Текст книги "АльтерНатива (СИ)"

Автор книги: Квинтус Номен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)

Глава 6

Расспрашивать меня господин Салтыков стал неожиданно вовсе не про новый патрон для винтовки, а про тот, который я в своей записке вообще мельком упомянул. Про «модификацию» патрона к пистолету Маузера:

– Федька, а скажи-ка мне, зачем ты хочешь в гильзу от маузера пулю другую запихать, оживальную твою? И почему ты коэффициент оживальности для нее ты предлагаешь использовать три, а не шесть?

– Ну, пуля-то не сверхзвуковая будет, а трансзвуковая, тут большая оживальность вообще вредной будет. Но с такой пуля метров на семьдесят больше убойную силу сохранит.

– Но такая пуля получается у тебя на линию почти длиннее, патрон в пистолет просто не влезет!

– Не на линию, а всего-то миллиметра на полтора.

– Но длиннее!

– Ну да, но патрон-то я не для пистолета делать предложил, там же русским по белому написано было! Хотя… вы, Василий Михайлович правы, уж лучше носок пули подрезать до штатной длинны маузеровского патрона, на трансзвуке это сильно баллистику не ухудшит. Но если немец на нас нападет, патроны наши захватит и себе в пистолет из засунет, то останется он без пистолетов!

– Это почему?

– Ну я же про патрон все написал: сыпать в него нужно будет порох не пистолетный, а винтовочный третий номер, энергетика пули больше чем на треть возрастет – а при выстреле гильза, которая тоже с большей отдачей пойдет, механику затвора и сломает к… к чертям собачьим.

– Хм… А если наши офицеры в пистолет себе такой патрон запихнут?

– Ну… а тогда нашим нужно другой пистолет дать, который на мощный патрон рассчитан будет. Тогда наши трофейными патронами стрелять смогут, а вот враги – обломаются!

– И ты можешь конструкцию такого пистолета предложить?

– Василий Михайлович, вы с кем сейчас разговариваете?

– Как это с кем, с тобой. Тут вроде никого больше нет…

– Я всего лишь мальчик десяти лет от роду, а не пистолетный конструктор, и пистолеты изобретать не умею.

– Да? – в деланным изумлением поинтересовался господин Салтыков и рассмеялся. – Ладно, про пистолеты мы потом поговорим… может быть. А я вот еще чего спросить хотел: ты мою кухарку можешь научить готовить эту, карбонару твою? А то, чувствую, то, что ты показал кухарке Николая Егоровича, вовсе не значит, что она уже такую сготовить сможет…

– А чего ее учить: Итальяшки – народ ленивый, они сложно еду готовить не желают, придумывают, как ее наоборот попроще сделать. Я на бумажке могу рецепт написать, она и сготовит. С третьего раза даже вполне съедобно у нее получится.

– А почему только с третьего? – рассмеялся господин Салтыков.

– Потому что даже очень орошая кухарка с первого раза спагетти переварит, и в сковородке они у нее слипнутся и получится не карбонара, а лепешка макаронная. Во второй раз она их сырыми оставит, и спагетти будут жесткими: съесть-то можно, но удовольствия никакого. А вот с третьего… это как при стрельбе из пушки: перелет, недолет, а потом попадание. У меня самого так же было…

– Понял, ты тогда мне рецепт напиши, только поразборчивее: кухарка у меня читать-то умеет, но не особо хорошо. А теперь иди уже домой, готовься: завтра у тебя будет очень важный день и ты мне нужен будешь отдохнувший и спокойный. Потому что и у меня день будет важный…

В среду в восемь я уже ждал господина Салтыкова у него во дворе: Федькин опыт мне подсказал, что если сказано ждать возле дома, то внутрь соваться категорически не стоит. А он ведь велел «быть у него», а не «зайти к нему», а это – очень большая разница. И разницу эту Федька (в отличие от меня) понимал прекрасно, так что терпеливо сидел на лавочке во дворе (которую из окон точно было хорошо видно) и ждал. И ждал, по ощущениям, минут пятнадцать – но господа, как правило, сами спешить никуда не желают. А когда господин Салтыков вышел, он мне осмотрел внимательно, даже повернул за плечи, чтобы и сзади что-то увидеть, затем «про себя» кивнул готовой и молча пошел, мне только рукой махнув. Хорошо еще, что не «собачьим жестом» «к ноге» махнул, но вот разговаривать у него точно настроения не было.

