Текст книги "АльтерНатива (СИ)"

Автор книги: Квинтус Номен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)

Глава 19

Козиха была с одной стороны местом немного странным, а в другой – половина Москвы выглядела так же: рядом стояли и красивые каменные «доходные дома», а буквально через проулок или вообще во дворе – тоже «доходные», но уже для людей, для которых и копейка была большими деньгами. И тут вдоль «красной линии» переулков стояли дома двух– и трехэтажные, из которых несколько были каменными (а стоящие рядом со Спиридоновкой – и «со всеми удобствами»), но большей частью там дома были деревянными, двухэтажными, в которых из удобств' только вода в водопроводе имелась (причем такое «счастье» далеко не во всех домах было. И народ там жил… соответствующий. Именно «люмпены» большей частью, и немного жителей там были вроде семьи Дарьюшки: вдовы с детьми, перебивающиеся случайными заработками. И лети у этих жителей тоже были большей частью «потомственными люмпенами»: у них даже шансов хоть какую-то профессию получить не было, так что и будущее их проглядывалось практически однозначно.

Вот только это будущее они, естественно, не сами себе выбирали, им родители просто иных шансов не давали. Потому что им, этим родителям, на детей своих было просто насрать. Не наплевать, а именно что насрать: за детьми они вообще не приглядывали сразу после того, как те начинали самостоятельно во двор выходить. В лучшем случае за ними приглядывали другие дети, иногда – братья и сестры, а чаще вообще какие-то соседи. Но такой-то «пригляд» чаще всего и приличным словом было назвать невозможно, и, как я узнал из разговоров с моими «новыми слушателями», малышня на Козихе имела шансы просто дожить лет так до пяти примерно пятидесятипроцентные…

Но даже такие шансы дети получали просто потому, что рядом жили люди и «из чистой части» (как местные именовали жителей «нормальных» доходных домов): в доходном доме Клингсланда снимал квартиру старик-врач, у которого прислуга состояла из тоже древних медсестер, и эти три старушки с удовольствием (и совершенно бесплатно) врачевали детишкам разные мелкие раны, а иногда и заболевшим малышам на дому помощь оказывали. Ну а если что-то серьезное происходило, то иногда (не всегда, сам врач был действительно очень старым и даже ходил с некоторым трудом) детям и «настоящая врачебная помощь» оказывалась. Вот только часто от помощи такой пользы было немного: врач-то лекарства за свой счет на всю Козиху точно приобретать желания не испытывал, а местное население… да оно лучше даже небольшую денежку, но пропьет, чем на лекарства ребенку потратит…

И почти все дети на Козихе лет так до десяти были, по факту, предоставлены самим себе, ну а позже их родители уже заставляли как-то денежку зарабатывать, но и тут чаще не на какую-то их работу пристраивали, а просто… кормить переставали. Не полностью, то есть голодом их все же не особо морили, но если ребенок хотел хотя бы досыта есть, то ему нужно было уже о заработке самостоятельно беспокоиться – и все они в основном поиском мелкого заработка и занимались. И, хотя идиотами от рождения они явно не были, они просто не знали, что в мире хотя бы книжки интересные существуют! И тут я начал детям книжки читать…

Ну а «чистая публика» тут проживала тоже не особо богатая, все же и местность не располагала, и «окружение» – поэтому в большинстве доходных домов и квартиры были рассчитаны «на неглубокий карман». В доме, в котором мы с отцом жили, все квартиры были почти такими же, как наша, двухкомнатными и недорогими, поэтому и соседи у нас были… большинство зарабатывали даже меньше, чем мой отец, хотя народ там был большей частью образованный, в основном выпускники каких-то коммерческих училищ или по крайней мере гимназий. Но вот с образованной молодежью в наших краях было крайне негусто, чаще попадались разные отставные чиновники.

И вот именно такие чиновники жили и над мастерской Макара Савельевича, а в одной квартирке вообще проживала вдова какого-то коллежского советника, и, как я понял, делать этой довольно еще не старой даме было просто нечего. И она как-то меня остановила на улице:

– Молодой человек, позвольте у вас спросить: это вы дворовым детям книжки читаете?

