Текст книги "АльтерНатива (СИ)"

Автор книги: Квинтус Номен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 27 страниц)

Глава 13

Учеба… С учебой у меня было все же странно: если по математике и физике я особых проблем не испытывал, да и с русским у меня вроде потихоньку все исправляться стало, то с рисованием и черчением я пока особых успехов не демонстрировал. А по пению (тоже, оказывается, обязательный предмет был!) у меня и вовсе успехи были, как это принято говорить, отрицательные. Относительно терпимо у меня шла география, но тут уже «послезнание» мне изрядно мешало демонстрировать хорошие результаты, я постоянно путался в том, какие страны существовали и какое место они на карте занимали. Да и просто с названиями городов у голове у меня была какая-то каша, но в целом я вроде бы на твердую тройку предмет все же вытягивал.

А с черчением у меня была вообще беда: его нам преподавал тот же господин, который и математику давал – и он в принципе не понимал, как это я в собственно математике результаты показываю практически отличные, а вот в черчении (которое тут, как я понял, чуть ли не обязательной частью математики считалась) столь же сильно «плаваю». И вывод он делал простой: по его мнению я плохо чертил из-за лености – а потому меня по этой части усиленно пинал. Но тут хоть пинай, хоть не пинай: сейчас, чтобы «правильно чертить», требовалось в голове (причем буквально на уровне инстинктов) держать «имперскую» систему, а я постоянно мысленно переводил всякие дюймы и линии с футами в систему метрическую, что и времени отнимало довольно много, и постоянно к ошибкам приводило.

Но тем не менее очередные «переводные экзамены» я как-то сдал – и наступило благодатное время каникул. То есть подразумевалось, что время для учеников должно будет стать благодатным и они отдохнут от тягостей учебы – но обломись! В смысле, примерно половина одноклассников на самом деле именно отдыхом и занялась, разъехавшись по разным дачам или по деревням (в основном, по родительским поместьям), а вот вторая половина срочно приступила к тяжким трудам: парни яростно зарабатывали хоть какую копеечку, требующуюся и для приобретения на следующий учебный год хотя бы тетрадей и карандашами и чернилами, и – в большей степени – на обновление гардероба. Ведь все мы все же именно мальчишками были и продолжали расти, переставая просто влезать в прежние мундиры и гимнастерки со штанами, а требования к одежде (формально прикрываемые требованиями к «внешнему виду учащихся») были очень строгими. И они, требования эти, были, по факту, дополнительным «фильтром», не позволяющим «голодранцам» получить качественное образование.

Хотя тут я, скорее всего, несколько ошибался, правда, ошибался «в меньшую сторону»: подавляющему большинству этих «голодранцев» на образование своих детей было вообще плевать. Почему-то в среде «пролетариев» считалось, что если ребенка научили просто читать и писать, а так же считать в пределах сотни, то такого «образования» чаду уже более чем достаточно. А те немногие, что считал иначе, все же из своих довольно скудных бюджетов какие-то средства выкраивали, да и «поддержка талантливых детей» за счет казны и отдельных (довольно многочисленных, к моему удивлению) меценатов позволяла целеустремленным парням все же образование получить. Впрочем, я уже не особо и удивлялся тому, что реальные училища даже в Москве можно было по пальцам рук пересчитать: совершенно случайно (от господина Струженского, в очередной раз занимаясь с ним русским «после уроков»), я узнал, что даже в Первом реальном квота на «казеннокоштных учеников» была выбрана чуть больше чем наполовину, и вообще почти все действующие училища не набирали максимально возможного количестве учеников. И если с частными училищами это было в целом понятно, там расценки на обучения были выше, чем в хороших казенных гимназиях, то вот с казенными было непонятно: там ведь «талантливый ученик» вообще за счет казны и питался, и одевался, и все прочее получал. А «уровень таланта», требуемый для получения «полного казенного довольствия», зашкаливающим точно не был: от поступающего требовалось лишь умение бегло читать, писать разборчиво (и тут даже на грамотность особого внимания не обращали, а смотрели именно на «чистописание») и считать. В пределах сотни считать только! Но вот «наплыва желающих получить приличное образование» почему-то не возникало…

