Текст книги "Яков. Воспоминания (СИ)"

Автор книги: Лада Антонова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 69 страниц) [доступный отрывок для чтения: 28 страниц]

Тут нас прервал подошедший городовой. Он сообщил, что его отправляли известить мужа убитой, но того не оказалось дома.

Это в десять-то часов вечера? Где же он, интересно знать, в такое-то время. Я сообщил Епифановой, что ей нужно будет с утра явиться в управление, а сам, вместе с Коробейниковым, отправился в дом Суриных.

У Суриных на стук никто не отвечал, хотя окна и были освещены. Пришлось воспользоваться отмычками. В доме было тихо и пусто. Казалось, что хозяева вышли ненадолго и, собираясь вскорости вернуться, не загасили даже свечей. Мы с Коробейниковым осматривали все подряд, пытаясь найти хотя бы намек на то, зачем Арина покинула дом в столь позднее время, и куда делся ее муж.

– Яков Платоныч, посмотрите! – привлек мое внимание Антон Андреич, извлекший из корзины с бельем рубашку со следами крови. – Похоже, пытались отстирать, да не успели. Это мужская рубаха.

– Думаете, Сурин убил свою жену и сбежал? – спросил я.

Не самая неправдоподобная версия, если вдуматься.

– А почему он не ночует дома, по-Вашему? – ответил мне вопросом на вопрос Коробейников.

Я в ответ протянул ему конверт, найденный мною в ящике комода. От конверта исходил отчетливый едкий запах какого-то лекарства:

– Хлорал, или мне кажется?

Коробейников перенял у меня конверт, тщательно принюхался:

– Определенно.

В этот момент дверь открылась, и в комнату вошел господин Сурин.

– Что здесь происходит? – спросил он изумленно.

– Господин Сурин! – приветствовал я его вопросом. – Где Вы были?

– Я был в Ярославле, – ответил он встревоженно – Да что случилось-то, господа?

– Ваша жена убита. – сообщил я ему, не затрудняясь как-нибудь смягчить эту новость. – Мне очень жаль.

Сурина сообщение о смерти жены совершенно ошеломило. Он просто потерял дар речи. Сострадательный Коробейников помог ему сесть и принес стакан воды.

– Я был в Ярославле по коммивояжерским делам, – рассказывал свежеиспеченный вдовец, совладав наконец-то с собой. – Воротнички продавал. Вернулся шестичасовым поездом. Вот билет. Вам ведь всегда нужны доказательства?

И он передал мне билет на поезд. Действительно, шестичасовой из Ярославля. Правда, это еще не доказательство. Нужно будет завтра опросить проводников, вдруг кто его запомнил.

– Где она? – спросил господин Сурин напряженным голосом. – Я могу ее увидеть?

– Да-да, конечно, – ответил я ему, – но позвольте сначала несколько вопросов.

Да, – кивнул мне в ответ Сурин. – Спрашивайте, я спокоен. Совершенно спокоен. Я отвечу.

– Это Ваша рубашка? – я показал ему рубашку с кровавым пятном, вынутую Коробейниковым из корзины.

– Моя, – подтвердил Сурин. – Вас интересует, откуда кровь? Перед отъездом я брился, опаздывал на поезд, порезался. Арина тогда еще рассердилась, сказала, что кровь не отстирывается. Боже мой! Нашими последними словами друг другу были глупейшие препирательства из-за рубашки!

– Кто-то в Ярославле может подтвердить, что Вы там были? – спросил я его.

– Да, конечно, – кивнул он мне в подтверждение. – Я ездил по делам, могу назвать магазины, в которых был с товаром.

Я попросил его написать список магазинов, а потом объяснил Сурину, где он может с утра найти доктора Милца. На этом мы с Коробейниковым и откланялись.

Утром в управлении я допрашивал Надежду Епифанову.

– Что ж это Вы нам солгали, – спросил я ее, – когда заверили нас, что между погибшей Ариной Суриной и Вами нет никакой связи?

Надежда гордо молчала, глядя прямо перед собой и не удостаивая меня даже взглядом.

– Накануне ее гибели Вы написали ей письмо, – я положил на стол конверт, найденный нами у нее дома.