А настроение у него было какое-то «официальное», он даже в костюм не обычный свой летний, бежевый в полоску, одет был, а в серый, и туфли черные. И у него был еще и настоящий галстук вокруг шеи подвязан, а уж шляпа… Федька-то много шляп повидал, и ощущение уже у меня сложилось, что таких дорогих ему еще увидеть не удавалось. Но откуда рабочему-то мальчишке про стоимость шляп-то знать, это, видимо, уже мой опыт в этом деле на его восприятие наложился, но я мог с уверенностью сказать одно: господин Салтыков оделся так, чтобы любой с первого же взгляда в нем распознал очень важного человека.

Погода была хорошая, довольно теплая, на небе мелкие облачка проплывали, так что шли мы очень не спеша. На самом деле до Первой школы дойти было можно минут за пятнадцать максимум, даже если спокойным шагом идти – но вот так, прогуливаясь, мы до нее шли гораздо дольше. И только когда мы уже подошли к этому красивому зданию, до меня дошло: господин Салтыков столь неторопливо шагал чтобы в эту теплую погоду в своем костюме не вспотеть. То есть я так подумал, потому что сам куртку надел и чувствовал, что мне в ней жарковато. Но если так медленно шагать, то я все же в ней не вспотел…

А затем мы зашли внутрь – и там, в тени, солнышко уже не припекало и мне в куртке стало нормально. А господин Салтыков, никого не спрашивая, пошел к кабинету директора. Это я потом понял, что мы к директору шли, а поначалу удивлялся тому, что занятий в школе не было, каникулы же – но народу в ней оказалось немало. Но никто их встречных (а встретили мы человек пять) вообще не поинтересовался, что мы за люди и что нам тут надо. Ну, сразу понятно: идет важный, очень важный господин по своим очень важным делам, так зачем ему мешать-то? Никто и не мешал, хотя на нас и поглядывали с любопытством.

А кабинет директора казался как в моей старой школе (то есть в школе еще Андрея Федоровича). Не таким же, а тоже с предбанником, в котором, правда, секретарша никакая не сидела. Но, наверное, на секретарш нынче не сезон, так что стол напротив двери стоял пустым. А Василий Михайлович открыл, наконец, рот и, указывая на стул, стоящий возле стены, сказал, чтобы я тут пока подождал – а сам вошел уже в кабинет директора. Точно директора, на нем табличка на двери висела со словом «Директор». Но вошел-то он, дверь за собой плотно не закрыв, так что мне, сидящему на стуле возле этой двери, было кое-что слышно. Впрочем, я все равно не понял что в кабинете происходило:

– Василий Михайлович? Рад вас снова видеть… но я же вам еще на той неделе говорил… что? Дайте-ка… минуточку… да, это, конечно, меняет дело. Н в любом случае… а испытания кандидатов уже закончены…

– Если речь идет об оплате учителям…

– Да упаси вас Господь! По физике и математике, как я понимаю, они и не требуются, а про правописанию, Закону божьему…

– Вот его свидетельство об обучении в школе… – интересно, а где его Салтыков взял? Его вроде отец где-то дома хранил, но я даже и не знал, где…

– … Я с его отцом говорил, забрал: как знал, что пригодится.

– Хм, школу эту я знаю, а тут указано… там с Законом божьим действительно строго, так что свидетельства сего будет достаточно. А вот что нам с этим делать? И правописанием?