Ну, книжки-то я читал громко и неторопливо, а иной раз, когда в комнату набивалось слишком много народу и в ней становилось просто трудно дышать, а на улице было все же достаточно тепло, я и окна настежь открывал, так что в том, что «соседка сверху» мои «чтения» услышала, ничего удивительного не было.

– Ну да, я читаю, а что?

– А позвольте полюбопытствовать, почему вы им читаете «Таинственный остров» господина Верна?

– Ну, времени у меня по букинистам бегать лишнего нет, я только эту пока что купить смог. Понимаю, что начинать следовало бы с «Детей» и «Восьмидесяти тысяч верст», но их я просто нигде еще не нашел.

– Спасибо за разъяснение, но я иное узнать хотела: зачем вы вообще дворовым книжки читаете?

– Не зачем, а почему. Потому что все они, я детей имею в виду, люди-то вполне нормальные, но из ничему не учили и они даже не понимают, зачем вообще учиться нужно. А, пока им всякое рассказывал и когда начал книжку эту читать, понял, что они даже не подозревают о том, что в природе интересные книги существуют. А сейчас… им стало очень интересно узнать, что с героями книжки происходит, а я им уже рассказал, что тут далеко не вся история изложена и, мне кажется, иные уже и сами захотели читать нормально научиться. А у Жюля Верна… у него-то вообще все герои в книжках – люди образованные, и он очень хорошо в книжках своих объясняет, что интересные приключения без какого-то образования с людьми не происходят. И если хотя бы некоторые из этих детей сами захотят учиться… Кроме всего прочего, им тогда и времени на всякие хулиганства не хватит, на Козихе жизнь поспокойнее станет.

– Интересно вы рассуждаете, но… мне ваши мысли нравятся. И, если вы и далее намерены свои занятия продолжить… не знаю, сколько еще времени я тут проживу, я пока новую квартиру подыскать не успела, но пока я еще здесь, вы можете для чтения и у меня из дому книги какие-то брать. Сочинения господина Верна у меня почти все имеются, то есть вообще все, но, к сожалению, на русский язык довольно немногие переведены, так что…

– А все – это у вас на французском? Я и такие могу им читать.

– Вы и… ну да, в училище вашем, насколько мне известно, французский язык нынче графиня Воронцова преподает… но, молодой человек, спешу вас разочаровать: дворовые французского не знают и такое чтение им совершенно непонятно будет.

– Ну я же не полный идиот, я им сразу на русский переводить стану. Делов-то куча!

– Как вы сказали? – дама рассмеялась. – Но вы уверены, что сможете вот так, с листа, верно все перевести?

– Можете не сомневаться, для меня это труда точно не составит. Зинаида Павловна ведь не просто так за то, как меня французскому обучила, сразу «Станислава» получила, а теперь она вообще на «Анну-три» метит. Но вроде «Детей» и про Наутилус уже на русском издавали…

– Верно. Вы сейчас спешите?

– Вообще-то да, на обед бегу, а потом как раз сеанс чтения начнется.

– Тогда, как закончите ваш… сеанс, можете ко мне зайти, я в шестой квартире пока обитаю. И посмотрите книги… Меня зовут Ольга Петровна.

– А я – Федька… то есть Федор Андреевич, Тепляков моя фамилия. Было очень приятно познакомиться… и я непременно к вам сегодня же и зайду…

Ольга Петровна оказалась дамой довольно своеобразной. Лет ей было, как я выяснил у ее «экономки», уже пятьдесят, из которых уже пятый год она пребывала в статусе вдовы. Дети ее были достаточно взрослыми, чтобы жить своей жизнью и ее навещали, но не особо и часто, так как сын вообще в Петербурге где-то служил, а две дочери и в Россию редко наведывались. Не потому, что их очень уж привлекала «жизнь в Париже», а потому, что обе были замужем за какими-то дипломатами, службу свою несущие довольно далеко от Родины. И делать этой ламе действительно было совершенно нечего: пару раз в неделю она ездила с визитами к каким-то свои старым подругам (таким же одиноким вдовам), по пятницам эти подруги к ней в гости наезжали. Еще она часто посещала синематограф, о чем эта экономка мне буквально с придыханием рассказывала, так как она с ней в кино и ходила – а я узнал, что в Москве уже давно с десяток разных «элетротеатров» уже работает. Правда, цены там были безбожными, в первый ряд билет чаще больше рубля стоил, а самый дешевый редко где ниже полтинника опускался, но у нее пенсия за мужа была не самой маленькой, и на такие развлечения ей денег вполне хватало.

