Текст книги "АльтерНатива (СИ)"

Автор книги: Квинтус Номен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц)

Глава 3

В четверг я уже тоже не услышал заводского гудка, то есть как раньше Федька не слышал его, но это было единственным отмеченным мною «достижением» за прошедшие дни. В вторник я доделал ранее заготовленные шпигели (то есть все сделанные в понедельник бумагой обклеил) и приступил к подготовке стреляных гильз к перезарядке. Гильзы все были латунные, шестнадцатого калибра, и самым сложным стало выковыривание из них стреляных капсюлей. Очень, скажу я вам, медитативное занятие: нужно было тоненьким стальным стерженьком на ручке попасть в дырочку на наковаленке гильзы (изнутри гильзы) и аккуратно, чтобы колпачок капсюля не проткнуть, капсюль этот выдавить. А внутри-то гильзы темно, как в этой самой у известно кого: она изнутри вся закопченная, так что попадать было очень непросто. Но – мастерство, как известно, не пропьешь, так что я гильзы от капсюлей потихоньку освобождал. А затем Макар Савельевич гильзы заново переснаряжал. Но не сразу: я сначала дюжину гильз готовил, затем специальной жесткой щеткой (металлической, мне хозяин сказал в ответ на мой вопрос, что проволочки там из какой-то бронзы сделаны) гильзы еще и от нагара внутри чистил, промывал в керосине, затем в еще какой-то вонючей жидкости вымачивал, тряпочкой, намотанной на палочки протирал, затем еще в воде с мылом мыл – и вот свеженькие, блестящие гильзы Макар Савельевич и превращал в готовые патроны.

И я знал, почему довольно многочисленные охотники-клиенты его мастерской всегда именно к нему обращаются для изготовления патронов: у него эти патроны никогда почти осечек не давали. Макар Савельевич во-первых очень тщательно проверял, как в гильзе наковаленка расположена и, если она «утопла» внутрь, ее аккуратно на место ставил – а там точность положения наковаленки для того, чтобы осечек не было, до десятых долей миллиметра должна быть выставлена. Второй, если можно так сказать, «трюк» заключался в том, что если патроны снаряжались порохом бездымным (а такие большинство охотников и заказывали, они в моду вошли после войны с Японией), он в капсюль перед установкой в гильзу клал три-четыре крупинки пороха все же черного. Ну а про третий трюк он только мне да Пантелею сообщил: обычно капсюли в охотничьих патронах немного, да вытарчивали над донцем гильзы, а он всегда ее немножко притапливал – и поэтому даже если у охотника пружина курка ослабевала, удара хватало для того, чтобы капсюль сработал. А другие этим трюком не пользовались: капсюли-то сейчас вручную в гильзы запрессовывались, и выдержать при этом точность в десятые доли миллиметра очень немногие могли, тут опыт требовался, многими десятилетиями наработанный.

И как раз основной работой в мастерской и было переснаряжение патронов охотникам, а такая работа требует спокойствия и аккуратности. Но занимает только руки, а вот язык остается незадействованным – и я, выковыривая капсюль, расспрашивал Макара Савельевича о вещах, которые раньше Федьку никогда и не интересовали. Однако старому мастеру нравилось, что я его обо всем расспрашиваю, и отвечал он мне с удовольствием. Еще я вопросы Дарьюшке задавал, отцу опять же, и из их ответов у меня в голове начала потихоньку формироваться реальная картина нынешнего «общества», причем картина, очень далекая от того, что я раньше знал. Правда, и знания у меня были… многое из интернета было почерпнуто, и там мнения «о нынешней жизни» чаще всего были, мягко говоря, полярными, в зависимости от личности информатора и его политических пристрастий. Еще мне (нам, мальчишкам, лето на даче проводящим) Михаил Терентьевич много рассказывал об ужасах жизни до революции – но у него тоже имелась «устоявшаяся точка зрения». Опять же фильмы, книжки…

Но все мои «прежние источники информации», хотя вроде и не особенно и врали, но правду выдавали очень выборочно и неполно, а потому у них в результате выходила просто наглая ложь. И у либерастов ложь получалась, и у «большевиков»: это как мухи всегда видят только дерьмо, а пчелы – исключительно нектар. Но жизнь-то, оказывается, куда как разнообразнее и интереснее. И особенный интерес для меня представила «сословная структура русского общества». Совсем не такая, как про нее рассказывали…

Строго формально в России было пять сословий: дворяне, духовенство, городские обыватели, казачество и сельские обыватели, а городские и сельские обыватели вроде еще на какие-то группы отдельно делились. Но на самом деле эти сословия определялись по факту рождения, ну и еще имелись возможности перехода из одного сословия в другое за счет «личных заслуг» – но сословная структура вообще взаимоотношений между людьми не определяла. А внутри одного сословия и даже внутри одной сословной группы различия были просто огромными, и вот эти различия от «рождения в нужной семье» в принципе не зависели. Взять хотя бы рабочих… то есть про рабочих мне как раз отец и Макар Савельевич все довольно четко разъяснили.