Ну да и черт с ними, я экзамены сдал… терпимо, даже без двоек умудрился проскочить – и тоже «занялся тяжким трудом». Мне с выбором места для работы повезло, это остальные мальчишки с некоторым трудом подыскивали себе места «частных репетиторов» у купеческих детей (на фабрики и заводы их не брали принципиально, так как они работу-то подыскивали только на месяц каникул, да и платили на заводах мальчишкам сущие гроши). На у я «подыскал» себе работенку в мастерской Макара Савельевича, причем работенку очень неплохо оплачиваемую. Ну а то, что работенка была, мягко говоря, «с ненормированным рабочим днем», меня вообще не смутило: порученная мне работа тяжелой (физически) не была, а платили за нее… официальный «оклад жалования» за тридцать пять календарных дней был установлен в сорок пять рублей.

И я понимал, что такой оклад мне «положил» господин Салтыков, видимо в качестве некой компенсации за использование «моих идей». Но меня причины столь явного «повышения моего статуса» интересовали мало, главное, что денег мне на новую форму уже хватит. На летнюю, но шинель специально была в прошлом году сделана «на вырост» и если я вдруг срочно не заделаюсь в акселеранты, то еще зиму в ней прохожу без проблем. Ну а если заделаюсь, то прохожу с проблемами, вот что-что, а вопросы «внешнего вида» меня интересовали лишь настолько, насколько этот вид мне учиться не мешал…

А вот работа у меня была на самом деле довольно простой: я нанялся «оператором роторно-конвеерной линии», которая у Макара Савельевича в новой половине мастерской стояла. Название должности звучало хорошо, а собственно моя работа заключалась в том, чтобы вовремя подсыпать в бункер латунные кружочки, из которых гильзы вытягивались и оттаскивать от линии коробки с уже готовыми патронами. Я готовую продукцию перетаскивал (ручками, никакой «малой механизации» тут, по-моему, даже не планировалось) в соседнюю комнату, а там уже с полдюжины мальчишек эти патроны аккуратно распихивали по картонным коробочкам.

Еще несколько «операторов» на линии другими делами занимались, один мужик запихивал в машину медную ленту, из которой штамповались оболочки пуль, другой (и у него работа считалась самой тяжелой) в другую машину подвешивал двухпудовые мотки «свинцовой проволоки», из которой начинка пуль внутри линии делалась, а в «свободное время» (то есть в перерывах между упражнений с тяжелыми мотками) он таскал здоровенные корзины с углем, которым топился котел паровой машины, всю эту «линию» в движение приводящую…

И теперь в мастерской еще и несколько женщин работало: они раскладывали по специальным кассетам капсюли. Ручками их туда укладывали, хотя я от господина Вишнякова узнал, что уже для этой линии где-то делается хитрая машина, которая такое будет проделывать «автоматически». И он даже мне объяснил, как машина будет «понимать», где у капсюля верх, а где низ – но я, очевидно, оказался глупее уже спроектированной инженерами машины и даже его объяснений не понял…

Но мне хватало умишки хотя бы на то, чтобы понять: роторная линия выдавала в минуту по сто готовых патронов, при том, что на ней и работало всего-то пять человек (теток с капсюлями можно было не считать, их тоже скоро машиной заменят) – а это раз в двадцать получалось более производительным, чем нынешние технологии выделки патронов. А еще я узнал, что пока эту линию никому из людей военного ведомства показывать не станут: пока в патроны сыпался «пастинчатый» пистолетный порох, его отмеряли чисто механически, маленькими стаканчиками зачерпывая из общей кучи – но точность навески колебалась процентов на двадцать. И для такого пороха (слабенького все же) это было не особо и страшно, а вот для очень мощного пороха, который Дмитрий Михайлович выделывал у себя в лаборатории, требовалось точность навески обеспечивать менее чем на процент – а такое без взвешивания обеспечить было вроде бы невозможно. То есть для крошечных патрончиков это было не особо и важно, а вот для патронов, которые в компании шли под видом маузеровских пистолетных, это было крайне важно, даже небольшой перевес мог практически гарантированно оружие испортить. И теперь инженеры (а в команде господина Вишнякова их уже человек шесть насчитывалось) старались придумать требуемые весы-автомат, но пока вроде бы к успеху даже слегка не приблизились…