Городовой, рассказал мне, что, когда он подбежал, Надежда рылась в карманах погибшей. Объяснила она свои действия тем, что пыталась понять, жива ли еще девушка. Но, когда мы обнаружили письмо, стало ясно, что именно ее интересовало.

Она лишь покосилась на письмо и снова молча устремила взгляд в стену.

– Что, так и будем молчать? – поинтересовался я. Терпение мое, если честно, уже иссякало. – Хорошо. Посидите в камере, подумайте.

– Антон Андреич, – обратился я к Коробейникову, – позовите дежурного.

Угроза оказаться в камере наконец-то пробила брешь в ее хладнокровии.

– Да, – сказала она резко. – Я писала ей, это правда. Но мы никогда с ней не виделись. Я как раз хотела с ней познакомиться, поэтому и пригласила ее зайти вечером.

– Зачем же Вам с ней знакомиться? – спросил я.

– Я же говорила Вам давеча, – ответила Епифанова, – она нашла тело батюшки.

– И что? – сказал я с раздражением. – Вы хотели с ней об этом поговорить?

Как же мне надоела ее ложь и недомолвки!

– А о чем же еще? – холодно взглянула на меня Надежда Кирилловна.

– Например, о ее любовных отношениях с Вашим отцом, – ответил я резко.

Вот здесь ее самообладание не выдержало. От возмущения она даже со стула приподнялась.

– Побойтесь Бога! – произнесла она гневно. – Неправда это! Сплетни все.

– Да Вы не хуже меня это знаете, – отмел я ее очередную ложь. – У нас есть свидетельские показания, согласно которым Ваши отношения с отцом в последний год жизни резко ухудшились. Почему?

– В семье всякое бывает, – ответила она с прежней сдержанностью. – То поссоримся, то помиримся.

– Да нет, все гораздо проще, – прервал я ее рассуждения. – У Вашего отца появилась другая женщина. Молодая женщина. Что приносило страдания Вашей матери. Вы переживали и были оскорблены за нее. К тому же, у Вашей матери было слабое здоровье, и она могла покинуть этот мир в любой момент. И что тогда? Мачеха моложе Вас, братья-сестры, претендующие на наследство. Вот такая перспектива!

– Нет! – почти выкрикнула Надежда, растеряв от моих слов все свое спокойствие и хладнокровие. – Не было этого!

– Вот тогда Вы и возненавидели отца, – продолжал я давить на нее, видя, что осталось совсем немного.

– Да разве могла я, – прерывающимся голосом произнесла Епифанова, – отца возненавидеть! Бог его простит. Так Вы что, думаете, что это я батюшку…

Кажется, эта мысль на самом деле впервые ее посетила. И все это время она не отвечала на мои вопросы, желая скрыть позор своей семьи, и только.

– Кстати, – сообщил я ей, – на Егора тоже покушались. После того, как он побывал у Вас. Опять же, с помощью ножа. От ножа была убита и Арина Сурина.

– Это не я! – от спокойствия Надежды и следа не осталось. – Я Христом Богом клянусь!

Увы, я не священник, чтобы верить таким заявлениям.

– Вас застали, когда Вы шарили у нее в карманах, – напомнил я ей. – Зачем Вы вытащили письмо с приглашением на встречу?

– Я не хотела, чтоб его нашли. Боялась, что Вы сразу подумаете на меня, – ответила Надежда взволнованно. И опустила голову расстроенно: – А Вы и так подумали на меня… Какая я дура! Но я не убивала ее!

Теперь она уже не прятала своих эмоций, глядя мне прямо в глаза. И я ей верил. Конечно, все нужно было еще проверять и перепроверять, но Надежда Епифанова убийцей мне не казалась.

Я отпустил ее домой. А сам вышел из кабинета, чтобы отдать дежурному бумаги, которые следовало предать доктору Милцу на подпись.

– Яков Платоныч!

Знакомый голос застал меня врасплох, я едва не вздрогнул. Сколько раз я уже слышал мое имя, произнесенное этим голосом! И боялся безумно, что больше не услышу этого никогда.

Я повернулся. Анна Викторовна только вошла в управление. Была она взволнована и очень расстроена.

– Яков Платоныч, – сказала Анна, подходя ко мне, – Арина умерла.