– Должен сказать, что почерк у него крайне неплохой, читается легко, хотя ошибок у него… странные ошибки, но, думаю, исправимые. А понадобится – я договорюсь и насчет дополнительных занятий.

– То есть вы тоже готовы ходатайство нам свое предоставить?

– Безусловно.

Директор еще что-то у Салтыкова спросил, только я вообще ничего не расслышал, а Василий Михайлович ответил «не беспокойтесь», а вот о чем беспокоиться не нужно, я, конечно, не понял – однако и мне спокойнее стало.

– Очень хорошо, но вот с этим-то что делать? И в четвертый класс сразу… я, возможно, с третьим и согласился бы, но вот два предмета… А вы не могли бы юношу самого к нам пригласить, чтобы наши учителя с ним побеседовали?

– А он сейчас у вас в приемной сидит, ждет вашего вердикта.

– Ну что же, не будем заставлять вас ждать. Пойдемте сразу к Зинаиде Павловне, она у себя должна быть. Она вашего мальчугана поспрашивает и мы уж должное решение примем. Но, сами понимаете, я на ее выбор повлиять никак не могу, так что как она решит, так и будет…

Салтыков вышел из кабинета с каким-то господином, одетым в мундир, и снова молча махнул мне рукой, чтобы я с ними шел. И мы пошли куда-то на второй этаж, где директор постучал в дверь какого-то класса, и, дождавшись ответа, зашел. А за ним, подтолкнув меня в спину рукой, зашел и Салтыков. В классе сидела довольно молодая женщина, и директор нас ей представил… оригинально:

– Знакомьтесь, Зинаида Павловна, это – господин Салтыков, он принес ходатайство о принятии к нам в училище вот этого молодого человека. А посему нам нужно ваше заключение…

– Зачем? Мне любые ученики…

– Видите ли, Зинаида Павловна, рекомендации для молодого человека весьма солидные, и речь идет о возможности его зачисления сразу в… для начала в третий класс. Но вот с вашими предметами…

– А, понятно. – Зинаида Павловна теперь внимательно на меня посмотрела, улыбнулась и спросила:

– Parles-tu français?

– Non. Je ne parle pas français.

Она удивленно подняла брови, и задала следующий вопрос:

– Sprechen Sie Deutsch?

– Nicht verstehen. В смысле, nein, das sage ich nicht.

– То есть вы не знаете ни французского, ни немецкого? – она, похоже, на самом деле сильно удивилась.

– Не знаю. То есть читаю… со словарем, но не говорю даже с ним.

– С кем не говорите?

– Со словарем, меня и словарь вряд ли понять сможет: произношение у меня… никакого нет произношения.

Зинаида Павловна, услышав это, рассмеялась и сквозь смех спросила:

– Но… а как же вы читаете?

– Ну вы же, когда по-русски читаете, мысленно слова не произносите? Просто воспринимаете текст как данность, вот и я так же. Но словарный запас у меня тоже очень ограниченный, так что… дл чтения технической литературы его вроде хватает, меню в ресторане тоже прочту. Но официанту потом можно просто пальцем в меню ткнуть, он уже сам поймет, что именно мне нужно… То есть я общий смысл понимаю, а непонятные слова как раз словарь мне и подскажет.

– Ну что же, давайте посмотрим, как вы… общий смысл понимаете. Прочитайте мне вот это, я заодно послушаю ваше отсутствующее произношение и посмотрю, можно ли его исправить, – она не глядя сняла с полки из-за своей спины книжку и, раскрыв, сунула ее мне в руки.

Ох и ни хрена тут реальные училища, подумал я, но вслух свое мнение высказывать не стал, в прост начал читать открытую страницу. А Зинаида Павловна на меня стала смотреть буквально рот открыв. Но дочитать текст она мне не дала и сразу сказал директору:

– Ну что же, в третий класс я его, пожалуй, взять готова. И уверена, что и пары месяцев не пройдет, как этот молодой человек и по-французски заговорит свободно, и по-немецки…

– Ну что же, Василий Михайлович, с этим мы вопрос решили. А насчет остального…

– А где прочие ваши ученики обеспечиваются?