В мастерской я честно отрабатывал законные семь часов (с семи утра и до двух дня без перерыва на обед), но на этом моя работа не заканчивалась. Она после двух только начиналась: я с кучей коробок с готовыми патронами шел на завод, который на Пресне стоял, и там уже работал в роли ОТК: в небольшом тире, обустроенном в подвале первого цеха, отстреливал все изготовленные до обеда пистолетики. Не просто «заряжал и стрелял», в делал это по специальной программе: из каждого пистолетика я отстреливал по шесть патронов, причем перезаряжая их с максимально возможной скоростью, и если мне в пистолетике что-то не нравилось, я его отправлял обратно в цех на переделку. А «не нравиться» мне должно было очень много всего, начиная от осечек и заканчивая тем, что пистолет не открывался после выстрела «с требуемой легкостью». Понятно, что это занятие отнюдь не добавляло мне любви со стороны рабочих, им-то платили только за полностью исправные и принятые «моим ОТК» пистолетики…

Но зато я вроде бы лучше стал разбираться во взаимоотношениях среди «гегемонов». И отношения эти оказались довольно «сложными». Полностью на моей стороне всегда стояли мастера, но их вообще поводы моих «придирок» не интересовали, поскольку им платили совершенно независимо от того, сколько изделий заводик выпустит. Но они получали как раз за подготовку будущих квалифицированных кадров', причем за каждого «кадра» премии отдельно назначались, и эти товарищи очень внимательно следили за тем. как рабочие-сдельщики на мои претензии реагируют. И если видели (или считали), что кто-то из простых работяг к моим претензиям всерьез относится и старается досконально уяснить, что именно мне не понравилось, а затем еще и у профессионалов спрашивают, как бы ошибку исправить и «впредь не допускать», то такого они «брали на заметку», а затем потихоньку начинали его и «в профессии подтягивать». Именно не спеша, а если человек начинал всерьез стараться и прогресс у профобучении явно демонстрировать, то довольно скоро такой должен был со свистом заводик покинуть. И занять более высокую рабочую должность уже на «серьезном» заводе, который бешеными буквально темпами строился возле Богородска.

Я такой работой занимался только после обеда, а до обеда в роли ОТК выступал какой-то уже довольно древний старик, которого Макар Савельевич аж из Тулы перетащил, и он трудился с восьми утра и до моего прихода, отстреливая изделия, которые в предыдущий день после обеда работяги сделать успели. И мы оба точно знали, кто из рабочих где-то напортачил: господин Салтыков за заводике установил довольно четкий порядок работы, и на каждом пистолетике вешалась бумажная бирка, на которой записывалось, кто именно какую операцию при изготовлении каждого отдельного пистолетика выполнил. То есть в ОТК пистолет приходил уже с четырьмя бирками, так что было известно, кто стволы делал, кто спусковой механизм, кто проводил сборку. Василию Михайловичу именно я такое проделать предложил, и, думаю, именно поэтому меня в ОТК заводика и назначили…

А для того, чтобы я и дальше всякие «усовершенствования рабочего процесса» придумывал, за каникулы меня господин Салтыков два раза и в Богородск свозил, на строящийся (и уже частично работающий) завод свозил, и мне там все показывали и очень подробно рассказывали. И показом и рассказами больше всего Дмитрий Михайлович «увлекался»: его как раз производство уже в середине июля заработало. Хреновенько заработало, там на заводе (химическом производстве завода) много оборудования еще только ставилось или вообще лишь планировалось к установке, но кое-какую продукцию завод уже выдавал. Вполне конкретную продукцию: карболитовые бусы. Простенькие, но вот бус заводик каждый божий день (включая и воскресенья) уже выдавал больше чем по тысяче штук, но сам Дмитрий Михайлович искренне считал, что завод их может раз в пять больше выделывать, а это для всей их программы (то есть для придуманного братьями Салтыковыми дела) было крайне важно. Потому что с одной нитки бус они получали чистой прибыли копеек по сорок, а все строительство только за счет таких поступлений и велось: Дмитрий Михайлович буквально случайно проговорился, что «Василий вообще все свои деньги уже потратил и даже в изрядные долги вошел».

