Текст книги "Яков. Воспоминания (СИ)"

Автор книги: Лада Антонова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 69 страниц) [доступный отрывок для чтения: 28 страниц]

Но все это лишь объясняло причины моего поведения. Но, разумеется, оправданием служить не могло. Что я наделал? Что я наговорил! Я обидел и оскорбил, оттолкнул и изломал все самое чистое и светлое, что было в моей жизни. Как я мог сказать ей такое? И, что, пожалуй, еще страшнее, как я мог так о ней думать? Мысли о том, что в момент помутнения рассудка я счел искреннюю заботу и желание помочь грязной манипуляцией, посмел сравнить свет с тьмой, терзали меня непрерывно.

И именно они были причиной того, что я не полетел на следующий же день в дом Мироновых с визитом и извинениями. Не скрою, порыв такой был. Да что там порыв! Непрерывное желание испросить, вымолить прощение, преследовало меня, и именно его я и гасил, окунувшись в работу с головой. Потому что знал, что, если я приду, Анна Викторовна простит меня. Как прощала мне много раз и грубость мою, и скепсис, и вечные насмешки. Только вот я не достоин оказался такого милосердия. Видимо, я способен воспринимать только черную сторону мироздания, потому что сам являюсь ее частью. И незачем мне пытаться приблизиться к тому, что я не способен оказался оценить по достоинству. Полагаю, я настолько часто сталкивался с грязью и злом этого мира, что замарал и собственную душу и оказался неспособным воздать должное подарку судьбы, показавшей мне истинную доброту.

Что ж, раз я так хорошо приспособлен к борьбе со злом, этим я и буду заниматься с должной отдачей и старанием. И лишь в самой глубине души, в ее уголке, предназначенном для меня одного, я сохраню воспоминания о чудесных мгновениях, о доброте, заботе и нежности. Об Анне.

Тот день ничем не отличался от предыдущих. И я, обрадовавшись новому делу, даже не подозревал, что неизвестно за что милосердная ко мне судьба намерена вывести меня из бездны бесконечного самобичевания, в которую я себя загнал. Сообщение о трупе в овраге близ Слободки пришло около полудня, и мы немедленно выехали на место обнаружения тела.

Первая странность, на которую я обратил внимание, заключалась в том, что обнаружить тело случайно было очень сложно, если не сказать, невозможно вовсе. Труп находился на дне оврага, забросанный ветками, и с тропинки, проходящей значительно выше, был вовсе незаметен. Собственно, именно поэтому он и пролежал там достаточно долго. Чтобы обнаружить тело, требовалось сойти с тропы и преодолеть весьма непростой спуск по скользкому от оседающего снега склону оврага. Такого подвига можно было бы ожидать от мальчишки-сорванца, полезшего в овраг по какой-нибудь фантазии или мальчишечьей игре. И тем не менее, труп обнаружила хорошо одетая барышня, которую меньше всего можно было заподозрить в желании скользить по обледеневшим склонам. Барышня стояла тут же, чуть в стороне, дожидаясь, пока я задам ей свои вопросы, и утирала платочком слезы, непрерывно выступающие вновь. Не похожа ее реакция была на простое потрясение при виде мертвого тела. Так, скорее, можно оплакивать близкого усопшего. Но городовой, доставивший известие об обнаружении тела, сказал, что обнаружила его свидетельница, Сурина Арина Михайловна, совершенно случайно. Поэтому я и не спешил с ее допросом, давая ей время выплакаться, а себе – понаблюдать. Вместо этого я подошел к доктору и городовым, осматривающим тело.

– Документов при нем не обнаружено, – доложил, заметив мое приближение Евграшин, осматривающий бумажник жертвы.

– Яков Платоныч, – привлек мое внимание доктор Милц, показывая мне листок бумаги, найденный им в кармане погибшего, – вот полюбуйтесь, что происходит с бумагой за такой срок.

– А кстати, какой здесь срок? – поинтересовался я у него, внимательно осматривая лежащее передо мной тело.

– Судя по степени разложения трупа, не меньше года, – высказал свое мнение доктор. – Впрочем, я думаю, и не больше.