– Да рядом, буквально через три дома в сторону площади, я вам покажу… вы на автомобиле?

– Нет, сегодня пешком.

– Ну да, погода хорошая… Спасибо, Зинаида Павловна! Хотя да, произношение… я вообще ни слова не понял. Идемте, Василий Михайлович, а вы, молодой человек, первого августа извольте явиться в училище при всем параде! Ну да Василий Михайлович вам объяснит…

Из кабинета Зинаиды Павловны мы ушли, однако училище еще не покинули: снова вернулись в директорский кабинет (то есть я-то вернулся в предбанник перед кабинетом, где еще почти час просидел… хорошо, что удалось спросить у какого-то заглянувшего туда господина, где тут туалет), а затем директор действительно проводил господина Салтыкова до улицы и рукой ему показал, куда нам следует дальше идти. И пошли мы… и зашли в какой-то небольшой магазин, торгующий готовой одеждой, где Василий Михайлович сообщил выскочившему нам навстречу приказчику:

– Вот этот молодой человек поступил нынче в Первое реальное, приодеть бы его надо. С головы до ног приодеть…

Приказчик меня внимательно осмотрел и буквально через минуту вернулся с ворохом одежды, точнее, с аккуратно сложенной одеждой. Но почему-то господин Салтыков, едва на нее взглянув, сквозь зубы уточнил:

– Не меня приодеть, а мальчишку, – и приказчик, извинившись, исчез, и снова появился с точно такой же стопкой, что и раньше. Причем я был уверен, что штаны, которые из первой стопки тот успел развернуть, точно были не на господина Салтыкова размером, а на меня, и недовольство Василия Михайловича было мне непонятно – однако спустя уде полминуты я понял, в чем было дело. Как я уже упоминал вроде, Салтыков-то бы одет как ну о-очень важный и очень богатый человек, а я… А общем, кладя на прилавок новую стопку, приказчик уточнил:

– Из того, что для реального у нас есть, это – самое дешевое.

Ну, мне-то выбирать не приходилось, да и одежда эта была, как мне показалось, вполне добротной. А вот дешевой – после того, как я все примерил, ее приказчик упаковал и, передавая мне свертки, озвучил цену – совсем не показалась. Впрочем, когда мы уже из магазинчика вышли, Василий Михайлович негромко мне сказал:

– Ты, Федька, не думай, что тебе я что похуже выбрал, это все форма нормальная, в такой, почитай, все училище ходит. А та, что мне приказчик, сволочь такая, первой вынес… да, она очень дорогая и, наверное, может носиться куда как дольше, чем эта. Но ты же всяко к следующему лета вырастешь, а братьев младших, как я заметил, у тебя нет… И еще: я тебя в училище устроил, но содержать не собираюсь: вы с отцом уж всяко не голодранцы и милостыня вам унижением станет. Так что ты отцу сразу скажи: форму я тебе купил в долг, но отдавать его не отец твой будет, а ты сам. Потом, когда начнешь деньги зарабатывать.

– Так это когда будет-то… – с сомнением в голосе ответил я, а Салтыков только рассмеялся:

– А я уже тогда стану старым и немощным, и мне твой долг возвращенный поможет с голоду не помереть. Знаю, что отец твой мне сразу деньги вернуть способен, но я их не на него потратил, а на тебя, так что и возвращать его тебе. А сначала… ко мне зайдем, я еще тебя расспросить о твоих выдумках желаю. – И, увидев мою недовольную физиономию, тут же уточнил: – расспрашивать тебя за деньги стану… да и пятерку, что ты в воскресенье не взял, все же тебе отдам…

