Текст книги "АльтерНатива (СИ)"

Автор книги: Квинтус Номен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)

Глава 7

Занятия начались в восемь, и никаких торжеств в училище по этому поводу никто устраивать не стал. И единственным «отклонением» от обычного учебного дня стало то, что меня в класс директор привел и сообщил, что «к нам поступил новый ученик Федор Тепляков, прошу любить и жаловать». Ну, еще домашнее задание не спросили, у меня не спросили, а вот у остальных учеников в классе учитель математики (седоватый, но все еще довольно молодой мужчина, Виктор Сергеевич) собрал тетради с выполненными за лето работами, а затем, начав со слов «на предыдущем уроке мы рассмотрели…» начал что-то из тригонометрии объяснять.

И я обратил внимание на то, что все мальчишки в классе сидели очень спокойно и внимательно учителя слушали, записывали, когда он говорил, что что-то надо записать, потом самостоятельно по новой теме какую-то задачку решали. А тема-то мне давно уже знакомая – вот только оказалось, что школьную программу я все же подзабыл и задачку решил далеко не в первых рядах. Так что учиться все же придется, тут на «старых знаниях» точно не выехать… к тому же мне показалось, что и знания тут подавались… иначе. Даже не показалось: учитель не просто что-то рассказывал, а очень подробно объяснял, зачем эти синусы нужны и как с ними бороться в обычной жизни – в общем, мне было на самом деле интересно.

Но интересно было на первом уроке, то есть на математике, и интересно было в первую очередь потому, что я уже на собственной шкуре знакомился с нынешней «научной мыслью». С тем, что здесь эту «мысль» изначально распространяли в расчете на ее практическое применение. А вот на следующем уроке мне стало несколько неуютно, так как следующим был немецкий язык. В училище сразу два языка детишкам преподавали, как раз немецкий и французский, с которыми у меня действительно было крайне неважно. Хотя я уже минут через десять понял, что и у почти всех остальных одноклассников с языками было… то есть ученики довольно многие слова уже знали, но, как любила говорить моя «испанка» в университете, мало слова знать, нужно еще понимать, что они означают – а вот тут у товарищей такого понимания точно не было. Однако такому пониманию при нынешней системе обучения и взяться было неоткуда: я посмотрел выданный мне учебник и обнаружил, что тут дети должны были именно слова выучивать наизусть, со всеми их склонениями и спряжениями, а вот речь как таковую тут вообще не учили.

Не должны были учить, согласно тому, что в учебнике было написано, и всем ученикам еще повезло, что Зинаида Павловна – а именно она тут и немецкий преподавала, и французский – эту программу очень даже имела в виду. То есть канона все же придерживалась, и урок начался с того, что несколько вызванных ею к доске парней героически «переводили» на немецкий отдельные слова, произносимые ей по-русски, но после этого она все же стала рассказывать, как эти слова можно в своей речи использовать. Сначала сама составляла короткие предложения с этими словами, а потом требовала и от учеников то же проделывать. И когда те делали самые даже тупые ошибки, она не смеялась (а я-то едва от смеха удерживался), а спокойно их поправляла, произнося то же самое на правильном немецком и, что мне в ее способе обучения понравилось, объясняла, что ученик сделал не так и почему. А ошибки были, в общем-то, объяснимыми: почему-то все старались русские предложения «побуквенно перевести» и в результате выходила, естественно, ахинея.

Я, конечно, еще месяц назад немецкий знал на уровне «Хенде хох» и «Гитлер капут», еще выражение «Дранг нах Остен» знал, и даже часто его употреблял… очень частично. Но когда Василий Михайлович сунул мне в руки ученический билет, я у него выпросил его гимназические учебники по немецкому и французскому и словарики в конце этих учебников большей частью изучил. Конечно, за две недели много выучить не вышло, но я уже хотя бы представлял структуру языка и по паре сотен слов выучил. Да, для разговоров этого было недостаточно, но меня хотя бы импортная речь пугать перестала.