– Жертву не грабили, раз бумажник на месте, – отметил я.

– Вы сказали, жертву? – поинтересовался Александр Францевич. – То есть, Вы не рассматриваете возможность смерти естественным путем?

– Но Вы же не думаете, что он разоделся в модное пальто, спустился сюда в овраг по грибы и скончался от сердечного приступа? – ответил я несколько саркастично. – А после этого еще и закидал сам себя сверху ветками?

– М-да… – смущенно покосился на меня доктор. – Это резонно.

Мне сделалось неловко. Мой ставший дурным характер еще не повод для бестактности. Можно было бы выбрать и иную формулировку. Доктор все-таки не Коробейников, не следует так указывать ему на ошибки, да еще в присутствии городовых. Скрывая недовольство собой, я отошел от Милца, продолжившего осмотр, и обратился к свидетельнице, обнаружившей тело.

– Арина Михайловна, – спросил я ее, – Вы знали покойного?

– Нет, я его не знала, – ответила она дрожащим от слез голосом.

– А убиваетесь, как по близкому человеку. – заметил я.

– Я просто испугалась, – отвела она глаза.

Это была ложь, я был в этом абсолютно уверен. Она была настолько расстроена, что овладеть собой для того, чтобы солгать правдоподобно, не смогла.

– Вы сказали, что какой-то мальчик указал Вам на это место, – продолжил я расспросы, не акцентируя пока внимания на моих подозрениях, – а что за мальчик?

– Не знаю. Ходит за мной по пятам, – ответила Арина. – Какой-то странный мальчик. Иногда пытается заговорить. Говорит тоже странно.

– То есть, – уточнил я, – незнакомый странный мальчик велел Вам прийти сюда в овраг, и Вы покорно пошли?

– Да, я понимаю, что это глупо, – сказала она подавленно, – нго мне показалось, я должна это увидеть.

Все более и более странно, однако. Либо она врет, либо не в себе. Первое, несомненно, предпочтительней.

– А почему же Вам так показалось? – спросил я. – Что он сказал?

– Сказал, что там его тело, – вымолвила Арина Михайловна смущенно.

От неожиданности я чуть не вздрогнул. Вот так новости! А главное, мне эти новости очень сильно напомнили некоторые прошлые расследования.

– Его тело? – переспросил я. – Что он имел в виду?

– Я не знаю, – она снова заплакала.

Нет, на умалишенную она не похожа, совершенно точно. Сбита с толку, растеряна и испуганна. И очень сильно расстроена. Что-то она от меня скрывает, несомненно. Но это, скорее, касается личности усопшего и ее знакомства с ним. А вот причины, по которым она пошла в овраг искать тело… Эта история со странным мальчиком настолько абсурдна, что, скорее всего, является правдой. Даже полный глупец мог придумать ложь правдоподобнее. А свидетельница Арина Сурина глупой не выглядела. Я решил не давить пока на нее, пытаясь добиться правды. Мы попробуем определить личность погибшего своими силами и методами. Ну, а если уж окажемся вовсе в тупике, я заставлю госпожу Сурину рассказать нам то, что она предпочла утаить.

Я отпустил Сурину, дав ей в провожатые городового. И отдельно указал тому, чтобы он последил, не обнаружиться ли где-нибудь по пути их следования мальчик, наблюдающий за Ариной или пытающийся с ней заговорить. Очень мне хотелось побеседовать с этим пацаном, по какой-то причине считающим себя покойником.

В управлении меня ожидало письмо, принесенное, по словам Коробейникова, посыльным. Изящный конверт, пахнущий духами, замысловато-игривые завитки почерка. Нина Аркадьевна вновь напоминает мне о себе. Что ж, посмотрим, какие еще способы придумает госпожа фрейлина, чтобы выманить меня из Затонска.

Но новости, содержащиеся в письме, превзошли все, даже самые худшие мои ожидания. В своем обычном кокетливо-ироничном стиле, будто и не было нашей последней размолвки, Нина сообщала мне, что, испросив отпуск при дворе, якобы для поправки здоровья, она приехала в Затонск с намерением прожить здесь, судя по всему, продолжительное время. Также в письме говорилось, что его отправительница остановилась в гостинице и будет очень рада, если я нанесу ей визит.

