Текст книги "АльтерНатива (СИ)"

Автор книги: Квинтус Номен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 27 страниц)

АльтерНатива

Глава 1

По Малой Бронной неторопливо шел молодой человек, одетый в светло-бежевый, в едва заметную еще более светлую полоску, костюм из добротной английской шерсти. На ногах молодого человека были модные кожаные ботинки, тоже светло-коричневые, а ворот белой сорочки вместо галстука украшал разноцветный шелковый платок. В руках у него ничего не было, но за ним в паре шагов шел мальчишка лет десяти, который нес в тяжелом кожаном футляре какое-то ружье.

Но на мальчишку молодой человек даже внимания не обращал, его мысли были совсем другим заняты: он, председатель им же организованного «Стрелкового общества студентов», позорно проиграл недавно вступившему в это общество прощелыге, причем даже не дворянину! А ведь винтовку-то для этого соревнования он лично подбирал и был абсолютно уверен, что снова, как и всегда, результат покажет лучший – а вот поди ж ты!

И углубившись в эти размышления молодой человек то ли не обратил внимания, то ли просто не заметил блестящее пятно на мостовой, но когда он в него наступил, кожаная подошва скользнула и он, нелепо взмахнув руками, упал. И последующего вопля мальчишки уже не услышал…

Спустя несколько минут подбежавший на истошный крик городовой, горестно разведя руками, сообщил небольшой собравшейся вокруг лежащего на тротуаре человека толпе то, что всем и без того было уже понятно:

– Преставился, царство ему небесное…

А мальчишка, сев на парапет, о камень которого головой ударился молодой человек, горько заплакал. Ему вообще-то свежепреставленного покойника было не очень-то и жаль, но теперь кто ему будет каждую неделю давать по полтине за чистку ружья? А других источников капитала у мальчонки просто не было…

Поначалу я решил, что смотрю сон, причем сон почему-то мне показывали «в той же локации», но «наоборот». Потому что в этом «сне» мы с Брестского вокзала сначала на шестом трамвае доехали до площади, но улица, на которую мы сначала пошли, называлась не Садовая-Триумфальная, а Триумфальная Садовая, но к ней мы все же приехали по Тверской-Ямской. И тут меня звали не Андреем Федоровичем, а Федором Андреевичем. Да и фамилия моя почему-то была не Морозов, а Тепляков…

А мы – это я и идущий впереди господин Салтыков. Молодой парень, студент с которым мы сегодня ездили на стрельбище. И, сойдя с трамвая, он со своим приятелем прошел квартал как раз по Триумфальной Садовой, пока он о чем-то договаривался с ехавшим с нами со стрельбища приятелем, а затем мы повернули назад. Пешком пошли: господин Салтыков на трамвае ездил, поскольку это считалось «современной техникой», а вот поездки на конке он презирал, искренне считая, что «конка – это для простолюдинов». Но там и идти было недалеко, с полверсты, не больше. А затем мы свернули на Малую Бронную, где господин Салтыков жил, и там меня будто шилом в задницу кольнуло, и я закричал, обращаясь к идущему впереди человеку:

– Князь, стой! Аннушка уже пролила масло!

Господин Салтыков на самом деле князем не был, и даже графом не был, он был совсем другим Салтыковым – но тоже из древней боярской семьи, и ему нравилось, когда я к нему так обращался. Точнее, ему очень не нравилось, когда я к нему обращался как к «господину Салтыкову», но сейчас кричать «Ваше превосходительство» была почему-то слишком уж долго.

Салтыков остановился и повернулся ко мне, и вид у него был ну очень недовольным:

– Что ты сказал? Какое масло, какая Аннушка?

Во сне, если захотеть, человек может практически что угодно проделать, и из любой неприятности вывернуться, стоит только захотеть. Разве что облегчиться в туалете во сне не получается – но, откровенно говоря, не очень-то и хотелось, а тут… Я даже напрягаться не стал и ответил, вообще не задумываясь:

– Да те бабы, что навстречу шли, одна на другую ругалась, что, мол, ты, Аннушка, дура такая, масло на тротувар пролила… вот я и смотрел где. На масле-то, ежели оно на тротуваре, поскользнуться можно легко!