Судя по степени ее волнения, эта новость настигла ее только что.

– Вы уже знаете? – машинально спросил я, не в силах отвести от нее взгляда.

– И Вы уже знаете, – вздохнула в ответ Анна Викторовна.

Я осторожно взял ее под локоть, отводя к окну, подальше от прохода и любопытных глаз.

– Как это случилось? – спросила меня Анна.

– Убита ножом возле дома Епифановой, – объяснил я.

– Вы считаете, это… она ее?

Мысль о том, что Надежда Епифанова убила Арину почему-то явно расстраивала Анну Викторовну еще сильнее.

– Возможно, – сказал я, – но пока прямых улик нет.

– Ну, то есть сначала убила отца, а теперь убивает свидетелей, – сказала Анна, поморщившись.

– Нет, – постарался я ее утешить, – пока это только версия.

– Я себе даже представить не могу, – сказала Анна с отвращением, – как женщина может убить! Ножом!

– Надежда девушка крепкая, и нервы у нее стальные, – сказал я. – Хотя, мне кажется, она не убивала.

– Почему? – голубые глаза обратились ко мне с надеждой.

– В момент убийства она находилась в доме, – пояснил я свою мысль. – Когда узнала о происшедшем, то выбежала на место преступления и вытащила у Арины свое письмо из кармана. Если бы она убивала сама, то изъяла бы эту улику сразу.

– А на Егора, по-Вашему, кто нападал? – спросила меня Анна, по-прежнему глядя мне прямо в глаза.

– Егор помнит запах хлорала, – сказал я задумчиво, – а мадемуазель Епифанова употребляет это зелье.

– Ну, то есть Егору по-прежнему грозит опасность? – спросила она с тревогой в голосе.

– Не знаю, – ответил я. – Но я уверен, что Егор – ключевой свидетель в убийстве купца. Иначе почему бы на него покушались? Убийца, кем бы он не был, вряд ли всерьез верит в переселение душ.

– Яков Платоныч, – настаивала на прямом ответе Анна Викторовна, – получается, что Егору из дому лучше не выходить. Так?

Голубые ее глаза, смотрящие на меня безотрывно, были полны тревоги. Я бы очень хотел ее утешить, успокоить. Но к сожалению, она была совершенно права.

– Так, – подтвердил я со вздохом.

Теперь она заволновалась еще сильнее. И быстро попрощалась со мной, торопясь найти Егора и предостеречь его. Я очень надеялся, что мальчишка послушается предупреждения.

Весь день мы с Коробейниковым работали, не покладая рук. Пытались разыскать свидетелей гибели Арины, нападения на Егора. Все было тщетно. От доктора Милца тоже не поступило ничего интересного. По манере нанесения удара он предположил, что Арину и Епифанова мог убить один и тот же человек, но ручаться бы не стал. Наконец поздно вечером я просто сел за стол с чашкой чая и стал думать, выстраивая и тут же разрушая различные версии. Антон Андреич, отказавшийся бросить меня и идти домой, мне не мешал, тихонечко занимаясь чем-то за своим столом. Так, в молчании, прошло некоторое время, возможно, долгое. Наконец Коробейников окликнул меня, выведя из задумчивости:

– Яков Платоныч! А нам по домам не пора уже?

– Я же Вам давно сказал, Антон Андреич, – устало произнес я, – Вы на сегодня можете быть свободны.

Коробейников засобирался было, но задержался, видя, что я и не думаю уходить.

– А Вы? – спросил он меня.

Иногда в моем помощнике внезапно прорезались черты опекуна, и он начинал следить, чтобы я вовремя ел и спал. Меня это весьма смущало и раздражало порой. И я задал ему вопрос, желая поменять тему:

– Кто из наших подозреваемых мог употреблять хлорал?

– Надежда Епифанова, – опустился вновь на стул Коробейников, – больше некому.

– Это понятно, – сказал я. – Ну, а кто еще мог, в теории?

– У кого бессонница, – задумавшись, стал перечислять Антон Андреич. – У кого сильные боли.

– Ревматизм – достаточно сильные боли? – спросил я его.