Итак, отчаявшись выманить меня из Затонска, мои противники решили действовать прямо здесь. Собиралась госпожа Нежинская лишь приглядывать за мной или надеялась меня контролировать, было неважно. Ее появление означало, что интрига продолжает набирать обороты. А также то, что моя жизнь с этого момента весьма усложнится. Зная Нину Аркадьевну, я должен был теперь учитывать ее присутствие. Упускать ее из виду было нельзя ни в коем случае. А не придавать ей значение – и вовсе опасно. Пожалуй, мне следует выбрать время и нанести ей визит вежливости, дабы попытаться узнать, чего она пытается добиться своим приездом в Затонск. Мне даже думать неприятно было о том, чтобы увидеться, а тем более говорить с ней. Но все же без этого обойтись никак не удастся. К счастью, прошлое наше общение должно было установить между нами достаточную дистанцию. И мне не будет слишком сложно это отчуждение поддерживать. Потому что изображать что-либо иное в нынешнем моем расположении духа было бы поистине затруднительно и крайне утомительно для меня.

– Доктор сказал, что нашему убитому было от сорока до шестидесяти лет, – ворвался в мои размышления голос Коробейникова. – Я решил поднять архивы и проверить всех пропавших в прошлом году.

– Вы учтите, – сказал я ему, – что, кроме возраста, он еще и при деньгах был, судя по костюму.

Антон Андреевич на минуту задумался, перебрал бумаги.

– В таком случае, один московский артист, Андроник Сапфиров, – предположил он. – Год назад они приезжали с гастролями в Затонск. Представление, надо сказать, было прескверное. Но Андроник пропал после этого и в Москву не вернулся. Поговаривают, что он бегает от кредиторов, но кто знает?

– Думаете, такая медаль могла быть у артиста? – спросил я его перекидывая ему маленькую медальку, облупившуюся до полной неузнаваемости, найденную в коробочке, лежавшей в кармане убитого.

Коробейников поймал медальку на лету, рассмотрел внимательно:

– Ну, такая медаль могла быть у кого угодно, это ведь не государственная награда, это так, безделушка, – сказал он. – Нам в гимназии такие давали, я получал, часто. За особые успехи.

– Вряд ли зрелый мужчина будет носить с собой гимназические награды, – язвительно указал я Антону Андреичу. – За какие другие заслуги могли наградить такой медалью?

Мой помощник на мою раздражительность внимания особого не обратил. Привык уже, видно.

– Первое место на какой-нибудь выставке… – пустился он в предположения. – Ну, на выставке молочных поросят, например!

– Шутник Вы, Антон Андреич, – строго пресек я его очередную попытку поднять мне настроение. – А благотворительность? В вашем списке есть кто-нибудь, кто занимался благотворительностью?

Коробейников сверился со своими бумагами.

– Разве что один купец, Епифанов, – сообщил он. – Пропал прошлым летом, до Вашего приезда. Его жена и дочь сразу обратились в полицию. Но никаких успехов поиски не принесли.

– Вызывайте их на опознание, – велел я.

– Жена умерла год назад, – сказал Коробейников.

– Ну так дочь пригласите! – повысил я голос, не удержав раздражения.

Антон Андреич быстро вышел, торопясь выполнить мое указание.

Дочь покойного купца Епифанова, Надежда Кирилловна, с первого взгляда производила впечатление женщины сильной, твердой характером. Со второго и третьего взгляда это впечатление лишь усиливалось. Тело, год пролежавшее в овраге, своим видом и запахом могло выбить из равновесия кого угодно. Коробейников, например, вовсе предпочел к столу доктора близко нее подходить и остался у окна, прикрыв рот и нос платком. Надежда же Епифанова стояла рядом со мной, твердо выпрямив спину. Когда доктор приподнял простыню, показывая тело покойного, она даже не переменилась в лице, лишь вздрогнула слегка, да отступила буквально на пол шага.

– Да, это он, – сказала она мне недрогнувшим спокойным голосом. – Его одежда. Это он.