Салтыков от меня отвернулся, поглядел на блестящую у самых его ног масляную лужицу:

– А ты еще и глазастый! Ладно, пошли…

Но пошли мы не сразу, сначала он достал свисток, которым на стрельбище люди сигналы друг другу подавали, громко свистнул, а выбежавшему из подворотни дворнику вставил изрядный пистон, причем ни слова нецензурного не произнес – но все это прозвучало так, будто он дворника этого в дерьмо окунул. И мы до конца следующего дома еще не дошли, как дворник уже лужицу песком посыпал и принялся грязь с тротуара счищать.

Мостовая тут, как и на Садовом, была булыжной, а тротуары в начале улицы были замощены каменными плитами, а том месте, где масло пролито было, вдоль двух домов тротуар был выложен плотным гладким кирпичом, так что тут поскользнуться было действительно просто. И, похоже, Салтыков это и сам понял: уж больно гневно он дворника отчитывал. Причем, как мне показалось, он даже чего-то испугался, хотя даже если бы он и упал, максимум штаны бы испачкал или рукав порвал – а он возбудился так, будто его убивать собирались. Хотя и я, проходя мимо небольшой масляной лужицы, почувствовал себя несколько необычно…

Однако какое-то возбуждение и у меня, и у господина Салтыкова быстро прошло – и дальше все пошло по обычному сценарию: я занес тяжелый футляр с винтовкой в квартиру, которую тот снимал, аккуратно снял свои ботинки и прошел в комнатку, которую сам Салтыков называл «оружейной». И занялся опять же обычным делом: стал винтовку чистить. И вот когда я ее уже вычистил (для чего пришлось провести «неполную разборку» этого необычного агрегата), я, вставляя на место затвор, палец себе прищемил… сильно прищемил – и до меня внезапно дошло, что это никакой не сон. И теперь я на самом деле как-то превратился в десятилетнего мальчишку (что было, в принципе и неплохо), и мальчишка этот теперь находился… в десятом году. В тысяча девятьсот десятом – а вот это было уже хреново: для жизни здесь я точно приспособлен не был. Хотя, если разобраться, я и в начале двадцать первого века к жизни был приспособлен явно не лучшим образом. То есть жил-то я может и неплохо, но…

Жизнь моя раньше (или позже) шла спокойно и неторопливо… очень неторопливо. Я закончил школу – довольно неплохо, но тут основная заслуга принадлежала маме, которая в моей школе работала учителем литературы и контролировала меня не только дома. После школы я удачно поступил в Гуманитарный университет (удачно, потому что денег на обучение у родителей хватило, а в нормальный институт мне поступить не удалось все же), где через шесть лет получил документ, утверждающий, что я отныне являюсь дипломированным специалистом по социальной психологии. Шесть – потому что сначала я два года учился на переводчика с испанского и английского, но мне там намекнули, что переводчик из меня получится как из говна пуля, и я просто поменял факультет. Кроме этой бумажки университет мне не дал вообще ничего… вру, он еще отсрочку от армии мне дал, а вторую отсрочку я получил, немедленно после окончания этого, извините за выражение, университета поступив в другой институт, который я закончил уже после того, как мне стукнуло двадцать семь. На второй диплом денег у родителей уже не было, но через знакомых я устроился на работу в какую-то странную контору: зарплата там была копеечная, но они оплачивали обучение, готовя себе кадры на будущее. Вот только за три месяца до получения второго диплома контора самоликвидировалась: она работала с Европой, а тут внезапно санкции разные начались – и светлое будущее проскочило мимо меня. Но у меня появился диплом «профессионального кадровика», точнее, того, кто среди определенной части населения именуют матерным словом «HR» – и мне повезло устроиться кадровиком (младшим кадровиком) в другую мелкую частную контору. Так что я теперь профессионально спрашивал у желающих получить работу «кем вы видите себя в нашей компании через пять лет», а после получения ответа не менее профессионально интересовался «вы желаете об этом поговорить?» И научился вообще не реагировать на матюги, которыми меня обкладывали незнакомые мне люди, да и на ругань знакомых внимание обращать перестал.

