в его ответах все выглядело проще, чем в вопросах Кати.
– А домино?
– Ну уж, а в домино-то мы с тобой играли! Не хитри. Ты должна знать, – как бы убедившись, что положение спрашивающего выгоднее, чем положение отвечающего, Стасик решил сменить одно на другое.
– Я забыла, я забыла! – закапризничала девочка.
– Подумай и вспомни, – сказал Стасик и стал прохаживаться по двору, намеренно не глядя в ее сторону.
Катя догнала его и схватила за руку, словно оправдывая своей любовью к нему то, что она отказывалась выполнить поставленное им условие.
– Я с тобой!
– Пожалуйста, только не мешай мне, – Стасик слегка сжал ее руку, как бы подтверждая этим значительность собственной просьбы.
– А что ты делаешь? – шепотом спросила Катя, словно бы задавая последний вопрос перед тем, как окончательно перестать ему мешать.
– Я тоже думаю и вспоминаю, – таким же шепотом ответил Стасик.
…Эта улыбка сестры убедила Стасика, что Нэду ничто не заставит отказаться от самолюбивого сознания власти и над ним, и над Олегом, и над прочими людьми, вызывавшими ее любопытство, но неожиданно Нэда перестала произносить по телефону мужское имя и вечерами отлучаться из дома, а злополучный одеколон бесследно исчез из шкатулки. Стасик с недоверием отнесся к этой перемене, готовый к новым подвохам со стороны сестры: ему казалось, что явное грехопадение Нэды стало тайным, а прежнее испытание для него превратилось в пытку. Он ждал от Нэды такого же бунта, на который отважился сам, но сестра с покорством принимала его недоверие и, не стремясь разубедить в нем брата, не предпринимала попыток посеять новое. «Чем богаты, тем и рады», – как бы говорила она, доставая все ту же коробку с нитками и аккуратно штопая дырочки на носках дочурки. Покончив со штопкой, она принималась за стирку, а после стирки бралась за глажку, чего раньше никогда не случалось, но теперь со всей очевидностью доказывало, что Нэда исправилась. Постепенно привыкнув к этой мысли, Стасик с облегчением почувствовал, что его пытка закончилась, но однажды, зайдя на кухню, застал сестру в странном оцепенении, с потухшей сигаретой в руке, с напряженно выгнутым запястьем, подпирающим подбородок, и с такой жалкой растерянностью в глазах, что он не выдержал и отвел в сторону взгляд. «Прости, пожалуйста. Мне нужен утюг. Ты, кажется, недавно гладила?» Нэда махнула рукой, как бы отсылая его к предмету, наиболее далекому от того, что она чувствовала: «Возьми… он там…» – «Спасибо… – Стасик поблагодарил, задерживая внимание на этом предмете и осторожно отыскивая доступ к другим. – У тебя ничего не произошло? Может быть, на работе?» – «Нет, нет, ничего. Ты будешь гладить? Сейчас я освобожу…» – сказала Нэда, ломая в пепельнице потухшую сигарету. Стасик остановил ее руку: «Может быть, тебе помочь?» – «А у меня все прекрасно! – Нэда с вызовом подняла плечи. – Замечательно! Лучше не бывает!» Стасик посмотрел на нее с замешательством и снова отвел взгляд. «Может быть?..» – «Ты не волнуйся, – она предупредила его вопрос – Просто твоя сестра сдуру влюбилась. По-настоящему. И ей теперь крышка».