Потрясающее самообладание для дамы. Да и не только для дамы, если честно. Вызывает уважение. Разумеется, если в процессе следствия не окажется, что она убийца.

– Нам нужно будет соблюсти некоторые формальности, – сказал я, выводя ее из покойницкой, – но для этого нужно будет проехать в управление.

В моем кабинете Надежда Кирилловна продолжала держаться также ровно и выдержанно.

– Антон Андреич составит протокол опознания, – сообщил я ей, – Вы ознакомитесь и подпишите.

Она даже не кивнула, видимо, считая это излишним. В таких случаях гораздо проще взять паузу и подождать, пока человек сам захочет заговорить. Я открыл папку, делая вид, что изучаю бумаги в ожидании, пока составят протокол. После нескольких минут молчания Епифанова все-таки решила заговорить первой.

– Я не могу представить, что кто-то мог убить батюшку, – ровным голосом произнесла она. – У него не было врагов. Бывает, некоторые наживаются, ничем не брезгуют. Но он таким не был. Его все уважали.

– А в семье? – спросил я как бы между прочим, продолжая для виду перебирать бумаги.

– Я Бога каждый день благодарила за такого батюшку, – ответила она. – И с матушкой у них все было хорошо.

Тон ее был по-прежнему ровный, спокойный. Но я все же смог почувствовать в ее словах какую-то не то чтобы даже фальшь, а чрезмерную, что ли, убежденность. И кажется, Надежда Епифанова пыталась убедить в сказанном не только меня, но и себя саму. Нужно будет попробовать проверить, не ошибся ли я.

– Тело Вашего отца было найдено в Слободке, на окраине города, – сообщил я ей. – Как он там мог оказаться?

– Я не знаю, – спокойно сказала она.

– Ну, может, знакомые Ваши какие там проживали? – предположил я.

– Знать не знаю таких знакомых, – все также ровно ответила она. И спросила: – А как нашли тело батюшки? Кто?

Первый и, собственно, единственный пока вопрос, который она мне задала. В общем-то, и не самый необычный вопрос. Вот только я не хотел ей на него отвечать, при чем именно потому, что он был единственным.

– А среди Ваших знакомых, – поменял я тему, – нет ли подростка со странными манерами?

– Откуда бы у меня в знакомых подросток? – ответила она твердо.

– Ну, мальчик лет двенадцати-четырнадцати, – пояснил я подробнее. – Возможно, работал на Вашего отца незадолго до гибели. Посыльный, разнорабочий какой.

– Не припомню такого, – сказала Надежда. – Так Вы мне не сказали, кто нашел батюшку.

И не скажу. Потому что мне весьма любопытно, почему ей это так нужно это знать. До такой степени, что в ее ровном, спокойном голосе послышались отчетливые нотки настойчивости и нетерпения.

– Узнаете в свой черед, – ответил я ей с несколько ироничной усмешкой, показывая, что уговаривать меня бесполезно.

– Будьте любезны, подпишите протокол, – подошел к ней с бумагами Коробейников, поймавший мой взгляд, – Ознакомьтесь и подпишите, если нет никаких возражений.

– Так я же дочь его, – не обращая внимания на Антона Андреича обратилась ко мне Епифанова. – Почему Вы мне не хотите сказать?

В голосе ее уже куда заметнее проскользнули эмоции. Она была так раздражена моим отказом, что одинаково готова, похоже, как упрашивать меня, так и настаивать. Зачем-то ей было очень важно знать именно это – кто нашел тело. Важнее даже, чем кто убил. Не скажу! И посмотрю, что она будет делать дальше.

– В интересах следствия, – улыбнулся я вежливо.

Надежда не стала уговаривать меня более. Внимательно изучила написанный Коробейниковым протокол, аккуратно его подписала. И поинтересовалась, может ли она быть свободна. Я не возражал против ее ухода. Мы еще поговорим, но это будет несколько позже.

Утром следующего дня мы с Коробейниковым вновь обсуждали это дело.

– Любопытно все-таки, – сказал я, – как такой респектабельный господин мог оказаться в овраге.