Но судьба снова повернулась ко мне приличной стороной: через виртуального знакомого по «линейке», которого я случайно встретил на каком-то форуме, я нашел работу… если не поинтереснее, то уж точно поденежнее: мне (как я гораздо позже узнал) по звонку того мужика дали разу оклад в двести тысяч (и это на руки, после уплаты всех налогов). А должность моя теперь называлась «помощник оператора крана». Не водопроводного, и не подъемного, а крана, на котором киношники камеру свою куда надо двигали. Ну, мои навыки игры в Lineage тут оказались действительно кстати: камера управлялась почти так же (и даже почти так же макросы в нее прописывались), а работа оказалась все же довольно непыльная: съемки разных кин очень не каждый день велись.

Впрочем, на работу все равно приходилось каждый день ходить: хотя кран и был «маде ин ЮэСэЙ», делали его, как говорил Борис Игоревич (мой непосредственный начальник) «афрожопые американцы, набранные на завод по квоте для пидоров нетрадиционной ориентации». Софт у крана был превосходный, подвешенная на тридцатиметровой стреле камера могла снять круговую панораму, ни разу не поймав в кадр сам кран. Но вот механика… Периодически где-то нарушался контакт и эта стрела, состоящая из пяти секций, начинала жить своей жизнью, так что мне приходилось на съемках постоянно следить за стрелой и при необходимости отрубать питание моторов, чтобы железяка бед не наделала…

И в славный солнечный денек, когда мы отсняли что-то на Триумфальной площади и спокойно поехали через площадь Белорусского вокзала к следующей локации, я услышал истошный вопль Игоревича:

– Андрюха, стрела!

Ну да, кран снова «сам ожил» и стрела прямо во время движения пошла вверх. Ну, дело-то привычное, я относительно спокойно нажал кнопку аварийного отключения – и только после этого увидел, что машина с краном медленно и печально подъезжает к трамвайной линии. С поднятой стрелой…

Честно говоря, осознание того странного факта, что мне предстоит теперь жить уже «в другом времени», меня не очень и опечалило: я понимал, что многое в прежней жизни сделать… просто опоздал. И теперь вроде как представилась возможность мои прежние ошибки «исправить», а вот как – у меня еще точно будет время подумать. Потому что июнь – это самое начало лета, а летом жизнь у меня здесь была хорошая. Точнее, вполне терпимая, а до осени я точно что-нибудь, да придумаю. Конечно, здесь и сейчас никому нахрен не нужен «специалист по найму персонала», тем более возрастом в десять лет, да и социопсихологии на рынке труда котировались… вообще никак. Но у меня уже была работа, точнее, работенка: отец меня пристроил «учеником» к мужику, которые здесь, на Спиридоновке, держал небольшую мастерскую. Макар Савельевич, хозяин мастерской, был довольно неплохим оружейником и клиентов у него хватало (много в окрестностях любителей охоты водилось), ну а я в этой мастерской делал хитрые пыжи из обрывков бумаги, гипса и клея и чистил ружья клиентов. И иногда помогал Макару Савельевичу снаряжать патроны: многие его клиенты считали (и совершенно обоснованно), что он очень хорошо это делает и его патроны получаются лучше «покупных».

На самом деле лучше: Макар Савельевич дробь или картечь укладывал не в гильзу, прижимая ее пыжами, а в папковый шпигель (это такая чашечка из папье-маше с круглым дном, которые я и клеил) – и при выстреле пороховые газы мимо дроби не просачивались. И дробь летела после выстрела дальше, да и кучнее, так что шансов дичь подстрелить у охотника становилось побольше. А еще мне нравилось, что большая часть этих самых охотников ружья после охоты сами не чистили, в мастерскую приносили, и за работу тоже копеечку заметную платили. И часть этой копеечки и мне перепадала.