Есть еще кое-что, что мы не проверили сегодня. И все мои размышления привели меня к тому, что версия о виновности Сурина самая вероятная. Собственно, единственное, что мне мешало ее принять, это алиби Сурина, который в момент убийства Арины еще ехал из Ярославля. А вот ехал ли? Это нужно было проверить. Проводники его не запомнили. Но, к сожалению, это не было доказательством его отсутствия в поезде. Так что же мы не проверили? Пожалуй, только сам поезд.

– Я думаю, спать Вам сегодня не придется, – огорчил я помощника. – Вы поезжайте на станцию и раздобудьте железнодорожный табель вчерашнего дня, со всеми отменами и опозданиями. Ну, в общем, всем тем, чем славятся наши железные дороги.

– Я понял, – ответил Коробейников, поднимаясь.

Антон Андреич отсутствовал чуть более часа. За это время я успел выпить две чашки чаю и окончательно утвердился в моих подозрениях. У Сурина, и более ни у кого, был мотив убить Арину и Епифанова, и пытаться убить Егора. И мотив этот был один и тот же – ревность.

Едва рассмотрев табели движения поездов, принесенные Коробейниковым, я тут же увидел то, что и ожидал.

– Так вот оно что! – показал я помощнику свою находку. – Поезд Ярославль-Москва опоздал на полтора часа. Ну что, спросим Сурина, каким-таким волшебным образом он оказался в Затонске раньше поезда?

– Прямо сейчас? – спросил Коробейников. – Ночь на дворе, Яков Платоныч.

Но я не хотел ждать. Теперь, когда я разгадал загадку, моя усталость будто испарилась, уступив место приступу кипучей энергии.

– Придется потревожить безутешного вдовца, – ответил я Антону Андреичу, надевая пальто.

Он со вздохом последовал за мной, понимая, что споры тут бесполезны.

Еще на крыльце дома Суриных мы услышали шум драки и крики. Достав револьверы, мы вбежали в комнату. Картина, представшая нашим глазам, удивила меня безмерно. Посреди комнаты Анна Викторовна прижимала к себе Егора, стараясь его утешить. Тот плакал и был, почему-то, весь мокрый, словно облился водой с головы до ног. А в углу комнаты, кашляя и хватаясь за горло, лежал преизрядно избитый господин Сурин.

– Что тут происходит? – спросил я всех сразу.

– Каким чудом Вы здесь? – дрожащим от волнения голосом спросила Анна.

– У Сурина ложное алиби, – пояснил я ей.

Сурин лишь кашлял, сказать он ничего не пытался.

Я решил, что в управлении нам будет уютнее. Так что мы погрузились в пролетку и отправились. В управлении я велел посадить Сурина в клетку и вызвать ему врача. Заодно и Егора надо было доктору показать, ему тоже досталось.

Как объяснила мне Анна Викторовна, слегка успокоившаяся после чашки чаю, ей приснилась Арина, просившая защитить Егора. Ну, или не совсем так было все изложено, я всегда путался в этих историях о духах. Так или иначе, Анна подхватилась и побежала к Егору, помня мои слова о том, что мальчику может угрожать опасность. Егора дома она не нашла и догадалась, что он мог пойти к дому Арины. Там она его и догнала, когда он, будучи в ипостаси купца Епифанова, пытался задушить Сурина за то, что тот убил Арину. Анна облила Егора водой, и он пришел в себя. Вот и вся история.

Я уговорил Анну Викторовну поехать домой в полицейском экипаже. Она рвалась остаться с Егором, но как бы мне не было приятно ее общество, я настоял на своем, убедив ее, что смогу позаботиться о мальчике. Ей, после всех треволнений, нужен был нормальный отдых. Он нам всем был нужен. Поэтому, устроив Егора в камере, где ему уж точно ничего не грозило, я отложил допрос Сурина на утро, позволив тем самым и нам с Коробейниковым выкроить хотя бы несколько часов на сон.

Утром я допрашивал Сурина у себя в кабинете. Он все еще тер шею и демонстративно кашлял, хотя доктор уверил меня, что пострадал он не так уж сильно.

– Он сам набросился на меня в моем доме! – заявил господин Сурин, едва его привели в кабинет. – Он ненормальный, все об этом знают!

Я молча слушал его, не перебивая пока. Пусть говорит. Тем легче мне будет потом доказать, что он лжет.