Насчет сумм долгов мне он информации все же не предоставил, но, как я понял, даже для всего семейства Салтыковых они были слишком уж велики, даже всей выручки с сахарного заводика, которым управлял их самый старший брат, на покрытие долга и за пару лет не хватит. И это, понятное дело, младшего брата тоже волновало сильно – хотя он все же надеялся, что его химзавод все же поможет проблему решить. Но вопрос стоял «когда», и Дмитрий Михайлович попросил меня «попробовать разобраться, почему рабочие продукции выделывают куда как меньше возможного». Ну это-то мне понятно… в смысле, не понятно, почему рабочие хреново работают, а как с этим разобраться: все же, оказывается, и от обучения в университете какая-то польза есть. То есть из полученных знаний пользу все же извлечь можно, но чтобы ее хотя бы начать извлекать, нужно разобраться, а где, собственно, эту пользу руководство предприятия извлекать собирается – и я занялся «проведением обследования производства». И потратил на это последнюю неделю каникул (забив ради такого занятия на работу в мастерской и на московском заводике). Впрочем, Макара Савельевича я об этом все же предупредил, и он, обругав меня всячески, с моим «безалаберным поведением» вроде как и смирился. А Дмитрий Михайлович, когда я ему рассказал, что собираюсь делать и почему именно этим и нужно срочно заниматься, мне «недоплаченную зарплату» с лихвой компенсировал. Правда, вся «лихва» уложилась примерно в десятку, но это всяко дополнительные деньги, которые почему-то лишними никогда не бывают. Ну а на то, что сам Дмитрий Михайлович в начале августа решил, что просто выкинул два червонца на ветер, на моем положении вообще никак не сказалось: я снова ходил в училище и «повышал свой образовательный уровень». И мне удалось (через Зинаиду Павловну) даже для себя небольшое послабление выбить: мне официально (!) разрешили «во внеурочное время ходить в гражданской одежде».

На самом деле Зинаида Павловна такое решение руководства школы «продавила» исходя уже из «личных шкурных интересов»: я ей пообещал (не в одно лицо, а с помощью еще трех учеников «из мастеровых», тоже получивших подобную «привилегию») на отцовом заводе изготовить очень нужный ей для своего класса книжный шкаф. В принципе, она была дамой весьма небедной, могла бы такой и за свой счет приобрести, но это выглядело бы по отношению к прочим преподавателям несколько… вызывающе, а вот если учащиеся по собственной инициативе его сделают, то такое даже очень хорошим делом считалось.

Но я сам шкаф этот делать даже не собирался, мне товарищи для другого дела нужны были. Я-то на заводе в Богородске кое-какую «кадровую» информацию собрал, но было непонятно: это «местная специфика» сугубо текстильного города или все же «общая закономерность» менталитета нынешнего «пролетария», и мы с парнями как раз «сбором статистики» на пресненских заводах и занялись. Ну а шкаф… я с отцом поговорил, он пообщался с хозяином завода, с мастерами и некоторыми рабочими, и вроде выходило, что шкаф мы получим в лучшем виде, потратив «из личных сбережений» рублей пятьдесят, причем «не до Рождества», как я училке пообещал, а гораздо раньше. А заработать полста рублей в четыре ученических человеко-рыла было более чем возможно: на самом деле мы все подрядись снова во время после уроков на заводике Салтыкова в ОТК немного поработать и эти пятьдесят рублей мы должны были получить вообще за месяц. Ну а чтобы с нас «досрочно» привилегию не сняли, я отдельно с отцом договорился, что шкаф некоторое время и у нас дома постоит…

«Товарищей по работе» я подобрал мелких, из второго и третьего класса училища, причем не столько «по социальному происхождению» подбирал, а по тому, где их отцы работали. И у этих трех родители как раз на Пресне трудились (причем у одного – вообще «главным технологом», у него отец не рабочим бы, а химиком с высшим образованием и работал он на сахарном заводе). И они – в смысле, ученики эти – могли спокойно на заводы родителей приходить, так как сейчас было принято, что дети родителям хотя бы обеды приносят. А там они могли и с «народными массами» разговаривать, задавая как бы невзначай «заранее сформулированные вопросы». И они и приходили, и вопросы свои задавали, тщательно фиксируя ответы в специальных тетрадках. И почти всю необходимую для дальнейшего анализа информацию они уже к концу августа собрали. И я занялся анализом этой информации, в результате чего убедился: в Богородске рабочий класс вообще ничем из общей массы не выделялся.