Но все равно избытка денег и у нее не было, так что список ее развлечений был все же невелик, и основным ее занятием было чтение разных книг. А вот книг у нее в доме было действительно «великое множество», и книги художественные у нее имелись и на русском, и на французском (причем последних куда как больше). Но меня в ее домашней библиотеке не «художка» заинтересовала: в шкафах стояло огромное количество различных статистических справочников (поскольку ее муж служил как раз то ли начальником, то ли заместителем начальника Московского отделения Центрального Статистического Комитета МВД). А еще там подшитые в виде книг хранились какие-то «первичные отчеты»: данные, которые в его контору присылали «рядовые работники Комитета». Правда, последние сборники и отчеты были за седьмой только год, но все равно они были для меня очень полезным источником информации о том. что в стране творилось. А творилось что-то на самом деле интересное…

Меня эта дама всегда называла исключительно «Федором», а экономку свою (которая ей приходилась какой-то дальней родней) именовала всегда по имени-отчеству Ириной Аполлоновной (хотя эта женщина мне сказала, что на самом деле она Анатольевной «по бумагам» именуется), и сразу после того, как я ей именно с листа перевел какой-то французский текст, она позволила мне разные художественные книги у нее брать на время, чтобы я их «дворовым детям читал». Но их она разрешала брать только по одной, а следующую мне взять дозволялось (именно «дозволялось», а не разрешалось, так как я все же для нее был «низшим существом») только когда я предыдущую возвращал. Зато мне было позволено приходить к ней в гости и какие-то книги (художественные) и у нее читать – но за это я был должен ей потом и книгу кратенько пересказать, и рассказать, что я при прочтении книги «понял». А затем приходилось выслушивать, «что я понял не так»…

Зато статистические сборники и подшивки мужа она мне разрешала брать практически в любом количестве (и лишь она в какой-то тетрадке записывала, какую я книгу взял и когда ее возвращал). Не совсем уж в любом, подразумевалось, что я книг беру столько, чтобы они все же в мою сумку, с которой я в училище ходил, влезали, но мне этого более чем хватало.

А еще я – через библиотеку училища – заказал в Румянцевской библиотеки справочники за последующие три года (такие на бумаге издавались с задержкой на пару лет) – и картина стала еще более интересной. Потому что она – эта картина – вообще не походила на то, что в отечественной прессе излагалась. Ни в советской, ни в уже капиталистической постсоветской – но она для меня очень многое прояснила. Именно относительно причин, почему «русская революция» превратилась в Гражданскую войну с многомиллионными потерями. И это при том, что те, в чьих якобы интересах эта революция совершалась, категорически ее не хотели.

До пятого года эмиграция их России шла примерно теми же темпами, что и из других европейских стран, а в процентном отношении Россию покидало народу в разы меньше, чем ту же Францию, Германию или Англию. Но как раз «в период первой русской революции» – то есть за период с пятого по седьмой годы – страну покинуло больше полумиллиона человек. В принципе, это как раз в мое время было актом неплохо известным, но «предварительные отчеты», которые я обнаружил в домашней библиотеки Ольги Петровны, эти сухие цифры окрасили в очень интересные цвета: если до пятого года основной контингент эмигрантов составляли сельские жители западных областей (почти половину эмигрантов составляли жители Царства Польского и финны), то за следующие три года из России выехало (главным образом за океан) чуть больше семидесяти тысяч квалифицированных рабочих. То есть почти каждый третий умелый мастеровой свалил! Причем, насколько я помнил историю, свалил уже навсегда.