– Что касается моей жены, – продолжил Сурин, – это чудовищная ложь. Ну зачем? Зачем мне было ее убивать?

– Из ревности, – ответил я ему.

– Из ревности к мальчишке?!

– Так Вы ревновали не к мальчишке, – пояснил я. – Вы ревновали к господину Епифанову, которым этот мальчишка время от времени становился.

– Да я к Епифанову даже к живому-то не ревновал! – попробовал рассмеяться Сурин. – Все-то Вы понимаете плоско и пошло, господа полицейские. Арина никогда не любила Епифанова! Она связалась с ним только ради денег.

– Но она искренне оплакивала его смерть, обнаружив тело, – сообщил я Сурину, подстегивая его ревность. – Пыталась разузнать по убийство, поэтому и расспрашивала Егора. Равнодушные люди себя так не ведут. Вы убили ее, – продолжал я, – потому что поняли: любила она все это время не Вас, а Епифанова.

– Вам меня не запутать, – заявил Сурин, – Я ее не убивал. У меня алиби!

– Нет у Вас алиби, – разочаровал я его.

– Я был в Ярославле! – начал закипать он.

– В Ярославле Вы действительно были, – усмехнулся я. – Только вот вечерним поездом вернуться бы не успели. Ярославский поезд опоздал. В тот момент, когда Вы вернулись домой, он еще был тридцать верст от Затонска. То есть приехать Вы могли только трехчасовым, дневным. И у Вас было достаточно времени, чтобы убить жену

И я передал ему железнодорожный табель. Пусть взглянет сам и убедится, что я не затеваю провокацию, и что его алиби на самом деле проверки не выдержало. Это избавит меня от его дальнейших запирательств.

– А вот алиби Вы придумали хладнокровно, – добавил я, чтобы он не вздумал пытаться рассказать мне какую-нибудь сказку про случайное убийство. – Если бы у Вас не было намерения убить Арину, не стали бы Вы закручивать такую легенду и запасаться ненужными билетами.

Сурин сидел, безвольно опустив руки, и смотрел в пол.

– Она начала подозревать, – произнес он. – Мне пришлось…

Он вдруг вскинул голову, взглянул на нас с Коробейниковым.

– Но я не из ревности, господа! – проговорил он взволнованно.

Кажется, Сурина куда больше волновало, чтобы мы не подумали, что он ревновал, чем-то, что его только что изобличили в убийстве. Люди иногда ведут себя весьма странно.

– Так она подозревала Вас не только в покушении на Егора, – сказал я ему. – Она подозревала Вас в убийстве Епифанова.

– А вот это вот, господин Штольман, Вам никогда не доказать! – высокомерно заявил мне Сурин.

Я только усмехнулся. Сегодня утром, когда я пришел в управление, выяснилось, что прошлая бурная ночь принесла маленькое чудо: Егор все вспомнил. Как я и предполагал, он был свидетелем убийства купца. И теперь смог все рассказать в подробностях. Сурин об этом не знал, естественно. Ну ничего, сейчас я это исправлю.

И я попросил провести в кабинет Егора.

Мальчик зашел спокойно и твердо, хоть и не было у него никакого приступа. Тоже чудесное преображение: вместе с памятью к нему пришла уверенность в себе, хотя бы немного. Впрочем, я все равно встал с ним рядом, чтобы он чувствовал мою поддержку и защиту.

– Вам знаком этот человек? – обратился я к Егору официально.

– Знаком, – ответил Егор без малейших колебаний.

– А расскажите, при каких обстоятельствах Вы видели его год назад, – попросил я, глядя на Сурина. Тот при виде мальчика сильно побледнел и только сглатывал нервно.

– Я шел через овраг вечером, – приступил к рассказу Егор. – Когда уже поднимался, то увидел, что мимо оврага идет старый господин. А этот, – он выделил презрительное обращение голосом, – догнал его и ударил ножом в спину. Я испугался, спрятался в кусты и увидел, как этот толкнул того в овраг. И закидал его ветками.

– Да он же больной! – заорал Сурин, прерывая Егора. – Ну кто ему поверит-то!

– Я не больной! – попытался броситься на него Егор, но я успел мальчика перехватить.