Вообще ничем, и – если отбросить никому не нужную «политкорректность» – они представляли собой такое же быдло, как и все прочие «пролетарии». Не в том смысле, который поляки закладывали в это слово, характеризуя таким образом сельское население «малопольских губерний», а в том, что люди в подавляющем большинстве работать категорически не желали и в результатах работы вообще не были заинтересованы. Но вот получать за свою работу побольше, причем сил на работе тратя поменьше, они, как правило, очень даже желали. Вот только получать побольше работая получше наплыва желающих среди них почему-то не было…

Впрочем, как кто-то когда-то говорил, правило становится настоящим правилом лишь в случае, если из него есть исключения, а иначе это не правило, а всего лишь «традиция». И вот исключений было все же довольно много, плохо было лишь то, что «господствующая идеология» не предоставляла возможности этим «исключениям» реализовать свои «тайные желания». Простая была эта идеология: «будь как все и не высовывайся». Меня (как уже «профессионала», хотя и «без опыта работы») это очень заинтересовало и я постарался составить еще один «опросник», на этот раз с упором на выявление некоторых сугубо социальных аспектов существования нынешнего пролетарского населения. Шкаф уже занял свое место (в уголке моей комнаты), но формально он еще считался «не готовым»: я для него ручки и замки для дверей еще только собирался изготовить в мастерской Макара Савельевича. Правда, сам старик, когда я ему озвучил свою идею (относительно замков и ручек), предложил мне «не выпендриваться и сделать простые», причем он сам мне предложил их сделать, чтобы я «от учебы не отлынивал», но я его убедил в том, что это у меня «такое ответственное задание и я должен его самостоятельно и выполнить», и он от меня вроде бы отстал… хотя и приглядывал все же за моей работой в мастерской на случай «оказания необходимой помощи».

Но я в мастерской вообще не надрывался, иногда только изготавливая очередную детальку, причем и делал я это исключительно чтобы «демонстрировать полную занятость». А мальчишки для меня собирали информацию, и я ее как мог анализировал. И вот уже второй проведенный мною анализ показал, что результаты первого были, мягко говоря, не особо и репрезентативными. То есть пропорция «идейных люмпенов» и «нормальных рабочих» были несколько другими, чем мне показали результаты первого «опроса населения». Точнее, они были принципиально иными – а это уже давало небольшую надежду на «успех нашего безнадежного дела». То есть сам по себе анализ лишь показывал некий пусть в направлении достижения успеха, а вот пойдут ли по нему «заинтересованные граждане», было пока непонятно. Но чтобы понять это, нужно было с этими гражданами серьезно так поговорить, а дело осложнялось тем, что по каким-то причинам эти граждане встречаться со мной острого желания не демонстрировали.

Я даже с Дмитрием Михайловичем смог поговорить, но он мои слова… полностью проигнорировал, причем назвал все, мною сказанное, совершенно неполиткорректно «бредом воспаленной детской фантазии». И у меня остался единственный вариант: все же Макар Савельевич ко мне относился если не с уважением, но все же, скажем, позитивно: он-то знал, что теперь и мастерская, и заводик работают над тем, что я «придумал». И я его смог убедить «попробовать новую придумку», а так как он был назначен «директором завода», то мне препятствий в исполнении задуманного (хотя и задумана была лишь «маленькая показуха») не ставил. И «показуха» сработала, как раз перед Рождеством я получил по-настоящему значимый и наглядный результат. И вот теперь я бы готов детали «технологии» «довести до руководства предприятия». Но вот получится ли…

Демонстрация (точнее, объяснение) должно было состояться уже в первое воскресенье января, а вот что и этого всего выйдет…