– И что он вообще делал на окраине города? – спросил Антон Андреи, и тут же, по обыкновению, принялся строить предположения. – Может быть, его убили в другом месте, а потом спрятали в этом овраге?

– Вариантов много, – вздохнул я с неудовольствием. – Могли и в речку бросить.

– Это было бы и проще, – согласился мой помощник.

– Вот что, Антон Андреич, – сказал я ему, – Вы прогуляйтесь в Слободку, опросите жителей. Может, кто расскажет про этого Епифанова.

– Думаете кто-то помнит? – усомнился Антон Андреич. – Год прошел.

– Ну, если у Епифанова был там интерес, в этих краях, и он регулярно туда наведывался, кто-нибудь да вспомнит.

– Согласен, – поднялся Антон Андреич. – Опрошу всех, кого смогу.

В этот момент в дверь тихо и коротко постучали, и вошла Анна Викторовна.

Это было так неожиданно, что мне на мгновение показалось, что я вижу сон. Сердце вдруг сорвалось со своего места и запрыгало беспорядочно, дыхание перехватило. Я вскочил с места с чуть ли не неприличной поспешностью:

– Анна Викторовна! Я…

Я остановился, не зная, что сказать. Сотни эмоций обуревали меня одновременно. Но одна заслоняла все остальные: я был счастлив от того, что вижу ее.

– Добрый день, – сказала Анна с нежной улыбкой.

Я смотрел на нее и не мог наглядеться. Как я выдержал столько без этой улыбки?

Коробейников бросился к ней радостно, перенял пальто. Она поблагодарила его ласково. А я просто стоял, как столб, за своим столом, и смотрел. И не мог насмотреться.

– Я знаю, что Вы расследуете дело об убийстве купца Епифанова, – сказала Анна Викторовна моему столу. Глаз на меня она не поднимала. – Так вот, я познакомилась с подростком, который периодически считает себя этим человеком. При чем такие вещи говорит, которые только сам Епифанов мог знать.

Я по-прежнему молчал, не сводя с нее глаз. Слова, которые мне хотелось ей сказать, устроили в моей голове целую бурю и в очередь выстаиваться не хотели. И уж точно, среди них не было ни одного про купца Епифанова.

– Не тот ли это самый мальчик, о котором рассказывала свидетельница? – спросил меня Коробейников, удачно заполняя паузу.

– Возможно, – я сделал над собой усилие, пытаясь совладать с эмоциональной бурей, – а как его зовут?

– Егор Фомин, – коротко и все также не глядя на меня, ответила Анна Викторовна.

Я должен с ней поговорить. Должен попросить прощения, объясниться. Любым способом должен, не важно каким. Мне нужно, просто необходимо снова увидеть ее глаза.

Но разумеется, что бы я не собирался сказать, свидетели мне ни к чему.

– Вот что, Антон Андреич, – сказал я Коробейникову, – вызовите сегодня на очную ставку этого Егора и …

Я замялся, потому что имя и фамилия свидетельницы, оказывается, улетучились у меня из головы. Там вообще сейчас мало что осталось, имеющего отношение к делу.

 – Арину, – подсказал Антон Андреич, видя мое замешательство.

– Арину? – спросила Коробейникова Анна Викторовна. – А кто это?

Мой помощник с удовольствием объяснил ей это, а также в подробностях изложил историю обнаружения тела купца. С ним Анна разговаривала по-прежнему непринужденно и свободно, как раньше. Это и объяснимо, он ведь ничем ее не обидел. Хоть и оказался лишен ее общества по моей вине. И когда Антон Андреич все-таки заторопился уходить, Анна Викторовна решила, что им по пути. Не глядя на меня, она все тем же спокойным голосом попросила разрешения зайти, чтобы узнать результаты очной ставки, так как беспокоилась за Егора. И, получив мое разрешение, удалилась вместе с Коробейниковым, очень вежливо попрощавшись с моим столом.

Я же опустился в кресло, будто у меня подломились колени, и долго сидел, не в силах прийти в себя. Мыслей по-прежнему не было ни одной. Впрочем, и эмоции меня покинули. Кроме, пожалуй, безмерной злости на самого себя.