За «ученичество» мне Макар Савельевич вообще денег не давал, хорошо еще, как отец (тутошний, Андрей Данилович) говорил, «за науку с меня не брал». Но кормил обедом, причем не объедками какими, а тем же, что и себе готовил, а готовил он довольно неплохо. А еще он не возражал, если я «на стороне подрабатывал», как, например, у господина Салтыкова: не то, что ему лишние деньги не нужны были, но мастерская маленькая, в ней только один стол стоял, на котором можно было ту же неполную разборку произвести, а я чаще оружие чистил «на дому у клиента», к тому же принадлежности для чистки эти клиенты все равно у него закупали. Да и по воскресеньям он принципиально никогда не работал, так что в эти дни у меня денежка перепадала заметная. А с отцом Макар Савельевич давно уже знаком был, и знакомство было в том числе и «деловым»: отец-то мой работал помощником мастера на мебельной фабрике, а Макару Савельевичу иногда для ремонта ружей нужен был хитрый клей или лак, но нужно его было очень немного, а и клей, и особенно лак долго не хранился – и отец ему приносил необходимое в маленьких пузырьках. На фабрике у отца рабочим разрешалось для себя купить самую малость, вот он соседа и снабжал. Вроде как «по дружбе». Без выгоды для себя… денежной, но вот меня удалось пристроить…

Все же Москва начала двадцатого века – город довольно необычный. Например, на Бронных, да и на Спиридоновке народ жил очень непростой, а рядом, на Козихе, проживал пролетариат, причем большей частью их тех, кого незабвенный Владимир Ильич именовал гордым словом «люмпен-пролетариат». Но эти очень разные люди жили, практически друг с другом не пересекаясь. То есть на улице могли и встретиться, но не более того. Мы с отцом жили тоже на Козихе: там отец снимал довольно большую квартиру из двух комнат с очень большой кухней – но даже мы с основной массой населения Козихи жили уже «в разных пространствах». Да, по сравнению с большинством жителей переулка мы были буквально «богатеями», но к отцу никто не приставал, да и меня местная шпана как бы «не замечала». В том числе и потому, что все эти мелкие «недобандиты» были уверены, что раз уж я в оружейной мастерской работаю, то и пистолет у меня настоящий. А так как использовать оружие для самозащиты закон позволял…

В некотором смысле пистолетик, который я с собой носил, и был настоящим: что-то вроде дерринджера под патроны от монтекристо. Понятно, что кого-то из него убить или даже серьезно ранить можно было лишь попав пулькой в глаз – но я никому об этом просто не рассказывал. А на Козихе все помнили, что когда года три назад местные парни пристали к Пантелею – другому ученику Макара Савельевича, и отобрали у него какие-то деньги, то тот зашел в мастерскую, взял находящийся в ремонте «Бульдог» и обидчикам объяснил, в чем те были неправы. Прибежавшие на выстрелы городовые подранков забрали и больше их никто в Козихинском переулке и не видел, а их семьи уже через день куда-то съехали. А потом еще и пристав приезжал, Пантелею медаль вручил. Не совсем настоящую, вроде как из четвертака сделанную, но медаль, на которой было написано «За пресечение безобразий». В общем, я тут жил мирно и спокойно. И иногда даже небольшую денежку зарабатывал…

Закончив чистку и сборку винтовки я позвал хозяина принимать работу, а тот, даже не проверив, выдал мне не полтинник, как обычно, а рубль. Причем сказав при этом, что дал бы и больше, раз я его от падения сберег, но нынче он на стрельбище проигрался и посему с деньгами у него сегодня неважно:

– Я-то нынче поспорил на сто рублей, что Жукова этого легко перестреляю, но – не судьба. Вроде и винтовку сам пристреливал, и не пил всю неделю – но ни разу в круг даже не попал! Боюсь, разучился я стрелять… ты завтра приходи, часиков в семь пополудни, будешь монтекристо чистить: нужно навык-то восстанавливать, коли так паршиво дело пошло… и принеси еще патронов к монтекристо две коробки, длинные, с пулькой, Макару Савельевичу скажи, что завтра же деньги за них и отдам. Хоть так душу отведу, а вот что с винтовкой делать…

Винтовка у Салтыкова была не самая народу известная, «Арисака» трофейная, то есть выпущенная еще до пятого года. Ему она нравилась малой отдачей, да и стрелять из нее он наловчился довольно метко. А вот нынче… меня как будто черт дернул, и я ему и сказанул то, что думал:

– Вы, Василий Михайлович, стрелять вовсе не разучились, прост винтовка у вас – полное говно.

– Что ты сказал⁈

– Я говорю, винтовка у вас – говно. Может, на войне она и хороша, когда солдаты стреляют взводами да ротами, а вот так, по мишеням стрелять… пулька-то мелкая, легкая, ее на самом деле даже ветром сносит. Нынче ветер дул слева, причем изрядно так дул, пульки все вверх и пошли. Я мишени, сами знаете, не видел, но поспорить вот на этот рубль готов: у вас пули поверх круга легли, так?

– А говоришь, не видел, – господин Салтыков поглядел на меня уже с некоторым интересом.

– И снова скажу: не видел. Но если головой подумать, то так оно и выходит: пуля по часовой закручивается, ветер слева, кориолисова сила ее вверх поворачивает…

– А ты и слова такие знаешь?

– Ну я же мастеру ружейному помогаю и учусь у него, вот и знаю. И знаю, как винтовку эту поправить.

– Сможешь ее поправить, говоришь? И во что работа станет?

– Я знаю, как ее поправить можно, а сам – нет, конечно, молод я еще чтобы ружья исправлять. Вот спрошу на днях у Макара Савельевича, может он и возьмется. И тогда уже с ним о цене говорите…

– А не забудешь спросить-то?

– Постараюсь не забыть…

Самое смешное заключалось в том, что я на самом деле знал, как такую винтовку «исправить». Чисто теоретически знал, а сам я этого сделать, конечно же, не мог. Когда я еще мальчишкой был, у нас сосед по даче – очень интересный старичок – с нами, мальчишками, много времени проводил, рассказывая всякое про оружие. Главным образом про патроны: он всю жизнь именно разработкой патронов и занимался. Но чтобы патроны использовать, и оружие соответствующее требуется, так что он и кое-что про винтовки тоже рассказывал. А мы с восторгом слушали, что нам взрослый дядечка рассказывает – и в результате всех нас миновала «эпоха изготовления самопалов»: этот Михаил Терентьевич очень живописно результаты этого творчества описывал. Но это очень давно было, а вот уже лет десять назад, даже чуть поменьше (он тогда уже совсем старым стал) мы сидели у нас на участке, шашлыки жарили – и он снова к нам, уже «изрядно подросшим мальчишкам» присоединился. То есть его мой отец присоединиться пригласил, а он, с отцом какое-то общее событие отметив, тогда сказал:

– Вот видишь, я уже пятнадцать лет как об этом талдычу, а сейчас даже американцы до этого допетрили со своими суперкомпьютерами то же самое просчитав.

– А до чего допетрили-то? – не удержался я.

– До того, что они сейчас за бешеные миллиарды собираются номенклатуру своего стрелкового орудия полностью поменять. Помнишь, я говорил, что лучший калибр пули семь миллиметров? Так они всю стрелковку собираются перевести на калибр шесть и восемь, а там истинный диаметр пули как раз семь миллиметров и будет. И гильза у них будет сорок один миллиметр, точно такая, какую я еще двадцать лет назад рассчитал. Вот послушали бы меня раньше…

– Так ведь, Михаил Терентьевич, калибр-то еще до революции трехлинейный выбрали, менять его уж всяко поздновато. А патрон без оружия, вы сами говорили, никому и в… эту самую не нужен. И из чего бы такими патронами стрелять?