И я даже был морально готов попробовать ответить на вопросы Зинаиды Павловны, но она меня первого августа ни о чем спрашивать не стала, а попросила остаться после занятий:

– Федор Андреевич, я бы хотела с вами отдельно поговорить, чтобы понять, насколько у вас языки запущены и подумать, как вас можно побыстрее до уровня третьего класса подтянуть. Я думаю, я уверена, что у вас это больших трудностей не вызовет, но чтобы вы догнали одноклассников быстро, мне нужно понимать, где у вас в изучении языков пробелы…

Где-где, да везде, я ни немецкий, ни французский вообще никогда не учил (ну, если не считать двух последних недель перед училищем), но вот в том, что я одноклассников быстро догоню, уже не сомневался: было достаточно послушать, как они язык выучить успели, чтобы понять: догнать их получится даже особых стараний не прилагая. А если мне Зинаида Павловна всерьез помочь хочет…

А вот то, что она меня по имени-отчеству назвала, поначалу сильно удивило, но уже к концу дня я понял, что училка меня из общей массы так не выделяла: в училище все преподаватели обращались к ученикам по имени-отчеству, и только если им требовалось какой-то втык сделать, по фамилии. Но это демонстративная вежливость не означала, что учителя учеников своих считают хотя бы примерно равными себе: за день, то есть за шесть уроков, взыскания получило семь человек, причем некоторые были наложены я вообще не понял за что. И я сам чуть восьмым в этом списке не стал, однако учитель (словесности, Павел Петрович), внимательно на меня посмотрев, вдруг «вспомнил»:

– А… вы же, Тепляков, у нас первый день всего… – и взыскание на меня не наложил.

После пятого урока мы отправились в столовую обедать: да, учеников еще и обедами тут кормили. Первый и второй класс обедали после четвертого, третий и четвертый – после пятого, а пятый и шестой классы получали пищевое подкрепление после шестого урока, так что мы серой толпой, но стройными рядами и под руководством учителя прошествовали в местную столовую. Серой – потому что форма была серого цвета, точно такой же – по цвету – какой была форма в СССР: у нас на даче видел школьный костюм моего деда. Почти неношеный: дед рассказывал, что когда он в десятом учился, на уроке химии он успешно вылил на себя стакан с щелочью, и прежний костюм стал для носки непригодным. Но тогда школьная форма копейки стоила, так что ему просто новую купили, а после того, как дед школу окончил, форму «сослали на дачу» – где она и деда пережила, и больше полусотни сезонов работы в этой форме на огороде. Качественную форму делали, на пиджаке даже подкладка из какого-то искусственного шелка не посеклась… Ну а здесь форма тоже была качественной, только ткань была другая: не похожая на сукно, а диагональ. И гимнастерка тоже была диагоналевой, только не из шерсти, как брюки и пиджак, а из хлопка. И да, пиджак тут именовался «тужуркой», а еще в комплект одежды должен был входить мундир (черный, парадный), но как раз в Первом реальном училище мундир из списка «обязательной одежды» был исключен. А я еще до начала учебы узнал, почему в этом училище форма отличалась цветом от синей, гимназической: оказывается, цвет формы поменяли в пятом году после того, как в одном из училищ собрались «революционеры», среди которых больше половины как раз гимназистами были – и в казенные училища теперь гимназистов просто не пускали. А чтобы было проще отличать козлищ от агнцев, поменяли цвет формы: покрой-то был совершенно одинаковым, «уставным». А в частных училищах форму вообще черной сделали, но по слухам в Первом казенном директор тогда был головастый и сообразил, что недорогая черная диагональ очень быстро вылиняет и одежда сама по себе в серую превратится…

Еще, как я выяснил, учащиеся-«реалисты» от гимназистов отличались тем, что им дозволялось хотя бы дома (и на улице возле дома) использовать «цивильную» одежду, а гимназисты даже дома должны были в школьной форме ходить: инспектора могли «зайти в гости» и если обнаруживал «неуставную форму одежды», за такое и отчислить из гимназии могли. Собственно, по этой причине в реальном училище больше половины учащихся были из весьма обеспеченных и дворянских семей…

В моем классе народ подобрался… разношерстный: был один парень вообще из баронов, дворян два десятка подобралось, остальные почти все – дети инженеров разных или врачей. «Из мастеровых» кроме меня только один парень нашелся, у него отец был мастером на Трехгорке, а вот детей купеческих в классе не было. Что же до возраста… понятно, что я в третьем классе был самым младшим, остальные были от двенадцати и до четырнадцати лет, а самому старшему в сентябре должно было уже пятнадцать стукнуть – но на возраст тут внимания мало кто обращал. Точнее, на меня-то все внимание обратили, десятилетними в училище даже не все первоклассники были – но я в классе выделился лишь тем, что сразу в третий класс поступил. А в остальном… по крайней мере за обедом меня одноклассники наоборот «окружили заботой» – то есть начали мне рассказывать, за что я могу на ровном месте кучу взысканий получить и как их избежать. И рассказывать они стали, когда я попытался верхнюю пуговицу на гимнастерке за обедом расстегнуть: оказывается, тут за одну пуговицу можно и в карцер загреметь. Правда, карцер тут был так себе: провинившихся просто запирали в классе после уроков и до шести вечера… но да, если учесть, что из класса не выпускали, даже в туалет не выпускали, то наказание было, на мой взгляд, даже излишне жестоким.