После этих слов Стасик долго – несколько дней – не мог преодолеть охватившего его замешательства и, хотя Нэда старалась не напоминать об их разговоре, настойчиво искал поводов возобновить его. Стасика не покидала надежда, что он в чем-то ошибся, чего-то не понял, что-то упустил, и ему все показалось не таким, каким было на самом деле, но стоит вновь заговорить на эту тему, и недоразумение исчезнет, все прояснится и покажется таким. Поэтому Стасик нарочно заходил на кухню, когда Нэда курила одна, и, глядя на сестру, пытался поймать в ней прежнее выражение растерянности. Но Нэда держалась уверенно и спокойно, с насмешливым любопытством наблюдая за его попытками и словно не догадываясь о значении адресованных ей озабоченных взглядов. «Видишь ли, я много думал о нашем разговоре… – Она молчала. – Понимаешь, твои слова… – Она беззаботно отворачивалась к окну. – Да хватит, наконец! Я твой брат и могу поговорить с тобой откровенно!» Так он воскликнул, потеряв терпение и почувствовав, что возненавидит себя, если не сумеет заставить сестру подчиниться. Нэда посмотрела на него с интересом. «Что же я, по-твоему, должна сделать?» – спросила она, как бы уступая его решительности с угрозой немедленно выполнить то, о чем он попросит. «Я не знаю… ты…» Стасик словно не находил просьбы, которая бы отвечала готовности сестры ее выполнить. «Говори, говори. Ты же хотел откровенно», – насмешливо напоминала Нэда. «Не знаю. Ты должна сама. Стасик с сожалением обнаружил, что его решительности хватило ненадолго. «Что я должна? Поговорить с Олегом и во всем признаться?» Нэда как бы ждала от брата того же ответа, который дала себе сама. «Хотя бы объясни мне, кто он?» – спросил Стасик, чтобы ничего не отвечать. «Человек. Самый обычный. Мы познакомились в метро. Что это меняет?» – отклонив вопрос, Нэда снова ждала ответа.
Стасик же поймал себя на чувстве невольной вины и перед сестрой, и перед ее мужем, и ему захотелось убедить себя, что он тоже страдает, что ему мучительно тяжело быть свидетелем разрыва между Нэдой и Олегом, что он с готовностью поменялся бы с ними местами, но при этом каждый оставался на своем собственном месте, и страдания Стасика не облегчали его вины. Он даже заподозрил себя в тайном желании увидеть сестру такой же несчастной, каким был он сам, но сейчас же ответил себе, что он – любил, а она – не любила, поэтому с его несчастьем сравниться ничто не может.
Девочка промолчала несколько минут, как бы доказывая свою способность выполнять чужие просьбы. Затем она сказала с явным намереньем обрадовать Стасика:
– Вспомнила, вспомнила! Домино – это такие костяшки с белыми точками. А ты о чем вспоминаешь?
– Так… о самом себе, каким я был двадцать лет назад, – Стасик старался на языке взрослого говорить о вещах, понятных детям.
– Ты – о себе или себе – о ты?! – Катя нарочно переиначила вопрос так, чтобы понятное выглядело непонятным.
– Себе – о ты, – ответил Стасик, охотно соглашаясь на непонимание Кати.
– …Каким ты был двадцать лет вперед! Двадцать лет вперед! – она захлопала в лошади, радуясь победе детского языка над взрослым.
– Хорошо, хорошо, – сказал Стасик, стараясь, чтобы его слышала не только Катя, но и проходившая мимо женщина, и по примеру людей, разговаривающих с детьми в присутствии посторонних, невольно приглашая ее в свидетели этой беседы.