Тогда мне старик рассказал, как они для испытаний нового патрона под него древнюю «Арисаку» у себя в институте переделали, и в результате по кучности и дальности винтовка девятьсот второго года выпуска превзошла СВД. И даже спецназ вроде таким оружием заинтересовался – не «Арисаками» древними, а новыми винтовками под такой патрон. Но когда об этом разговор всерьез зашел, уже и «Винторез» подоспел…

На том разговоры со стариком и прекратились: в следующем году он уже на дачу не приехал. Но я в общих чертах разговор тот запомнил, и вроде помнил, что мне тогда Михаил Терентьевич на упаковке от печенья рисовал. И подумал, что уж один-то экземпляр для демонстрации «снайперской стрельбы» Салтыкову изготовить можно. А вот как – я Макару Савельевичу картинки нарисую, вроде мне господин Салтыков о таком рассказал и просил узнать, возможно ли такое в металле исполнить, а уж получится ли такое воплотить – это пусть старый оружейник думает. Потому что я совсем о другом задумался, когда домой шел.

Не о том, что я буду делать, когда домой приду: вроде память Федора Андреевича мне не отшибло, для отца я все тем же Федькой и останусь. Правда, теперь отец пил по воскресеньям сильно, сразу после того, как мать умерла, пить начал – но пьяным он не буянил, да и у меня уже опыт общения с алконавтами был немалый. Так что я совсем о другом думал, а конкретно, о том, что со мной потом будет. И вдруг вспомнил, что когда-то я в словаре прочитал насчет «альтернативной истории». Много я подобной литературы прочитал, а тут вдруг заинтересовался, почему этот жанр так именуется. И посмеялся, когда вычитал, что «альтер» в переводе с латыни означает «другой», а вот «натива»…

Оказалось, что в латыни такого слова вообще нет, есть слово «нативус» и слово «нативис» Первое переводится как «родной», а второе как «коренной». А если совсем глубоко в вопрос залезать, то уже в переводе с английского «альтер натив» означает «другой туземец», а в латинообразных языках «альтернатива» означает «иначе рожденный». Как раз про меня: я теперь не Федорович, а вовсе Андреевич, и родился в ином месте, и даже в иной стране. И теперь любое мое действие приведет к тому, что и все в этой стране пойдет иначе. А вот куда все оно пойдет, это было пока не очень-то и ясно. Совсем неясно, но если действовать в желаемом направлении, то…

Да, я пока умел только картонные пыжи-стаканчики клеить и оружие чистить, но ведь мне-то всего десять лет, времени научиться всякому у меня вагон! Официально Федор Тепляков закончил четырехклассное училище (то есть два класса образования все же имел), читать и писать умел, так что если где-то чего-то прочитал, то никого такое точно не удивит. А я-то на самом деле в школе довольно неплохо учился и не все еще забыл окончательно, а здесь и сейчас люди больше не на дипломы смотрят, а на то, что человек делать умеет. Так что если я чему-то научусь – а с моим опытом именно обучения это сделать будет, надеюсь, не очень трудно, то тогда…

Тогда я возможно смогу хоть немного, но сделать жизнь свою получше. Вот только на дворе у нас июнь десятого года… а скоро наступит уже август четырнадцатого, а это значит, что учиться нужно будет очень быстро. А чему – об этом я подумаю уже завтра. И не потому, что я был фанатиком «Унесенных ветром», а потому, что я действительно сильно устал: вставать-то мне сегодня пришлось еще пяти не было. Так что сегодняшние мои планы были конкретны и отнюдь не грандиозны: придти домой, поужинать и лечь спать. А все остальное я начну делать уже завтра. Сначала решу, что именно, и сразу же и начну…