Я так и просидел некоторое время в бездействии. Но, к счастью, злость – не та эмоция, которая позволяет находиться в неподвижности. Она ищет выход, заставляя нас действовать. Оставалось только собрать всю волю, чтобы направить эту энергию на полезное дело, а не на саморазрушение. Подумав немного, я решил воспользоваться временем и настроением, чтобы посетить все-таки приехавшую Нину Аркадьевну. По крайней мере, если моя злость изольется на нее, это будет не столь огорчительно.

На пороге гостиницы я лицом к лицу столкнулся с князем Разумовским. Видимо, и он решил нанести визит прибывшей в Затонск фрейлине.

– Яков Платоныч! – деланно обрадовался мне князь. – Добрый день!

Я попытался пройти мимо, сделав вид, что вовсе его не замечаю.

– Ну, полноте, Яков Платоныч! – остановил он меня. – Ну не пора ли нам уже забыть это недоразумение? Дело прошлое.

Следовало все-таки взять себя в руки. Какими бы ни были мои переживания, Разумовский – это часть моей работы. А подобным своим поведением я лишь дам ему повод для еще одной дуэли. Такого подарка своим врагам я делать не собирался, а поэтому собрал волю в кулак и постарался ответить спокойно и с достоинством:

– Если Вы имеете в виду дуэль, то дело действительно конченное. Здесь и говорить не о чем.

– Позвольте в таком случае, – обрадовался он, – в знак полного и окончательного примирения пожать Вашу руку.

Для полного катарсиса мне, пожалуй, сегодня не хватало именно рукопожатия предателя.

Я снял перчатку и пожал протянутую мне ладонь. Катарсис – именно то, что мне сейчас требуется.

– Я рад! – расплылся в улыбке Разумовский. – Мы же в одном городе живем. Не странно ли нам уже не замечать друг друга? Буду ждать Вас, во всякое время!

– Благодарю, – усмехнулся я в ответ, – но знаете…

– Я знаю, знаю! – перебил он меня. – Вы очень заняты! И тем не менее, заходите запросто. Я принимаю по четвергам. У меня собирается небольшое общество, все свои. Кстати, бывает и ваш полицмейстер. Так что, заходите!

И, поклонившись мне на прощание, он направился к экипажу.

Я же с трудом разжал зубы, проводил его взглядом и пошел в гостиницу. Очень хотелось вымыть руки, особенно правую.

Номер госпожи Нежинской располагался на втором этаже гостиницы. Дверь была распахнута, и по комнатам сновали лакеи, распределяя багаж гостьи. Сама Нина Аркадьевна в безупречном наряде по последней моде распоряжалась процессом. Мне она обрадовалась и даже, как будто, слегка изумилась, словно и не она писала то письмо, приглашая меня ее посетить.

– Якоб! – Нина с улыбкой протянула мне руку для поцелуя. – Здравствуй!

– День добрый, Нина Аркадьевна, – ответил я, касаясь губами ее перчатки.

– Вот мои покои! – провела меня по номеру Нежинская, будто бы случайно забыв отпустить мою руку. – Всего две комнаты, но мне больше и не нужно. Я подумала, что в гостинице будет лучше всего. Дом мне пока не по карману, а селиться на квартире как-то вульгарно.

Я осторожно забрал у нее руку, стараясь, чтобы это не выглядело грубо. Левую руку, кстати. Так что обе мыть придется.

– Ну что ты такой серьезный? – заглянула она мне в глаза с нежной улыбкой. – Ты не рад, что я поживу с тобой, в твоем городе?

Тонкая, едва заметная пауза между «с тобой» и «в твоем городе», резанула мой слух. Это, несомненно, был вопрос. И он требовал ответа. Что ж, ответ у меня готов.

– Напротив, – ответил я ей официально-любезным тоном, – пришел поинтересоваться, не нужно ли чего, не беспокоит ли кто.

– О, это очень приятно, что у нас полиция интересуется, как устроились гости города, – язвительно произнесла Нина Аркадьевна. – Благодарю, не жалуюсь.  А ты знаешь, впрочем, – добавила она, изображая встревоженность, – за мной кто-то ходит. Два каких-то господина следуют попеременно за мной по улицам. И одного из них я видела в Петербурге, в твоем обществе.