А еще за три года «первой русской революции» «внезапно» снизилось число студентов в университетах и институтах (заметная часть которых попросту выехала из страны) и, вероятно впервые в истории, в стране сократилось количество людей с высшим образованием: инженеры, ученые, врачи – все они в огромном количестве эмигрировали, просто потому, что жить на старом месте стало просто небезопасно. И ситуация в промышленности из-за этого стала такой, что даже правительство не смогло это оставить без внимания – и сразу после того, как «революция» была окончательно подавлена, в России ввели обязательное начальное образование. В восьмом году ввели, а не летом тридцатого, как нам пытались внушить большевики! И я тут точно был не причем: его ввели за два года до моего «перерождения»…

Ну а результаты сразу и на статистике сказались: уже в седьмом-восьмом учебном году число студентов выросло сразу вдвое по сравнению с годом пятым-шестым (а первокурсников стало сразу впятеро больше), как грибы стали появляться новые средние и высшие учебные заведения. И народ устремился к знаниям – вот только далеко не весь народ. Из всей этой «статистики» я для себя сделал просто вывод, хотя очень предварительный и абсолютно умозрительный: людям с профессией и с хорошим образованием никакие революции были нафиг не нужны, им и без революции жилось неплохо. И когда «угроза бунтов» практически исчезла, народ снова вернулся к обычной жизни, в том числе и планируя такую счастливую жизнь для своих детей. Вот только для возможности такого планирования требовалось, чтобы у людей какие-то знания уже имелись. А чтобы знания получить, нужно было, чтобы люди их получить все же хотели…

Но «пролетарии» такогожелания вообще не испытывали, и тем более учить детей не желали крестьяне. Неважно какие: сельские или «городские». Например, в Богородске, насколько я смог выяснить, народу жило около пятнадцати тысяч человек, из которых дворян, мещан, духовенства и купцов насчитывалось чуть больше тысячи, а все остальные жители относились к крестьянскому сословию. И в городе было несколько школ с двумя годами обучения, но даже в этих школах (кроме числящейся «при церкви», которая вообще была однолетней) большинство детей только один год и учись. Читать выучились – и мужики искренне считали, что этого детям вполне достаточно, а то, что три четверти из них писать уже не умеют, всем было вообще безразлично. Почти всем…

В середине ноября я снова с господином Салтыковым поехал в Богородск: Василию Михайловичу приспичило «со мной посоветоваться» насчет того, как еще больше производительность труда рабочих повысить простыми «административными методами». Точнее даже, как эту производительность сохранить на прежнем уровне при резком увеличении числа рабочих: в сталеплавильном цеху была запущена уже вторая (и заметно большая, по сравнению с первой) печь, а выработка на одного рабочего вместо ожидаемого увеличения заметно снизилась. И хотя общее производство все же выросло, выросло оно сильно меньше планов – и причину этого сам Василий Михайлович и его инженеры не поняли.

Точнее, было понятно одно: новые рабочие просто еще с новой работой не освоились, но всех их (и самого господина Салтыкова, и всех работающих на заводе инженеров) беспокоило то, что эти «новички» вообще не стремились научиться работать лучше. Даже при том не стремились, что им за «повышение производственных показателей» была обещана «непропорциональное повышение зарплаты», в смысле, при росте производительности на четверть зарплату им предлагалось увеличить в полтора раза…

Понятное дело, что с этим разобраться просто посмотрев денек на завод было в принципе невозможно, и Василий Михайлович договорился с директором училища о том, что меня из училища отпускают на две недели, а недополученные знания мне преподаватели «додадут» в каникулы, причем Василий Михайлович им отдельно за эти занятия заплатит. И договаривался он с директором… довольно смешно, в смысле, «легенду», на основании которой меня следовало «срочно отпустить», он выдал прикольную. А я как раз на этих «переговорах» и присутствовал, и с большим трудом сохранял «серьезную физиономию»:

– Александр Николаевич, я пришел просить вам предоставить ученику Теплякову двухнедельный перерыв в обучении без его отчисления за прогулы, а чтобы он все же программу обучения постиг, я готов отдельно заплатить преподавателям за то, чтобы они уже в каникулы пропущенное ему и объяснили.