…Раздвоенность между любовью к отцу и опасливой застенчивостью, охватывавшей Стасика в его присутствии, жгучий соблазн хотя бы немного побыть им и сомнение в собственном праве на это вынуждали втайне ему подражать. Стасик накрывался старой простыней, заменявшей маскировочный халат, обвешивался игрушечными ружьями и играл в отца, хотя все домашние принимали это за обычную игру в войну и сам отец не догадывался, в кого играет сын. «Эй, вояка, угомонишься ты наконец! Обедать давно пора!» – звал он из соседней комнаты, откуда доносились запахи разваренного в супе лаврового листа, жареной картошки и звон тарелок. Стасик удрученно снимал простыню, освобождался от ружейных ремней, молча садился за стол и начинал есть суп, одновременно с отцом поднося ложку ко рту и опуская ее в тарелку. Он невольно продолжал ту же игру, но стоило заметить улыбку матери, исподволь наблюдавшей за ним, и он пристыженно нагибался к тарелке и нарочно ел вразнобой с отцом, чтобы никто не уличил его в подражании. «Кого ты больше любишь? Маму или папу?» – после обеда спрашивала тетя Тата, усаживая Стасика к себе на колени и вытирая ему рот бумажной салфеткой. «Маму», – без запинки отвечал Стасик, потому что любовь к матери была как бы законной и признанной, предназначенной для восхищенного одобрения ближних, а любовь к отцу никому не предназначалась, кроме самого Стасика, прятавшего ее, словно ржавую железку, тайком принесенную со двора. Но эта незаконная и непризнанная любовь тоже просилась наружу, и, не решаясь признаться в ней отцу, Стасик старался, чтобы отец обратил на него внимание, увидел, как он ловко кувыркается на ковре, прыгает на пол с башни из диванных подушек или катается, повиснув на двери. Ему хотелось, чтобы отец одобрительно похлопал его по плечу или покачал головой от удивления тем, какой у него сильный и храбрый сын, и однажды Стасик нарочно подрался с дворовыми мальчишками, замирая от блаженного предчувствия, что отец, случайно выглянувший в окно, застанет сына в эту минуту.
Когда тетушка сажала его на колени и спрашивала: «…маму или папу?», Стасик чувствовал себя слегка виноватым, так как ему не удавалось включить в свой ответ и ее, тетушку, которая тоже была вправе рассчитывать на частицу любви. При этом она конечно же не осмеливалась спросить: «…маму, папу или меня?» – это было бы непозволительным нарушением сложившегося порядка, но желание спросить оставалось, и Стасик, вынужденный отвечать на вопрос, ловил себя на том, что ему словно бы надо перевезти в одной лодке волка, козу и капусту. От него требовалась изрядная осмотрительность, чтобы пассажиры лодки не тронули друг друга, поэтому сначала он разделывался с волком и капустой, а затем тихонечко подкрадывался к козе и шептал ей на ухо, что он тоже ее очень любит. «Ах ты мой хороший! – обрадованно восклицала тетушка, тотчас же оповещавшая домашних о благородном поступке Стасика. – Вы только подумайте, какая добрая душа! Я спросила, кого он больше любит, маму или папу, а он позаботился, чтобы и родную тетку не обделить!» Тетя Тата приходилась Стасику скорее двоюродной бабушкой, чем родной теткой, но невольно преувеличивала степень родства с человеком, столь щедро оделившим ее любовью. Стасик же с недоумением вслушивался в голоса, доносившиеся из соседней комнаты, и никак не мог уразуметь, в чем же заключалось его благородство. Ему казалось естественным всех любить, потому что все желали лишь одного: чтобы Стасику было хорошо с ними, а им было хорошо со Стасиком. И тетя Тата, и дядя Роберт, и множество других родственников как бы олицетворяли собой то благо, которое окружало Стасика, и это благо называлось его жизнью. Поэтому он и любил их как свою собственную жизнь, как самого себя…
– …Домой! Я хочу домой! – внезапно закапризничала девочка.
– Пожалуйста, мы вернемся, – Стасик готов был сдаться, не скрывая при этом, что ему это выгоднее, чем ей. – Только что в этом интересного? Все равно мама и папа тобой заниматься не будут.
– Почему? – спросила Катя со слабой надеждой, что у него не найдется причины для объяснения столь нежелательного факта.
– Потому что у них другие дела… Вообще дома сейчас не до тебя.
Стасик ласково привлек к себе девочку, этим жестом как бы возмещая то, чего лишал ее своими словами. Катя отодвинулась от него.
– Никто меня не любит. Даже ты.