– Странно! – ответил я ей притворством на притворство. – Мои знакомые здесь, в Затонске? Я разберусь. Надолго ли к нам? – поинтересовался я небрежно.

– Пока на полгода, – ответила Нежинская, – дальше посмотрим.

– Жизнь при дворе так вредна для здоровья?

– Истощает нервы, – сделала она вид, что не заметила сарказма в моем голосе. – А ты не пил местные воды?

– Да нет, как-то пока в голову не приходило, – усмехнулся я в ответ.

– Напрасно! Их целебные свойства известны по всей России.

Нина Аркадьевна почувствовала, что я собираюсь окончить разговор, и как бы случайно встала так, чтобы преградить мне путь к двери.

– Ну что ж, отдыхайте, не буду задерживать, – вежливо поклонился я ей. – Позвольте откланяться?

– Ну, к чему этот официальный тон! – она заглянула мне в глаза. – Мы же теперь соседи. Город маленький. Давай будем дружить.

М-да… Сплошные друзья и соседи.

– Удивительно, но сегодня я уже слышал эти слова, – чуть усмехнулся я ситуации. – Всего доброго.

– По чашечке кофе? – попыталась она меня задержать.

– Спасибо, дела, – ответил я, уже не скрывая резкости.

– До скорого! – донеслось мне вслед.

Ну, уж если только это будет зависеть от меня, скоро мы не увидимся.

Для беседы с Егором Фоминым я пригласил доктора Милца. Он хоть и напомнил мне, что душевные болезни не являются его профилем, тем не менее согласился охотно. Видно было, что ему чрезвычайно любопытно увидеть подобный феномен.

Егор, приведенный Коробейниковым в управление в сопровождении матери и отца, оказался веснушчатым рыжим пацаном лет четырнадцати. Но сейчас на мальчика своего возраста он походил менее всего. Так получилось, что мне повезло увидеть то, что его родители называли «приступом», то есть Егора, считающего себя Епифановым. И должен сказать, что было ли это притворство или душевная болезнь, но мне и вправду порой казалось, что я разговариваю не с мальчиком, а со взрослым, пожившим мужчиной. Даже жесты, повадки его были не подростка, а взрослого.

– Да, припоминаю, – солидно произнес он, крутя в пальцах переданную мною медальку, – я получил ее от комитета дам-благотворительниц. Я снял помещение для вечера в пользу сирот. И взял на себя кое-какие мелкие расходы. В сущности, пустяки, не о чем говорить.

Странно было слышать интонации и слова взрослого солидного человека, произнесенные ломающимся голосом подростка.

Доктор тоже наблюдал за поведением Егора с крайним интересом.

– Да замолчи ты, шут гороховый! – подхватился с криком со стула отец мальчика. И обратился к нам просительно: – Господа, это болезнь его говорит, это не он сам.

– По крайней мере, он неплохо вжился в роль, – сказал я, задумчиво глядя на Егора.

– Значит, вы отрицаете какие-то отношения с господином Епифановым? – спросил я родителей.

– Мы от Егора впервые это имя услышали, – ответила мать.

– У вас ведь мастерская, а Епифанов много торговал, и лесопилка у него была, – сказал я отцу Егора. – Уверены, что у Вас не было с ним никаких дел?

– Конечно! – уверенно ответил тот. – Я еще способен помнить своих заказчиков.

– Егор Вам помогает? – продолжил я расспрашивать Фомина-старшего.

– Да какой из него помощник! – где-то даже презрительно отозвался папаша. – Вы посмотрите на него, Ваше Благородие.

Я отметил его недовольное лицо, горестно заломленные брови матери, смотрящей на сына со стыдом и жалостью. Да, мальчишке живется явно несладко.

– Я понимаю, что это Ваш долг – все выяснить, – обратился вдруг ко мне Егор, – но, право, Вы потратите мое время. Я никогда не был знаком с этими людьми.

И он снова опустился на стул, всей позой своей изображая вежливое терпение.

– Значит, такое поведение не свойственно Вашему сыну? – обратился я к родителям.