Шестой урок был по расписанию как раз «законом божьим», и мне он, откровенно говоря, понравился не очень – но меня одноклассники предупредили, что на нем половина взысканий в училище зарабатывается, так что я – по совету новых друзей – сделал умильную рожу и с почтением выслушивал, что нам вещал ведущий этот урок батюшка. Впрочем, сам батюшка мне понравился, он даже религиозную нуднятину сумел обернуть в довольно интересную словесную форму. Мне даже показалось, что именно его потомки стали позже социопсихологию преподавать: говорил он вещи вроде как очевидные, но старался их подать как новое «божественное откровение»…

Ну а после того, как уроки закончились, я пришел в класс, где сидела Зинаида Павловна, и она, как мне показалось, при виде меня даже обрадовалась. И перешла к «неформальной» форме общения – впрочем, меня и о таком предупредили, так что я уже не удивился, когда она меня просто по имени назвала:

– Федор, я вас пригласила, чтобы вместе с вами обсудить, что нам делать дальше с иностранными языками. Вы же сказали, что ни немецкого, ни французского вовсе не знаете, а у нас… я вам прямо скажу: если вы не сдадите зимой экзамен – а принимать его я стану со всей строгостью, то вас в лучшем случае переведут уже во второй класс, а то и в первый. Но мне кажется, что вы своих одноклассников не просто догоните к Рождеству, но и перегоните.

– А можно спросить, почему вы думаете, что я легко всех догоню?

– Вы уже четвертый человек, кто у меня это спросил, – рассмеялась молодая женщина. – А первым это у меня спросил наш директор, когда уже выписал вам ученический билет. Ведь вам книжку-то, когда вас ко мне привели знания ваши оценить, не по ошибке эту подсунула: мне было просто интересно увидеть, как кандидат отнесется в тому, что он абсолютно незнакомый язык на бумаге увидит. А то, что у вас испанский, как мне кажется, на уровне родного, я не ожидала конечно – но вот то, что вы даже тени удивления не показали, мне понравилось.

– У меня испанский далеко не на уровне родного. Один… знакомый испанец сказал, что произношение у меня как у каталанца из бедной деревни, который только полгода как начал кастельяно учить. Но я и сам это знаю, если очень напрягусь, могу и на кастельяно практически без акцента разговаривать.

– То есть вы даже в диалектах испанского разбираетесь. Вы в Испании долго жили?

– Не жил я там, тут язык выучил, самоучкой. То есть мне кое-кто помогал… были у меня знакомые оттуда… знаете, среди испанцев, кто у нас тут в Москве живет, охотников чуть ли не больше, чем их самих, а у нас… я-то работал в лучшей оружейной мастерской Москвы! То есть учеником я там был…

– Неплохая школа была в этой лучшей мастерской, если вы испанский так хорошо выучили! И я надеюсь, что вы и французский с немецким так же вскорости знать будете. Честно говоря, я даже поспорила, что вы одноклассников к Рождеству догоните…

– Догнать и перегнать – дело плевое, учитывая, что одноклассники мои языка по сути и не знают. Но если учить язык так, как его сейчас дают… я не про вас говорю, я просто учебники нынешние гимназические посмотрел, то это будет очень непросто. Но ведь на любом языке можно научиться говорить за пару месяцев, просто учить его нужно немного иначе.

– И вы знаете как выучить язык за пару месяцев?

– Не в совершенстве, конечно, но разговаривать человек сможет довольно свободно. В Англии такой способ обучения называется «drilling»…

– Как? Сверление?