Начать с того, что на фабриках и заводах свыше девяноста процентов работающих официально считались крестьянами, и вовсе не потому, что они в деревнях жили, а потому что крестьянами они и были. Простыми мужиками и бабами, которые в свободное от крестьянских трудов времени приходили на заводы подработать. И, соответственно, им было вообще наплевать на результаты своего «рабочего» труда, а так как на самом-то деле никакой профессией они не обладали, работу они выполняли самую неквалифицированную.

А вот примерно половина из рабочих уже квалифицированных не были и «городскими обывателями», а считались дворянами или духовенством. И я, когда отец мне некоторые детали прояснил, этих дворян и представителей духовенства прекрасно понял: учитель в гимназии получал оклад жалования в районе восьмидесяти рублей, чиновник средней руки в госконторе – рублей шестьдесят. А кузнец, например, мог легко получать и двести рублей в месяц, ну а квалифицированный слесарь-инструментальцик на заводе нередко и до трехсот мог зарабатывать. Конечно, это касалось именно высококвалифицированных рабочих, обычные «потомственные мастеровые» в месяц что-то в районе тридцатки зарабатывали – но мне не сам по себе заработок интересен был, а отношения между людьми. И вот рабочие именно квалифицированные с «простыми работягами» тоже «существовали в разных пространствах».

А вот среди своей касты люди друг с другом и общались на равных, и всем было плевать, родители у тебя у станка стояли или покойников отпевали, или даже «угнетали крестьян»: мастером на заводе, где отец работал, был некий Виктор Филиппович, потомственный дворянин, помещик и домовладелец. Поместье, правда, у него было небольшое и им управляла его сестра, а вот дом доходный на Нижней Масловке был вполне приличный – но сам он считал, что доход с дома – это хорошо, однако человек должен и самостоятельно что-то полезное делать. И на фабрике все станки лично обслуживал. И с отцом поддерживал не только деловые, но и дружеские отношения: например, я узнал, что часы напольные он по просьбе отца привез…

А среди остальных рабочих на заводе взаимоотношения были тоже «разнообразными»: человек пятнадцать из тех, кто просто рабочими были (хотя и «средней квалификации») друг к другу относись минимум с уважением, а еще с полсотни работяг, как раз из «крестьян», они вообще за людей не считали. И не считали исключительно из-за их отношения к результатам работы: вроде люди и трудились, но им было плевать, что получится – а «настоящие рабочие» привыкли гордиться тем, что они делают. Не процессом, а результатом гордиться, и отец мне популярно объяснил, в чем принципиальная разница между рабочими и «пролетариями», и почему как раз рабочие никогда ни в каких забастовках участия не принимали. Ну, в принципе все это было понятно, а вот почему все же забастовки происходили и вообще почему случилась революция, я пока что не понял совершенно. Ну да ничего, за неполную неделю с этим точно разобраться невозможно…

Но я и не старался, а просто пока «собирал информацию». Потому что мысленно я больше «готовился к предстоящей войне», а там задачек возникала сразу просто огромная куча. Которые десятилетний мальчишка решить точно не способен, даже если у него за плечами уже и школа, и два института, не способен. Но если к работе подключить других людей… Вот только кого? Я (то есть Федька) тут пока никого из «способных» просто не знал…

Но это я пока не знал, а возможно, что скоро узнаю: вон, господин Салтыков вроде моими рассказами про «правильный патрон и правильную винтовку» заинтересовался. Когда я к нему в пятницу вечером пришел, он как раз в тире снова стрелял, а когда закончил, посмотрел на меня, улыбнулся и поинтересовался:

– А сам-то ты стрелять умеешь?

– Умею, а что толку? У меня даже монтекристо нет, и денег на патроны я пока заработать не могу. Я же учеником пока, а патроны – они дорогие!