– Да приступ у него, – вздохнул отец, – были б мы дома, я бы его сейчас в воду окунул, и все бы прошло.

– Все бы прошло? – мне стало любопытно. Я налил стакан воды и жестом предложил отцу Егора продемонстрировать нам свой метод лечения. Он смешался сперва, но потом подошел к сыну и резко плеснул тому водой в лицо.

Метаморфоза, произошедшая с Егором, впечатляла. От вылитого на него стакана воды он вскинулся, будто резко просыпаясь. А в следующую секунду перед нами сидел мальчишка четырнадцати лет, донельзя смущенный и со страхом поглядывающий на отца. Поговорив с ним буквально несколько минут, я понял, что передо мной действительно ребенок, причем ребенок перепуганный. Полагая, что в отсутствие родителей мальчик может стать раскованнее, я попросил у них дозволения провести очную ставку Егора с Ариной без их присутствия. К моему удивлению, они согласились весьма охотно. Видно было, что отцу не терпится убраться из полиции и ему абсолютно все равно, о чем я собираюсь допрашивать его сына. Мальчик явно был для него стыдом и обузой.

Родители ушли, и я попросил пригласить в кабинет Арину Сурину.

– Да, это тот самый мальчик, который показал мне, где лежит тело, – подтвердила Арина, взглянув на Егора.

– Это правда, Егор? – спросил я его мягко.

– Не помню, – ответил он и потупился.

– А откуда же ты узнал, что тело находиться в овраге? – попробовал я продолжить расспросы.

– Не знаю, – сказал он и вздохнул.

– А почему же ты решил обратиться к Арине Михайловне?

– Не знаю.

Егор совсем сжался на стуле, видимо, ожидая, что я вот-вот начну сердиться, что он не отвечает ни на один мой вопрос.

Я наклонился к нему, пытаясь всем видом своим и голосом вызвать у него хоть немного доверия:

– Как ты познакомился с этой женщиной?

– Нельзя сказать, что он со мной познакомился! – вмешалась Арина Сурина, которой тоже, видимо, стало жалко этого перепуганного мальчишку. – Просто время от времени я вижу его у своего дома. А иногда он ходит за мной по пятам по улицам.

– Это правда, Егор? – спросил я его.

Он промолчал в ответ, совсем наклонив голову, и только пылающие уши выдавали его отношение к происходящему.

– Раньше он был поразговорчивее, – сказал я доктору, дружелюбно кладя Егору руку на плечо. И почувствовал, как он вздрогнул испуганно. Мальчик вызывал искреннее сострадание. Похоже, родители потратили немало сил, чтобы выбить из него всю уверенность в себе. И как же это его поведение не вязалось с уверенностью этого же ребенка, изображающего купца Епифанова. Как бы то ни было, пугать его дальше я не собирался. А поскольку толку от его расспросов не было никакого, я позволил ему уйти. Отпустил я и Арину Сурину. Я убедился, что именно Егор рассказал ей про тело Епифанова, а более пока мне от нее ничего не было нужно.

– Что Егор был знаком с Епифановым, я практически уверен, – сказал я доктору, в задумчивости пройдясь по кабинету, – только как его разговорить?

Завершив поворот, я чуть не споткнулся. Оказалось, что за время моей фразы в кабинет неслышно вошла Анна Викторовна и молча встала у двери.

Теперь, когда я познакомился с Егором, для меня больше не было загадкой, что заставило ее прийти в управление, несмотря на неизбежную, неприятную для нее встречу со мной. Даже я чувствовал сострадание к этому мальчику, отвергнутому и презираемому родителями, да и всем миром. Анна же, я был в этом уверен, увидела в этом несчастном ребенке себя. Раньше, когда мы гуляли, она иногда рассказывала мне истории из своего детства. И, хоть это и не было никогда ее целью, я составил себе свое видение. Мария Тимофеевна всячески пресекала «странности», как он это называла, и чрезвычайно стыдилась любых публичных проявлений того, что отличало ее дочь от других. Виктор Иванович старался выступать миротворцем, держа нейтралитет. И единственным человеком, кто проявлял к Анне понимание и доверие, был дядюшка, Петр Иванович.