– Я тебя очень люблю, ведь мы с тобой друзья. И мама с папой тебя очень любят, – рука Стасика осталась лежать у нее на плече.
– А вот Тамара и Лена из детского садика меня совсем не любят. Они говорят, что со мной неинтересно.
– Почему же это? – Стасик задал вопрос, отвечать на который ему порядком надоело.
– Потому что я слушаюсь воспитательницу и не делаю так, чтобы все смеялись.
Катя посмотрела на него с безнадежной грустью человека, неспособного рассмешить других.
– Какие глупые девочки! Зачем ты с ними дружишь!
Стасик из сочувствия улыбнулся Кате и сейчас же поймал себя на том, что ему совсем не смешно.
– А с кем же мне дружить? – спросила она, как бы приглашая его в свидетели своего безвыходного положения.
– Катенька, есть же другие девочки… Зачем тебе дружить с такими злючками, которые только и мечтают над тобой посмеяться!
Стасик старался не столько убедить Катю, сколько не потерять уверенности в собственной правоте.
– С другими скучно… – сказала девочка, как бы скучая даже в тот момент, когда говорила о других подругах.
– Вот видишь! Значит, ты сама виновата, если тебе скучно с хорошими девочками и весело с плохими, – сказал Стасик, не подозревая, что попадется в ловушку, приготовленную для нее.
– А хорошие тоже бывают плохими, а плохие – хорошими! – добавила девочка, устало глядя на Стасика.
Как и когда он влюбился в Лидию, для Стасика оставалось загадкой, и он долго не мог вспомнить самое начало своей любви – момент загадочного возникновения того чувства, которое он затем стал называть любовью, но которое, быть может, и не было никакой любовью, а было чем-то другим – хоть бы обычным страхом перед неизвестностью, похожим на страх высоты или боязнь открытого пространства. Человек, охваченный страхом, обычно боится приблизиться к предмету, вызывающему страх, вот и Стасик ловил себя на том, что не может подойти, заговорить, взять за руку, а наоборот, стремится убежать, спрятаться, отсидеться в засаде. Услышав ее голос или увидев ее среди подруг, он словно бы обещал себе: нет, не сейчас, потом, когда-нибудь. Когда-нибудь через год, через два, через десять лет он согласится поддаться желанию выйти из укрытия, отозваться на этот голос, а сейчас подождет, побудет здесь, наслаждаясь неведомой мукой лишения себя того, чего ему больше всего хотелось…
– Что ж, домой так домой, – после недолгого молчания Стасик вздохнул и крепко взял девочку за руку. – Действительно, пора возвращаться…
РЕКА БЕЗ ВОДЫ
Рассказ
Заселяют дом. Как всегда в ноябре, перед зимой, в воздухе ни дождя, ни снега, лишь опускаются на землю редкие белые мухи, лужи покрыты сухим ледком, блестит огонек сварки на соседнем, недостроенном корпусе, и вдали со свистом проносится лихая электричка. Грузовики задним ходом подруливают к подъездам, с грохотом опускают борта. В зеркальных дверцах шкафов и буфетов мелькают отражения окон, опрокинутых голых деревьев, пасмурного неба…
Постройку дома когда-то начинал театр, но строительство двигалось медленно, а в середине прошлого года его совсем заморозили, перебросив капиталовложения на более срочные объекты. Тогда театр скооперировался с подшефным заводом, и, применив хитрую финансовую стратегию, они достроили дом до конца. Половину всего метража забрали подшефные, и театральный местком смог выделить жилплощадь лишь самым нуждающимся из очередников. На распределении квартир были бурные схватки, которые едва улеглись к осени. А к первому снегу дом стоял уже обжитой…
I
В хлопотах некогда было сесть и проникнуться ощущением, что сбылось самое заветное и долгожданное. Грузчики поставили мебель кое-как, а вещи тяжелые, и вот Катя налегает с одного бока, дочь подталкивает с другого, и обе стараются, как бы паркет не испортить, словом, семь потов сошло. Затем они с Валькой отмыли стекла, заляпанные побелкой, и Катя в чулках забралась на стол, чтобы повесить люстру. Повесила, подсоединила проводки – горит. Тогда-то Катя и подумала: вот сейчас она сядет и ощутит. Но, разделавшись с хлопотами, была рада снова в них окунуться. На душе заныло, и Катя призналась себе: нет, полного счастья не жди. У сердца занозой торчала тревога за мать. Нехорошая тревога, смешанная с чувством вины, будто она, Катя, в чем-то виновата. Убеждала себя: «Ерунда!» Звала она с собой мать?! Звала! Но та заупрямилась: старики привыкают к месту. И не бросила же ее Катя! Будет навещать по выходным, а на неделе татарка Фатима присмотрит, обед сварит, не зря же ей Катя тридцатку в месяц пообещала!