– Тут более правильным переводом будет «долбежка», а суть я вам сейчас расскажу…

Первые недели две в училище мне было довольно легко, вот только один предмет мне с трудом давался: черчение. А черчения было много, в неделю по два урока проводилось, да еще и после занятий чертить приходилось. Причем именно в училище: в здании был для черчения отдельный класс выделен, и в этом классе уже стояло шесть настоящих кульманов. Еще было много рисования, и там рисовать нас учили очень серьезно – но, как я понял, тут во главу угла ставился «технический рисунок», так что рисовали мы разные «геометрические объекты», что все же было проще, чем какие-нибудь натюрморты – но и эта наука у меня шла непросто. А вот с языками… но с ними – в значительной степени благодаря Зинаиде Павловне – у меня определенный прогресс наметился. И мне даже показалось, что она куда как больше меня заинтересована была в том, чтобы я класс по языкам иностранным догнал…

Как я понял, первые две недели учащиеся наскоро повторяли материал предыдущего года, а вот начиная со второй половины августа науки пошли очень плотно, и домашние задания я делать заканчивал уже в десятом часу. Да и по воскресеньям приходилось «добирать», так что времени на «изучение окружающей действительности» у меня почти не оставалось. И не оставалось до тех пор, пока числа так двадцатого ко мне в гости не зашел господин Салтыков. Но если до его визита времени у меня не оставалось почти, то после – времени не осталось совсем…

Василий Михайлович Салтыков был страстным поклонником огнестрельного оружия, и он собрал у себя довольно обширную коллекцию средств дистанционного умерщвления живых существ. Причем его не очень интересовали вычурные и очень дорогие охотничьи ружья, особым интересом для него являлись изделия, используемые военными в своих непростых забавах. Во время последнего разговора с мальчишкой тот сказал, что Макар Савельевич может за довольно скромную сумму «подправить» винтовку, ставшую причиной внезапного проигрыша на стрелковом соревновании с поручиком из Московского гарнизона, и мастер винтовку, как он сказал, исправил: во время проверки работы Василий Михайлович метко поразил все мишени с расстояния и в сто саженей, и в триста. Но это было лишь началом, которое, по большому счету, к мальчишке и его затеям отношения не имело. Но вот когда заготовки для выделки «особых пуль», предоставление мастером, довели до форм, рассчитанных по номограммам, мальчишкой описанным (и эти расчеты тоже выполнил Григорий Сабинин), первая же пристрелка показала, что с такими пулями точность стрельбы повышается чуть ли не втрое. То есть на стенде из закрепленной винтовки отклонения при стрельбе обычным патроном достигали семь, а то и восьми дюймов, а вот патроны с «новыми» пулями отклонений более пары дюймов уже и разу не дали. И это – только если в патроне пулю поменять, а если еще и порох, как мальчишка рекомендовал, поменять…

Впрочем, Василий Михайлович не собирался слепо доверять мальчишке даже в том случае, если одно из предложенных им «усовершенствований» сработало, и сначала он все же обратился к специалистам из военного ведомства. И капитан Харитонов, отвечающий за «совершенствование стрелковых боеприпасов», заключение выдал однозначное:

– Вам, Василий Михайлович, кто-то, – он указал рукой за тетрадку, в которую господин Салтыков переписал Федькины «рекомендации», – пытается подсунуть очевидную чушь. Не совсем, конечно, чушь, но вот пороха этот господин вам рекомендует совершенно неверные. Я совершенно уверен в одном: считать сей господин умеет изрядно, но вот в порохах он вообще ничего не понимает.

– А с чего у вас такое мнение?

– Да вы и сами заметить можете: он же предлагает вам смешать порох пистолетный и винтовочный…

– Верно, предлагает.

– И он думает, совершенно, кстати, ошибочно, что смесь будет гореть быстрее винтовочного пороха и медленнее пистолетного. Но на самом-то деле пистолетный сгорит с прежней скоростью, а винтовочный просто догореть не успеет до того, как пуля ствол покинет, так что пользы от него вообще ни малейшей не станет. И пуля не дальше полетит, а куда как ближе: пороха-то нужного в патроне меньше будет. Однако, должен заметить, ход мысли этого господина виден, и вот сама мысль мне глупой не кажется: вам бы с химиками со Шлиссельбурга поговорить на предмет изготовления пороха, который помедленнее пистолетного горит, но газа образует сколько и винтовочный третий номер. А если подумать… тут, пожалуй, и химики не потребны будут, а если винтовочный этот крупинками меньших размеров изготовить…

– В Шлиссельбург, говорите?

– По крайней мере Шлиссельбургский завод порох по частным заказам изготавливать берется. Дорого, конечно, за таковой просят, но ежели вам только для опытов, или для соревнований…

– Ну что же, спасибо вам за совет хороший.