– Успокойся, – сказал я, удерживая его.

– Со мной такое больше не случается! – взволнованно сказал Егор. – Я все вспомнил.

– Я знаю, – я успокаивающе похлопал его по плечу.

– Это были Вы! – резко сказал Сурину Егор. – Вы убили того господина. И Вы убили Арину!

– Суд примет во внимание все обстоятельства этого дела, – сообщил я Сурину.

Он понял, что полностью проиграл, и отвел глаза.

Спустя примерно неделю я работал у себя в кабинете, когда дверь тихонечко отворилась, пропуская барышню Миронову собственной персоной. Будто солнышко из-за облаков выглянуло.

– Анна Викторовна! – радостно приветствовал я ее, делая шаг ей навстречу.

– Яков Платоныч! – Анна осветила меня чудесной своей улыбкой. – Ну, что ж Вы не хвастаетесь? Удалось Вам доказать, что Сурин убил Епифанова?

– К сожалению, нет, – сказал я. – Суд не принял показания мальчика. Но по убийству Арины улик оказалось достаточно для приговора.

Я умолк несколько смущенно, не зная, как продолжить разговор теперь, когда дело окончено.

– Как там Егор? – спросил я ее.

– У него все будет хорошо, – уверенно сказала мне Анна Викторовна и улыбнулась. – Я очень боялась, что гибель Арины выбьет его из колеи, ведь он был влюблен в нее.

– Неужели? – спросил я с улыбкой. – Прямо-таки влюблен?

– А Вы не заметили? – удивилась Анна Викторовна. И добавила с насмешливой укоризной: – Яков Платоныч! Не умеете Вы читать в человеческом сердце.

– Несправедливо, – ответил я, делая еще шаг ей навстречу. – Кажется, в хитросплетениях отношений Епифанова, Сурина и его жены я разобрался.

– Умом, – улыбнулась она, глядя мне в глаза. – Не сердцем.

И засмеялась веселым солнечным смехом.

Я любовался ее улыбкой, наслаждался ее смехом и тонул в ее глазах.

Может быть, Анна и права. Возможно, я не умею читать в сердцах людей, как она. Но зато я наконец-то разобрался в своем собственном.

====== Двенадцатая новелла. Инженер. ======

Следующие две недели прошли для меня в бесконечной смене настроений. Я то утопал в светлых мечтаниях, приходя в состояние практически эйфорическое, то становился мрачен, с безнадежностью прозревая свое будущее, а то метался в сомнениях. Разумеется, я видел и понимал все эти приметы, свойственные совершенно особому состоянию. Были они мне знакомы со времен далекой молодости. Правда, я ранее искренне считал, что болезнь эта свойственна лишь юнцам, но, как видно, ошибался. И в минуты просветления посмеивался сам над собой. И все же, нет в жизни человека момента прекраснее восторженной влюбленности. А именно так и можно было назвать то, что я чувствовал. Я был влюблен, как юнец, и наслаждался этим. Причем, по некоторому размышлению, я понял, что влюблен уже давно, как мне сейчас казалось, едва ли не с первого взгляда. Что было несомненной чушью, разумеется. Но водоворот эмоций, захвативший меня, не позволял мне этого осознать. Я видел предмет моих мечтаний во сне и наяву, мечтал о встрече, представлял ее по-всякому. И лишь колоссальным усилием воли мне удавалось не демонстрировать странного моего состояния всем окружающим. Порой я впадал в противоположную крайность и погружался в беспросветное отчаяние, понимая, как мало шансов на взаимность я имею. Между нами стояли годы, и мое прошлое, и даже моя работа. Ну какой прок барышне из хорошей семьи в полицейском, да еще настолько ее старше и с отвратительной репутацией? В такие минуты я становился язвителен и желчен, и, признаюсь, совершенно невыносим. Полагаю, мои подчиненные весьма страдали от перепадов моего настроения, а Коробейников, которому из-за близости ко мне доставалось больше, чем другим, проявлял неприкрытое беспокойство. Кажется, он отнес мою переменчивость в настроении по ведомству переутомления и теперь порой изображал из себя няньку, пытаясь следить, чтобы я вовремя ел или не засиживался на работе допоздна. В минуты меланхолии это вызывало мое раздражение, которое, боюсь, я не всегда давал себе труд сдерживать. В светлые же периоды я лишь смеялся над его стараниями и сбегал от его забот в парк, втайне надеясь на долгожданную встречу. Но, как и положено в подобных ситуациях, небо насмехалось надо мной, и встреч не случалось. То ли мы с Анной Викторовной посещали парк в разное время, то ли она была чем-то занята и пренебрегала прогулками. Несколько раз я порывался зайти к ней с визитом, но каждый раз останавливал себя, робея. Подобная робость была мне настолько не свойственна, что вызывала желание смеяться над собой. Ну, или злость на себя самого, в зависимости от настроения, в котором я находился. Так продолжалось день за днем, и я уже понимал, что не могу вечно оставаться в подобном положении. Мне требовалось сделать следующий шаг и, если не объясниться, то хотя бы приблизиться к предмету моих мечтаний. Кроме того, я тосковал безмерно, лишенный общения с ней, возможности любоваться ею, слушать ее голос, восторгаться улыбкой. Рано или поздно, полагаю, моя влюбленность победила бы мою же робость, и я нашел бы способ увидеться с Анной Викторовной. Но, как обычно бывало в моей жизни, работа вновь вмешалась в мои планы, внося свои коррективы. В один из дней поступило сообщение о том, что в одном из номеров гостиницы обнаружено тело горничной. Все мечты пришлось отложить до лучших времен – меня ждало очередное убийство.