Мать сама выбрала то, что для нее лучше, и Катя была одинаково рада и за мать, и за себя. Надоело жаться, тесниться, и на новой квартире хотелось вздохнуть свободно. А за матерью одной уборки сколько! Только и следи, чтобы ложку до рта донесла и щи на скатерть не пролила. Старый человек, семьдесят с лишним – не шутка. Так говорила себе Катя, заглушая угрызения совести. Конечно, она бы многое отдала за спокойную совесть, но ведь правда хорошо, а счастье – лучше! Поэтому Катя лишь попутно боролась со своими угрызениями, главное же для нее заключалось в том, чтобы быть похожей на счастливых людей. Сама Катя счастливой себя не чувствовала и, не зная, в чем счастливы другие, старалась походить на них во всем, даже в мелочах, словно из выпущенного наугад заряда дробинка могла попасть в цель.
Долго добивалась квартиры. Катя и буфетчицей устроилась из-за того, что возводился театральный дом и ей пообещали двухкомнатную квартиру. Был еще вариант: в совхоз. Но она решила, что лучше тратить два часа на дорогу, но зато не в парниках возиться, а в белом халате и марлевой наколке стоять за буфетным прилавком. Судьба зло подшутила над Катей. Совхоз уже выстроил собственный дом, а театральный год оставался без крыши. А сколько пережила Катя, когда распространились слухи, будто лимит на квартиры урезали и половину дома займет подшефный завод. Катя ушам не верила. Живет за городом, в развалюхе, мотается туда-сюда, неужели ей не учтется?! Конечно, на сцене она не играет, но в театре свой человек и актерам как мать родная, чаем напоит и пятерку даст до получки. Даже Глеб Савич Бобров ей: «Катя, Катя..»
Получили двухкомнатную. Валька надеялась, что с переездом им поможет отец, но Катя оказалась предусмотрительнее. Проведай Федор о квартире, и еще неизвестно, как он себя поведет, ведь формально они не разведены и двухкомнатную Кате дали из расчета на четверых. Раньше она была бы рада, если бы муж вернулся. Когда случайно встретились в электричке (Федор с разлучницей кухонный столик везли), Катя прошептала: «Может быть, вернешься?» Она вовсе не надеялась, что их жизнь бы наладилась, и, умоляя мужа вернуться, подчинялась безотчетному слепому желанию, а уж счастье это будет или несчастье, Катя не задумывалась. Теперь же она твердо решила быть счастливой, и возвращение мужа помешало бы ей. Муж это или не муж, притупилось в ней что-то. Катя замечала за собой, что стала лучше одеваться – сапоги на молнии, шуршащий тонкий плащ, – но что-то притупилось. Даже с Федором последний год спали порознь, а после Федора она никого к себе не подпускала. В буфете Катя хорошо зарабатывала и считала, что лучше обставить квартиру и самой одеться, чем смотреть на голые стены и тратить деньги мужикам на водку.