Ну да, коробка на двести пятьдесят патронов стоила в магазине рубль. А маленькая, на сто штук – и вовсе сорок пять копеек, но все равно деньги по моим меркам немаленькие! А пулькой из такого патрона можно было разве что воробья подстрелить, голубя уже только испугать получалось…

– Ладно, вот тебе десяток патронов, можешь попробовать по мишени пострелять, – Василий Михайлович повесил небольшую бумажную мишень на стенку. – Но потом винтовку бесплатно вычистишь, – и он мне протянул другое ружье, а не то, из которого сам стрелял. – Посмотрим, как у нас оружейные мастера стрелять умеют…

Подвал, в котором господин Салтыков себе тир устроил, был большим, и в тире у него было две «позиции» обустроено: на десять саженей и на двадцать. То есть примерно на пятнадцать метров и на тридцать, но когда я пошел с ружьем к дальней, он рассмеялся и сказал, чтобы я «хотя бы с десяти саженей научился в мишень попадать». Понятно, что меня такое отношение сильно задело и я решил «буржую класс показать». И показал: с десяти саженей я вообще в мишень попал четыре раза…

А потом, когда я тихо чистил две винтовки, Василий Михайлович мне предложил новую интересную, по его мнению, затею:

– Федька, ты ко мне в воскресенье зайди еще, часов в одиннадцать.

– Зайду, конечно, только у вас уже масло для чистки заканчивается. И ветошь. Ладно, ветошь я бесплатно принесу, а вот масло…

– Ты приходи не чтобы ружья чистить, а поговорить… с одним человеком. Разговор, мне кажется, будет надолго, так что я тебе за это три рубля еще заплачу.

– То есть масла уже не надо?

– Хм, действительно, заканчивается оно… вот еще тебе рубль за масло, сдачу себе оставь… И ты это, если меня дома еще не будет, то ты во дворе подожди: сам знаешь, что по воскресеньям на дорогах творится…

Обычно по субботам у нас посетителей немного, но тут клиенты как с цепи сорвались: принесли три ружья «для срочной починки», затем еще околоточный пришел с просьбой «срочно посмотреть, почему у его Бульдога барабан туго крутится», еще по мелочи народу разного заходило немало – в общем, крутились мы с Макаром Савельевичем как белки в колесе. И домой я ушел уже в девятом часу, уже после того, как отец за мной в мастерскую зашел, недоумевая, почему я все еще не дома. А насчет воскресенья я его заранее предупредил, и поэтому будильник отец поставил «на попозже». То есть на половину седьмого: он сказал, что «нельзя привыкать у позднему подъему». И вот спрашивается: зачем мне в такую рань в воскресенье-то вставать? Мне же к Салтыкову только к одиннадцати, а до его дома идти всего-то минут пять! Но вставать все же пришлось, еще уборкой дома пришлось заняться, а отец еще проследил, чтобы я во все чистое оделся. В принципе, тоже верно, я-то обычно всю неделю в одной и той же одежде ходил, меняя ее только в субботу после бани – но раз я в субботу в баню не попал, так зачем чистое-то на грязное тело надевать? Однако отец был непреклонен, и пришлось все выстиранное надевать – а это означало, что вечером мне эту одежду снова перестирывать придется. И уже не после бани, а после мытья в тазике на кухне – а это то еще удовольствие. Впрочем, я и сам не заметил, как почти сразу переключился на «еженедельный режим мытья», вероятно, тут уже Федькины привычки возобладали…

Но и кое-что от Андрея Федоровича во мне осталось: я перед тем, как переодеваться, все же в тазике помылся и к Салтыкову пошел весь из себя чистый. На всякий случай я даже пораньше вышел: идти-то недолго, но всякое может случиться по дороге. И случилось, но не по дороге, а когда я уже дошел: Салтыкова дома не оказалось. А дворник мне сказал, что «он почти час уже как уехал, но сказал, что ежели ты к нему придешь, то нужно подождать, он скоро». Правда, скоро затянулось еще почти на час, но дворник меня даже чаем напоил (а я потом уже узнал, что Василий Михайлович ему на это даже какую-то денежку выдал). Но оказалось, что ждал я не напрасно.

Уже ближе в полудню господин Салтыков въехал во двор на своем автомобиле (если Федька не напутал, то марки Байяр-Клемент), и с ним был еще какой-то важный господин с большой бородой. Причем Василий Михайлович сразу в дворницкую и сунулся, а увидев, что я там сижу, обрадовался и пригласил меня уже к себе домой:

– Федька, идем быстро!

