Текст книги "АльтерНатива (СИ)"

Автор книги: Квинтус Номен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 27 страниц)

Глава 2

Спал я довольно спокойно, и сны мне снились какие-то, но не кошмары, как я поначалу боялся. Боялся потому, что уж больно круто жизнь моя поменялась – но, если разобраться, поменялась она совсем не коренным образом. Да, я оказался «без семьи», однако я и раньше почти все время один жил: родители теперь… ну да, тогда в основном с внуками занимались (у сестры их уже трое родилось), и даже в своей московской квартире они появлялись не особо часто: оба были пенсионерами, а у сестры дом в ближнем Подмосковье имелся, с участком, на котором мама круглое лето огородом занималась. Не для того, чтобы пропитанием всех обеспечить, а чтобы внуки могли ягоды с грядки свежие сорвать, огурцы с помидорами «природные», а не «химические» потребляли. У нее в саду даже виноград плодоносил! Впрочем, виноград чтобы этот спокойно есть, нужно было сначала на лимонах потренироваться и выработать стойкий иммунитет к сильным кислотам, но сам факт ее сильно радовал.

Ну а на меня родители (да и сестра) давно рукой махнули: мальчик уже взрослый, пусть сам решает, как ему жить. Я и решал: пару раз (на самом деле три раза) чуть не женился, но, как говорится, «чуть-чуть не считается». Повезло мне, два раза повезло: две потенциальные невесты мне отказали, причем одна сразу после того, как узнала, что квартира, в которой я живу, вообще не моя, а сестре принадлежит и я ни ее, ни ее родительницу прописывать в Москве не собираюсь, а вторая – когда я ей отказался покупать какой-то очередной айфон в подарок: ну, не было у меня тогда денег, я все накопления как раз сестре и отдал, когда у нее в деревне решили газ наконец в дома провести и нужно было очень немало заплатить и за «последний метр газопровода» (очень длинный из-за расположения дома на участке метр был), и за покупку и установку новой отопительной системы. Точнее, даже не из-за того, что я ей сразу телефон этот не купил, а потому, что я сказал, что сестру просить мне деньги вернуть не стану. Ну а с третьей потенциальной невестой облом уже из-за меня вышел: я по ней еще долго скучал, но она, посмотрев на то, как я живу, сказала, что с таким мужчиной детей просто страшно заводить. И тут мне возразить было нечего: я на самом деле был изрядным разгильдяем и, боюсь, отцом стал бы отвратительным.

Но все это было уже в таком далеком прошлом, а мне было куда интереснее разобраться с собственным будущим в России тысяча девятьсот десятого года. Потому что то, что «вспомнил» Федиными мозгами, мне понравилось, мягко говоря, не очень. Да, мы с отцом жили очень даже неплохо (по сравнению с соседями): у него оклад жалования был в сто десять рублей, да еще и премии иногда он получал немаленькие. Премии он получал за то, что кое-что деревянное лучше него на фабрике никто сделать не мог, и когда хозяин получал срочные заказы от каких-то не самых бедных клиентов, то отцу приходилось работать не по десять часов в день, а гораздо больше – но ему хозяин за это приплачивал более чем прилично. А заказов таких становилось все больше: Москва (да и окрестности) быстро застраивалась, новые жильцы в новые дома мебели закупали немало. В общем, мы не голодали, да и дом наш был, что называется, «полная чаша»: в квартире всю мебель отец сам сделал, и все, что в хозяйстве нужно, успел купить довольно давно. У нас в одной комнате даже напольные часы стояли с боем! Правда, бой отец давно уже отключил, вроде бы после похорон матери его и не включали ни разу: он его отключил, когда она заболела сильно…

Но вот будильник у доме был, как и напольные часы, немецкий какой-то, и вот он зазвенел аж в шесть часов! То есть на самом деле я еще раньше просыпался, судя по напольным часам, около пяти: меня разбудил громкий гудок, я такие раньше только на Волге слышал, когда как-то на каникулах с приятелем мы по реке прокатиться задумали: так баржи самоходные ревели. Но в Москве вроде самоходки не плавают, так что что именно гудело, я так и не понял. Наверное, кому-то полиция как следует врежет за шум в ночное время…