– Честно говоря, я не вижу причин, по которым учащемуся возможно предоставить подобную поблажку, да и выплаты нашим учителям как правило министерство не поощряет.

– Причину я вижу одну: юноша весьма талантлив, причем это не форма речи, на его имя выданы патенты в шести странах, и руководимый мною завод должен продукции. в соответствии с этими патентами выделывать и поставлять как в Европу, так и в США в больших количествах, о чем уже и контракты заключены. Но вот ведь в чем дело: сам он запатентованный механизм изготовил без особого труда, а рабочие на заводе… не справляются с заданиями. И я готов потратить определенные средства на то, чтобы он указал, что именно наши рабочие делают неверно.

– Патенты? На его имя?

– Именно так, да вы и сами знаете, что он изобрел: у Зинаиды Павловны в кабинете стоит книжный шкаф с изобретенным этим юношей замком. А замок сей тем интересен, что не поддается никакой отмычке… и когда мы все же нормальное его производство наладим, я думаю, что и в училище на дверях такие же будет поставить крайне полезно. Бесплатно поставить, хотя не поддающийся взлому замок и стоит более чем изрядно, но, думаю, изобретатель не станет с родного училища деньги вымогать. Да и сами преподаватели… я думаю, что Федор Тепляков и им таковые с изрядной скидкой, а то и вовсе бесплатно, выдать распорядится… если, конечно, те желание таковое изъявят. Сам-то он юноша не жадный, ему куда как важнее, чтобы придуманное им людям пользу приносило…

Директор поглядел на меня, скепсиса не скрывая, но Василий Михайлович продолжил:

– Но он и не дурак, сам прекрасно знает, что преподаватели училища авторитет среди московских людей образованных имеют немалый, и если они перед знакомыми похвастаются столь чудным приобретением, то спрос на замки лишь вырастет, и тогда ему и лицензионные выплаты тоже возрастут…

– Что? А, ну да… И когда вы желаете его из училища временно забрать?

– Если это возможно, то сегодня же и забрал бы. А если вы еще с его учителями о последующих дополнительных занятиях договорились бы, меня не привлекая – я ведь теперь в основном время на заводе проводу, в Богородске, в Москву мне нынче выбраться не очень и просто…

– Я думаю, что с учителями договориться мне труда не составит. А приказ о двухнедельной вакации я сейчас же и напишу, вы его можете даже и не ждать…

Причину, по которой директор вдруг так сразу согласился меня отпустить, я прекрасно знал: с начала учебного года в здание училища какие-то воры трижды проникали, причем именно замки вскрывая (на дверях черного хода и «дровяного подвала»). Почему-то нынешние воры считали, что если не все учителя в день получки деньги получили, то невыданные где-то в училище и остаются до следующего дня. Но это опять-таки из-за отсутствия знаний они так думали: зарплату в училище привозили кассиры из Московского управления народного образования, и то, что отсутствующие в этот день учителя не получали, обратно с собой и увозили. Но ворам это никто не объяснял, а замки на дверях все же приходилось менять…

Мне, конечно же, перспектива еще в каникулы учиться удовольствия огромного не доставляла, но Василий Михайлович меня на две недели забрать все же не сам придумал: мы с ним предварительно «проблему обсудили» и он, по факту, просто принял мое предложение – а поначалу он вообще хотел меня в Богородск на воскресенье свозить. Ну а когда мы все обсудили, он все же сообразил, что «без изучения ситуации на месте» я ничего умного сказать не смогу, и за «обследование производства» и денег мне выдал сто рублей. И в Богородск я прибыл в качестве «ученика» в этот самый сталеплавильный цех, благодаря чему у меня появилась возможность «задать взрослым рабочим кучу идиотских вопросов» и, что было крайне важно, получить на низ вменяемые ответы.