И я впервые оказался в его квартире дальше расположенной первой от входной двери 'оружейной комнаты. Меня усалили на стул, стоящий у большого обеденного стола, но обед не подали, а господин Салтыков, указав на меня пальцем, сообщил:

– Вот это чудо гороховое, Николай Егорович, можете его сами порасспрашивать, а то я, признаться, даже и не знаю, что из него выпытывать-то следует…

И этот Николай Егорович приступил к допросу… в смысле, к расспросу, и начал с вопроса очевидного:

– Молодой человек, а сколько вам лет?

– В мае уже десть стукнуло!

– Замечательно! А учитесь вы где?

– Учусь у Макара Савельевича.

Бородатый господин недоуменно покосился на Салтыкова, и тот поспешил пояснить:

– Это у нас тут мастер оружейный, Федька у него в учениках ходит.

– То есть вы ни в гимназии, ни в училище… а образование-то у вас какое? То есть вы в школе-то учились?

– Два года в школе отучился, в четырехклассной, читать-писать всяко умею не хуже взрослого какого.

– Это… замечательно. А могу я у вас спросить, почему вы пулю столь… изысканной форму изобразить изволили?

– Спрашивайте.

– Что спрашивать?

– Но вы же сами сказали, что хотите у меня спросить про пулю. Спрашивайте!

Конечно, такой ответ звучал несколько… хамски, но мне больно уж не понравилось, что господин ко мне обращается как к идиоту, так что я решил просто прикинуться валенком. Тот на несколько секунд замолчал, видимо пытаясь разобраться в том, что и как я ему сказал, но затем, слегка кивнув головой, вопрос переформулировал:

– Федор, почему вы предлагаете такую форму пули, и почему вы считаете, что этот, как вы его назвали, коэффициент оживальности, оптимальным будет равный шести?

– Ну про форму – это и ежу понятно. Пуля у нас вылетает со сверхзвуковой скоростью, и если мы будем использовать острый наконечник, то уплотнение воздуха будет только на самом острие, то есть сопротивление воздуха окажется гораздо меньшим. А шестерка – тоже понятно: при радиусе окружности равном шести калибрам сверхзвуковой барьер на двух с половиной скоростях звука будет проходить над поверхностью пули, которая при этом, можно сказать, будет практически в вакууме лететь. Не совсем в вакууме, но внутри конуса уплотнения сопротивлением воздуха можно будет вообще пренебречь. А насчет задницы пули… с одной стороны, вроде в вакууме она вообще любая может быть, но воздух-то и на конус уплотнения давит, и конус этот со скоростью звука все же к пуле прижимается, а когда скорость упадет ниже звуковой, тут жопка уже будет работать на уменьшение аэродинамического сопротивления очень серьезно. Волновое сопротивление меньше всего будет, если она окажется заостренной, и даже подлиннее, чем наконечник, но при выстреле… Василий Михайлович, а можно у вас бумажку с карандашом попросить? Я нарисую, какие силы на пулю действовать будут, для наглядности нарисую… спасибо. Вот, смотрите: раскладываем давление пороха на пулю в стволе по векторам – и оказывается, что при острой жопке пороховые газы будут пулю с боков больше сжимать, чем вперед толкать, так что нам придется хвостик-то подрезать… и если все тщательно просчитать, то окажется, что диаметр плоской жопки должен составлять процентов шестьдесят от калибра: тогда… вот, я сейчас нужную формулу распишу, сами увидите… ага, получается, что диаметр нужен как раз в районе шестидесяти процентов. Но аэродинамическое сопротивление такой пули и на сверхзвуке наполовину почти сократится, и на дозвуке мы чуть ли не треть выигрываем.

– А почему вы форму… оживального, да, оживального наконечника выбрали в виде отрезка окружности?

– Ну, это вообще очевидно: площадь фигуры под линией соединяющей две точки, будет максимальной, если линия заданной длины представляет собой дугу окружности. То есть мы в такую пулю просто больше свинца или чего там еще запихаем, и у нее энергия получится для данной формы максимальной. И сопротивление воздуха для данной массы – минимальным, то есть она дальше лететь будет, сохраняя убойную силу. И дальность прямого выстрела получится большей…

– Еще один вопрос: а почему вы считаете, что оптимальным калибром будет именно семь миллиметров?