В комплект купленной мне господином Салтыковым одежды входили две рубашки, брюки, куртка, фуражка, ботинки (кожаные, на кожаной подошве), два комплекта исподнего, а еще майка покроя как у классической «алкоголички», правда, с цветной окантовкой и трикотажные штаны на манер пресловутых «треников». И шесть пар носок, вот только носки были, мягко говоря, не самыми годными: резинки у них не было. Так что как их носить, было совершено непонятно – но я решил, что «решу проблему своими силами»: неподалеку от Козихи располагался галантерейный магазин, где среди прочего всего продавалась и бельевая резинка. А пришить ее к носкам… не знаю, как в других семьях было заведено, а у нас каждый свою одежду чинил сам, так что я иголкой владел. И уже в четверг, слегка так распотрошив собственную копилку и обеднев на сорок пять копеек, носки в порядок привел. Но это уже вечером случилось, а днем я как бобик вкалывал в мастерской, и вкалывал, как показала практика, не зря: Макар Савельевич вечером мне выдал честно заработанный полтинник. Деньги, конечно, невеликие, но до первого августа еще почти три недели оставалось, так что теоретически я мог на шестнадцать таких же полтинников еще рассчитывать…

Но рассчитывать-то я мог вообще на что угодно вплоть до прилета инопланетян, но суровая правда жизни требовала иного: мне, когда я уже домой уходил, Василий Михайлович передал полученный в училище ученический билет (именно его он там в кабинете директора оформлял, как я понял) со списком того, что ученику положено при поступлении на учебу иметь. А положено было все же немало, одних тетрадей нужно было двадцать четыре штуки купить, еще три учебника (в списке пять было, но господин Салтыков сказал, что два он мне «из своих старых» отдаст бесплатно), ручки там всякие, карандаши, чернильницы и чернила тоже, причем оговаривалось, какие именно) – и в графе «Итого» мысленно составленного списка необходимых покупок цифры стояли явно большие, чем потенциально грозящие мне восемь рубликов. Правда, у меня все же в копилке еще некоторые запасы на черный день имелись, так что я уже вроде обходися без залезания в семейный бюджет – но у меня были серьезные подозрения, что первоначальные расходы будут очень первоначальными. Хотя бы потому, что форму мне Салтыков купи только «летнюю», а на зиму нужно было еще и шинель с шапкой и башлыком купить, и обувь дополнительную…

Так что когда Макар Савельевич предложил мне «мелкую подработку», я отказываться не стал. А подработка была довольно нетрудной, хотя и очень муторной: мне нужно было за два недели дважды съездить в Тулу, причем один раз с мастером (чтобы он меня там с кем-то познакомил), а второй раз уже одному придется прокатиться. И вот во второй раз мне предстояло оттуда привезти довольно много разного железа. Не особо тяжелого, но везти его нужно было во-первых, очень аккуратно, а во-вторых, «совершенно законно». В том смысле, что я был обязан для поездки билеты купить (причем обязательно второго класса), а затем от вокзала (когда я уже возвращаться буду) взять извозчика, а не ехать зайцем на трамваях. Ну, в принципе, я (в смысле Федька) и на такое был способен, но вот Федькина душа против такого расточительства бунтовала, и мне стоило приличных усилий ответить мастеру, что я все именно так и сделаю, со спокойной физиономией и честными глазами. И что была самым удивительным, я-то и не собирался зайцем ехать или на билете полтинник экономить, но вот организм так сильно «протестовал»…