– Не за что, Василий Михайлович, уж если полезными советами мериться, то я вам еще и должен остался: мастер, которого вы мне посоветовали, столь хорошо пистолет мне очинил, что он теперь получше нового стреляет, я на той неделе им две бутылки шампанского выиграл. Кстати, одна еще осталась, не желаете ли вечером к дегустации присоединиться? Сегодня и ротмистр Сокольский на вечере будет…

Господин Салтыков ко мне приехал с кучей вопросов, на которые я, честно говоря, просто не знал, как ответить. Но он мне предложил очень заинтересовавшую меня сделку: он выделяет деньги, договаривается с Макаром Савельевичем о том, что тот мне разрешит в его мастерской в свободное время (в мое свободное время) что угодно делать, все нужные «комплектующие» обеспечит. И выходило, что я просто на ровном месте практически рук не прилагая могу получить денег больше, чем будет нужно на приобретение зимней одежды для училища.

На самом деле, после того, как я предложение его тщательно обдумал, получалось, что руки-то мне прилагать придется очень серьезно, но руками не в металле ковыряться, а в бумаге: там требовалось просто кучу чертежей подготовить. Но чертежи – это дело такое, я уже прекрасно знал, что никаких ГОСТов, отступление от которых преследуется по закону, не существует и вольности в изготовлении таких бумажек допускались весьма серьезные. Но для меня главным стало то, что «результат работы» мне нужно будет ему только показать, а готовое изделие я могу потом просто себе забрать – а это в корне ситуацию для меня переворачивало. Потому что раньше-то я просто не успел свой «дерринджер» переделать, а теперь появлялась возможность обзавестись машинкой куда как более полезной. То есть стволы-то новые я изготовить успел, и теперь мой пистолетик стрелял коническими свинцовыми пульками так, что с трех шагов эта пулька пробивала дюймовую сосновую доску… изрядно подгнившую доску забора, но я решил, что мне такого маловато будет. Так что я предложение Василия Михайловича принял, причем принял, прекрасно понимая, что если я обещанного не сделаю, то на моей дальнейшей учебе можно будет ставить крест. И не только на учебе, тогда вообще дальнейшее мое существование будет поставлено под сомнение. Не в том смысле, что он меня, скажем, пристрелит, а в том, что потом я просто на то, чтобы хотя бы есть досыта, нигде и никогда заработать не смогу. А еще понимая, что один я просто все необходимое сделать физически не смогу, даже все нужные расчеты провести не то что не сумею, а просто не успею. Но если прибегнуть «к помощи зала»…

Что мне в училище очень понравилось (хотя и изрядно удивило), так это то, что почти все преподаватели там были солидными мужчинами с учеными степенями. Не старыми, а солидными в смысле знаний: там, если я не путаю, самым молодым был господин возрастом лет так двадцати двух-двадцати четырех, но уже получившим степень магистра математических наук. И, как мне кажется, Зинаида Павловна была не только единственной в училище женщиной-преподавателем, но и единственной, у кого ученой степени не было – а почти все «физики», «математики» и «химики» там минимум кандидатские степени уже заработали. И даже преподаватель закона божьего был мало что дипломированным богословом, кандидатом Московской Духовной академии, но еще и протоиреем, то есть отнюдь не сельским попиком. Из всей этой толпы преподавателей разве что «рисовальщики» выделялись: они как раз никаких ученых степеней не имели, но рисованию все обучались аж в Италии и в Германии. Не «или», а «и» – то есть педколлектив был очень высокого уровня. И они – я как раз «ученых» имею в виду – всячески поощряли разные «инициативы с мест», направленные на «повышение заинтересованности в получении знаний». Ну а я как раз такую инициативу своим одноклассникам и предложил…

То есть предложил я «поработать вместе для общего блага» трем своим одноклассниками, однако один из них – потомственный «реалист» Димка Соколов (у него и отец это же училище в свое время закончил) сказал, что у нас «знаний не хватит» и позвал на помощь своего старшего брата, который уже в шестом классе учился. Брат его – Анатолий – еще кого-то из своего класса попросил в расчетах помочь – и к началу сентября «инициатива», распространяясь по училищу со скоростью степного пожара, охватила почти всех учащихся школы от третьеклассников и старше. И все закончилось тем, что меня вызвали к директору, чтобы «провести среди меня серьезную воспитательную работу». Вот только оказалось, что этим «инициатива» не закончилась, а просто вошла «в организованную форму» – ну а меня теперь свободного времени не осталось абсолютно…