Ох, зря дяденька это у меня спросил! Я-то ответы еще со школьных времен знал, так что я закатил товарищу лекцию чуть ли не на час, рассказывая о том, как под пулю рассчитывать навеску пороха, как насыпную плотность его выбирать, как исходя из получившихся значений высчитывать габариты гильзы. Затем нарисовал диаграммы расчетов по трем параметрам весов патронов в зависимости от размеров гильзы и пули… в общем, расписал ему вообще все, что нам когда-то Михаил Терентьевич рассказывал. И вроде бородатый моим рассказом проникся. По крайней мере когда я закончил, он как-то неуверенно поинтересовался:

– А можно мне ваши рисунки и записи с собой забрать? Мне бы хотелось поглубже с вашими выкладками ознакомиться…

– Да, конечно, забирайте… если Василий Михайлович позволит: бумага-то его была.

– Да, конечно… а можно уточнить… скажите, Федор, а откуда вы все эти формулы и остальное узнали-то? Кто вас этому всему научил? Оружейный мастер ваш?

– Нет, просто мы для патронов охотничьих, которые с дробью или картечью, пыжи делаем на манер тех, что у винтовка Дрейзе были, бумажные, то есть из папье-маше. А бумагу эту, журналы разные нам клиенты приносят: им-то без разницу куда макулатуру всю выкидывать, а у нас от нее им же польза. Ну а я журналы эти перед тем, как на бумагу порвать, читал иногда. Почти всегда читал: других-то занятий для мозгов в мастерской и вовсе нет. Вот я подумал, что можно очень просто оптимальный патрон рассчитать, и рассчитал…

– Понятно. Спасибо, Василий Михайлович, что познакомили меня с этим замечательным молодым человеком. Но мне, наверное, уже пора…

– Да-да, конечно, я вас отвезу. Федька, беги уж домой… – господин Салтыков взял меня за плечо и подтолкнул к двери. При этом незаметно мне в карман рубашки запихивая… целую пятерку! И плечо он мне так «выразительно» сжал, намекая, что про деньгу нужно сейчас помалкивать. Но я орать о плате за такую работу и не собирался, заработал – и получил. А вот то, что этот бородатый всерьез моими выкладками заинтересовался, мне очень понравилось, даже больше чем пятерка: судя по тому, как Салтыков к нему обращался, дядька точно был очень важной персоной. Но я-то все же кое-что в своем «докладе» пропустил, не ради соблюдения тайны какой-то, а просто и времени не хватило, и… и не сообразил, куда еще кое-что вставить из расчетной части. Но тем лучше даже: наверняка бородатый захочет еще раз со мной пообщаться, и вот тогда уже… тогда я заранее подготовлюсь. Деньги у меня уже есть, мне и на бумагу хорошую хватит, и на карандаши. А так как бородатый именно в воскресенье сюда приехал, значит в другие дни он занят – следовательно, у меня времени минимум неделя на подготовку есть. Правда, в будни мне все же и работать придется, но вечера-то у меня почти полностью свободны, так что успею…

В машине Василий Михайлович поинтересовался у своего пассажира:

– Надеюсь, Николай Егорович, вы не очень сильно сожалеете о том, что я отнял у вас столько времени в воскресенье?

– Напротив, я получил огромное удовольствие! Очень забавный мальчик: ему же десять, два класса рядовой школы – но мне показалось, что математику он знает на уровне выпускника гимназии. И, хотя он нес почти полную чушь, кое-что в его выкладках мне показалось интересным. Насчет концевых завихрений я-то только гипотезу высказал, а он о них говорил будто о всем известных вещах, да и одно то, что он про аэродинамику знает… Очень, очень интересный молодой человек. И если вы сможете его уговорить ко мне в следующее воскресенье на дачу приехать… Я, конечно, все его выкладки пересчитаю: уже вижу, где он серьезно так портачит, но мне бы хотелось узнать, кто и когда ему все это рассказать успел.

– Он же сам сказал: в журналах прочитал.

– Вы, Василий Михайлович, и сами заметили, что многое из им сказанного нигде еще в научных кругах даже не обсуждалось, а он без тени сомнения в своей правоте о таких вещах рассуждает. Значит, кто-то, причем человек весьма образованный, ему все это рассказал. И вот я и хочу попытаться узнать, кто это был. Или что еще ему об этом известно: у меня-то в кружке как раз люди над такими вопросами работают…

– Договорились, я его к вам в следующее воскресенье привезу. На весь день, чтобы вы из него все, что вам нужно, достали.

– А он согласится?

– Не волнуйтесь за это, я умею таких, как он, уговаривать…