Мы находились в номере лучшей гостиницы Затонска. На полу лежало тело убитой горничной. У стены стоял пустой сейф с открытой дверцей. Что ж, с мотивом убийства, кажется, все ясно.

– У нее сломана шея, – обратился ко мне доктор Милц, закончивший осмотр тела, – и других повреждений нет.

– Упала и сломала шею? – предположил Коробейников, занятый фотографированием.

Нынче Антон Андреич предстал в новом облике, сбрив усы. Насколько мне было известно, из-за проигрыша в споре. О чем-то они с Ульяшиным об заклад побились, я не вдавался в подробности.

– Предварительно обчистив сейф, – заметил я саркастически, давая понять, что шутки на месте убийства не уместны.

– Кстати, убийца был мужчиной, – сказал доктор, – причем, недюжей силы.

– Из чего это следует? – заинтересовался я.

– А из того, что шея сломана одним движением, – пояснил Милц.

– Следов взлома не обнаружено, – сообщил Коробейников, закончивший возиться с фотоаппаратом и осматривающий теперь дверь.

Я подошел к управляющему гостиницей. Тот стоял у двери, в состоянии крайне нервическом. Оно и понятно: подобное происшествие скажется на репутации предприятия самым наихудшим образом, что, разумеется, снизит и доходы. Ну кто, скажите, захочет жить в гостинице, где в номерах горничных убивают?

– Где постоялец? – спросил я управляющего.

– Говорят, часа два, как ушли-с, – доложил тот.

– Как давно здесь живет?

– Неделю-с.

– Что ж это тут у Вас, любезный делается? – спросил я строго. – Средь бела дня горничных убивают?

– Я не могу знать-с, – управляющий непрерывно утирал катящийся градом пот. – Как господин инженер ушли-с, горничная пошла убирать.

– А тут убийца вскрывал сейф, да замешкался с замком, – задумчиво сказал я. – Как зовут инженера?

– Эрнест Петрович Буссе, – ответил мне вместо управляющего Коробейников. – Прибыл из Петербурга неделю назад. Отрекомендовался, как инженер-технолог по электрическим машинам. Прикомандирован к штабу военного гарнизона.

Я насторожился. Инженер, прикомандированный к военным? Здесь, в Затонске, это, скорее всего, имело отношение к тому самому полигону, который так интересовал меня.

– Когда это Вы успели? – поинтересовался я источником столь изобильной информации у моего помощника.

– Всего-навсего побеседовал с официантами, – со скрытой гордостью ответил Антон Андреич.

– Без усов Вы стали проворнее, Антон Андреич. Похвально, – усмехнулся я. – Теперь побеседуйте с прочей обслугой. Не мог ведь убийца в окно влететь. Он должен был пройти мимо швейцара, подняться по лестнице и пройти по коридору. Кто-то должен был его видеть.