В Тулу мы поехали рано утром в субботу, а вернулись – уже воскресенье настало. И мне там делать в этот раз было совершенно нечего, меня Макар Савельевич просто представил двум своим старым товарищам (он дет пятнадцать там на оружейном работал до того, как свои мастерскую в Москве организовал) и сообщил им, что за готовым заказом именно я и приеду. И вот стоило ради такого пустяка так далеко ехать? Но в эпоху отсутствия мессенджеров и видеосвязи иного способа «лично познакомиться» и не была, а заказ, как я понял, был непростым и довольно дорогим, его неизвестно кому отдавать было боязно – а у самого Макара Савельевича лишнего времени на разъезды точно не было. Настолько не было, что в воскресенье вопреки своему правилу старик работу продолжил, правда, посетителей уже не пуская, за закрытыми дверьми что-то непростое делал. И у меня зародилось подозрение в том, что я знаю, чем он занимался: он мне поручил выточить на станке заготовку для осень знакомой мне приспособы. То есть стопроцентной уверенности у меня все же не было, но по всем признакам Савельевич собирался сделать оснастку для изготовления оживальных пуль, причем под маузеровский пистолетный патрон…

И во вторник мои подозрения окрепли: в мастерскую привезли хитрый винтовой пресс. А заодно я выучил несколько очень интересных (хотя и совершенно цензурных) выражений, которыми обменивались грузчики, этот пресс с домовой телеги сгружавшие и его затаскивавшие в мастерскую. Там на входе ступенька была интересная: сначала вверх на три вершка, а затем сразу вниз – и архитектор, который такой вход спроектировал, вероятно, от икоты мог даже помереть ненароком. Но мужики с железякой справились и поставили его, куда было нужно – и его Макар Савельевич сразу же и опробовал: у него были заранее заготовлены формочки для охотничьих пуль. Только не для тог, чтобы пули лить, а для того, чтобы их из куска свинца именно выпрессовывать: всякий, кто в детстве свинец плавил, знал, что при охлаждении свинцовая отливка очень заметно «садится», а вот прессованная пуля получалась без усадки. А еще я своими глазами увидел еще одно интересное свойство этого популярного металла: в другую форму Савельевич просто вставил свинцовый стерженек толщиной коло дюйма, а когда он начал прессом сверху на форму давить, то снизу из нее полезла свинцовая «проволочина» шестимиллиметровая, как будто в форму не свинец засунули, а кусок пластилина. Но вот зачем мастеру такая «проволочина» потребовалась, я не понял совершенно, ведь изготовление патронов для монтекристо мастерская точно не промышляла – а форма-то точно недешевая была!

Но это я не понял, а вот Пантелей, который в мастерской на пару лет больше моего проработал, лишь спросил:

– И сколько на этот раз?

– Ну, ежели по дюжине закладывать… думаю, на полсотни дюжин делай…

Таинственный получился разговор, но затем я увидел, как Пантелей просто стал эту проволочину большими ножницами специальным резать, а получившиеся кусочки в другой форме, в тиски зажатой (формочке, маленькой все же) стал превращать в картечины. А то, что я раньше не видал никогда, откуда заготовки для картечи у нас берутся, было понятно: раньше у нас и пресса такого не было. Но пресс – штука очень недешевая, а машина-то вообще была германская, и я уже не понял, на какие шиши ее мастер закупил, ведь даже за токарный станочек, который у нас стоял, он еще довольно приличную сумму должен был…

Но все эти размышления были именно что «пустыми»: я еще раз съездил в Тулу, привез оттуда какое-то тщательно упакованное железо, причем и не особо тяжелое, точно оно вместе с ящиком и на десять кило не потянуло. Еще я Степана обучил нескольким «традиционным» уже для мастерской «операциям» типа раскапсюлирования гильз – и время моей работы… время моего ученичества в мастерской Макара Савельевича закончилось. В последний день я (благо, денег от мастера я получил даже больше, чем изначально рассчитывал) приготовил (вместе с Дарбюшной) на обед всем настоящую карбонару, причем удалось ее сделать с раками и – отдельно – с беконом. Попрощался со всеми, получил от Савельевича приглашения «заходить, ежели что сделать потребуется» – и приготовился к обучению в реальном училище. И во вторник первого августа переступил порог училища, где мне предстояло… хотя бы постараться не быть выгнанным «за неуспеваемость» через полгода.