И я вопросы задал, ответы получил – и в последний день моей «работы» (точнее, в воскресенье после того, как моя работа закончилась), недоумение инженеров все же смог развеять:

– Тут, Василий Михайлович, дело не в том, что рабочие не хотят трудиться лучше, они просто не понимают, что для этого сделать нужно. Вы-то рабочих набрали из металлистов, с опытом работы изрядным – но образование у большинства в лучшем случае два класса какой-нибудь земской или церковно-приходской школы, то есть они читать-то научились, а вот понимать прочитанное… Из, чтобы они все же новую работу изучили, нужно и просто в школе обучить дополнительно. А чтобы такое проще проделать было…

– То есть ты, Федька, предлагаешь их с работы снять и в школу отправить? А работать тогда кто на заводе будет?

– Я заметил, что в поселке уже школа для детей работает…

– Ну да, но там как раз дети рабочих и учатся. Предлагаешь детей выгнать и рабочих в классы посадить?

– Ну, я вроде раньше идиотских советов никому не давал, и сейчас не стану. В стальном цеху сколько времени рабочие трудятся? По семь часов в день? Устройте им в этой же школе обучение по вечерам, а чтобы они туда пошли, объявите, что за учебу, причем такую, чтобы они каждый месяц контрольные работы выполняли на хорошие оценки, им будете по червонцу в месяцу приплачивать. А тем, кто такую вечернюю школу успешно закончит, сразу и зарплату на два червонца поднимайте. Не за то, что они продукции больше выдавать станут – а они тогда уже станут, тут у меня и сомнений нет – а просто за то, что школу хорошо закончили.

– А деньги на такие выплаты…

– А вы посчитайте, сколько вы сэкономите только на том, что электричество не напрасно тратиться в печах станет и на сколько больше стали производиться будет. Я-то суммы просто с потолка взял, а вы сумеете все точно посчитать и размеры выплат дополнительных вычислить. Но тут ведь вот дело какое…

– Тебя ударить нужно?

– Зачем?

– Чтобы слова из тебя выколотить, которые ты пыжишься произнести и которые у тебя во рту застряли.

– Вы сюда собрали рабочих сколько найти смогли, и уже не самых лучших набрали. А нынче на Пресне завод новый строите, а там кто работать станет? А рабочий к вам почему идет? Потому что вы детей их бесплатно учите, а хороший рабочий понимает, что детей учить – это им уже хорошее будущее обеспечить. И вот если вы и там, например, на Козихе, еще и новую школу для рабочих обустроете…

– Мне с тобой даже разговаривать страшно: такой маленький, а денег вымогаешь как большой. Или ты думаешь, что у меня где-то тут, в подвале, машина, что деньги печатает, стоит?

– Я думаю, что на Пресне не только у вас завод будет, там уже заводов много, и на всех нормальных рабочих не хватает. И если много владельцев вы на такое подговорите…

– Вот вроде и придумываешь ты вещи неплохие, однако мозгов у тебя еще точно маловато: не будет никто деньги вкладывать чтобы для других рабочих будущих обучать!

– А для себя будущих рабочих вы обучать готовы?

– Нет, и не потому что я против обучения рабочих, а потому что на это денег у нас нет!

– Василий Михайлович, а если я вам скажу, как много денег можно получить… скажем, если расскажу, как с завода пятьсот процентов прибыли получать, вы на обучение рабочих деньги эти потратить готовы?

– Ну, как есть дурак! Но если так ты вопрос ставишь… Я на обучении готов потратиться даже если сто процентов прибыли будет, и даже если пятьдесят…

– Ну, я вас за язык не тянул.

– Да? Тогда рассказывай, как таких прибылей добиться?

– Расскажу, но не прям вот сейчас. Мне подумать надо…

– Ну вот, а я что говорю?

– Недолго подумать, скажем, месяц, много два. И вот до февраля я вам все в подробностях и изложу. Но обещанного стребую!

– Ну, требуй, требователь какой выискался, – рассеялся господин Салтыков. А затем посерьезнел: – но если ты и на самом деле придумаешь что0то столь выгодное… Салтыковы слов на ветер не бросают!

– Я знаю. И потому опять повторю: к февралю вы все от меня вызнаете…