– Яков Платоныч, – обратился ко мне доктор Милц, – я полагаю, что мне здесь больше делать нечего.

– Да, спасибо, доктор, – отпустил я его.

Уходя, доктор сочувственно кивнул Коробейникову, показывая на отсутствие усов. Антон Андреич разочарованно развел руками, дескать, что ж делать, проиграл. Эта пантомима не ускользнула от меня, но я постарался пропустить ее мимо глаз. Нет мне дела до детских споров моих подчиненных. Хоть и странно, что такой степенный человек, как доктор Милц, тоже, оказывается, был в курсе событий.

Милц ушел, за ним и Коробейников, и в номере со мной остался только управляющий.

– Как часто убирают номер? – спросил я его.

– Ежедневно-с, – ответил он. – Обычно господин инженер в это время уже на службе.

– А не обычно? – заинтересовался я.

– Бывает, что не уезжают, – пояснил управляющий, – работают внизу, в буфете, вместе с мадемуазель переводчицей. Всякие журнальные статьи переводят на новые изобретения.

– Как зовут переводчицу? – спросил я.

– Вот этого я не могу знать, – развел руками управляющий.

Надо будет обязательно выяснить. Вполне возможно, эта переводчица замешана в убийстве. Целью убийцы был, несомненно, сейф. Горничная, заставшая вора на месте преступления, определенно стала случайной жертвой. А вот переводчица вполне могла быть сообщницей, отвлекая инженера на время ограбления.

Присланные доктором жандармы унесли тело несчастной девушки, оказавшейся убитой лишь потому, что не вовремя зашла в номер.

Однако, наш убийца весьма целеустремлен. Он шел вскрывать сейф, но, застигнутый на месте преступления, отреагировал мгновенно и безжалостно убил. Опасный тип.

В коридоре послышались шаги и громкие голоса. Какой-то мужчина требовал у городового, чтобы его немедленно пропустили в номер. Вот, кажется, и господин инженер пожаловал. Сейчас и познакомимся.

Хозяин номера почти что вбежал в дверь и остановился, глядя в недоумении на меня и вокруг. Был он представительный мужчина слегка за тридцать. Тщательная прическа и тонкие ухоженные усики выдавали в нем человека, неравнодушного к своей внешности и любящего производить впечатление на дам. Что-то ощущалось в нем этакое лощеное, слегка мне неприятное. Впрочем, выводы делать пока что определенно рано. Однозначно можно было лишь сказать, что инженер Буссе был взволнован до крайности, почти на грани потери самообладания. Нервический тип, мне будет с ним нелегко.

Не говоря ни слова, Буссе первым делом кинулся к сейфу. Обнаружив, что тот открыт нараспашку, в полном ошеломлении повернулся ко мне:

– Как это произошло? Кто Вы?

– Следователь Штольман, Яков Платоныч, – представился я ему. – А Вы, как я понимаю, господин …

Легкий перестук каблучков в коридоре отвлек меня. Я повернулся к двери и замер. На пороге номера, взволнованная, слегка запыхавшаяся от быстрой ходьбы, стояла Анна Викторовна Миронова.

– Буссе, – закончил я фразу механически, не в силах отвести от нее глаз.

Она была… очаровательна. В легком пальто и кокетливой шляпке она показалась мне самим воплощением весны. И в этом номере, где только что произошло убийство, ее появление было…

Кстати, а что, собственно говоря, она делает на месте преступления? И почему пришла непосредственно за господином Буссе?

– Да, это так, – не заметив, что я отвлекся, подтвердил свою личность инженер, возвращая мое внимание туда, где ему и следовало находиться. Я мысленно обругал себя и вернулся к работе.

– В Вашем номере произошло убийство, – сообщил я инженеру, лихорадочно проверяющему свои вещи на предмет, надо полагать, пропажи чего-либо.

– Спасибо, мне сообщили, – резко ответил мне Буссе.

Оставив его копаться в вещах, я позволил себе подойти к Анне. Как я ни старался сохранять сугубо рабочую сосредоточенность, улыбка появилась на моем лице против моей воли.

– Анна Викторовна, позвольте узнать, а Вы как здесь? – спросил я ее.