Но и шесть часов мне показалось слишком ранним временем для побудки, однако отец так не думал: он и сам встал, и меня довольно невежливо растолкал – и я тут «вспомнил» и то, что у него работа уже в семь начинается, и что гудок этот будет меня ежедневно будить: у народа-то по домам будильников не было и таким простым манером заводовладельцы рабочий люд на работу будили. И гудок этот гудел аж на Трехгорке, то есть в двух верстах… интересно, а чего это я про него раньше-то не вспомнил? Наверное, Федька к нему привык за долгое время, внимания на него не обращал. Да ему и не надо было: у Макара Савельевича рабочий день вообще в восемь начинался… примерно в восемь: к нему-то клиенты раньше и не приходили, так чего дергаться-то? Я проводил на работу отца, еще немного дома посидел: в мою обязанность входило дождаться молочницы и забрать у нее молоко и сметану с творогом (и отдать посуду, в которой она приносила продукты в прошлый раз), затем молоко вскипятить в небольшой кастрюльке. Молочница приходила около семи, тетка была мне (Федьке) уже знакомая, деньги за продукты тоже были заранее отсчитаны… и меня несколько удивило то, что она именно приходила: оказывается, деревня, в которой она с коровой своей обитала, была всего в получасе пешего хода от Садового кольца.

Когда молочница (молодая тетка, лет, наверное, двадцати) пришла, я не удержался и спросил, каково это за двугривенный пешком из деревни сюда за две с лишним версты каждый день бегать. А она, смеясь, ответила, что никто там с молоком не бегает, а восемь баб, что «заняли» Спиридоновку, каждый день на телеге молоко и все прочее привозят, и уж от пруда тетки молоко и разносят. И я узнал, что молочницы тут – тоже персоны «неприкосновенные», к ним даже отпетые бандиты не пристают и копейки не отбирают: знают, что обидь такую – и все мужики деревни придут, ни один обидчик от них вообще живым не уйдет. А полиция ничего и делать по тому поводу не станет: деревня-то – не Москва уже, там московская полиция ничего уж и сделать права не имеет… Еще немного с теткой поговорили, и я узнал, что на Козихе мы единственные «постоянные покупатели» молочной продукции, причем покупатели «хорошие»: молоко тетка нам приносила в пятифунтовой стеклянной банке, и мы всегда банку возвращали чисто вымытую, а вот прочие покупатели молоко себе переливали и банку грязной возвращали – а в деревне банку отмыть – та еще морока…

Ну а когда молочница ушла, я не спеша отправился «на работу»: Пантелея не было, он куда-то на неделю уехал (говорил, что на свадьбу сестры), так что Макар Савельевич серьезно так на меня рассчитывал. У него на самом деле работы было много, а по понедельникам ему новой работенки больше всего подкидывали: народ «возвращался с воскресной охоты» и у меня давно уже складывалось впечатление, что дичь всякую они добывали, используя ружья в качестве дубин, уж больно много ружей с мелкими поломками по понедельникам нам приносили. Ну а Пантелею (а теперь вот мне) эти ружья требовалось аккуратно разбирать… если это выходило проделать без использования специальных навыков, нами еще не освоенных.

И день выдался интересный. То есть сначала ничего интересного не было: я небольшом котелке сварил рваную бумагу с казеиновым клеем, тщательно получившуюся кашу перемешал. Затем остудил, сунув котелок в таз с водой (и хорошо, что в доме водопровод был!) а потом, взяв в руки приспособу и латунную ложку-мерку приступил к своей «основной работе». Тупой, с моей точки зрения, но за нее Макару Савельевичу платили довольно неплохие деньги, по копейке почти за каждый шпигель, вот я эти шпигели и делал. Брал в ложку вареную бумагу, клал кучку на тарелку, добавлял в нее щепотку (отмеренную другой, уже совсем маленькой мерной ложечкой) строительного алебастра и быстро все это перемешивал. А потом смесь заталкивал в приспособу: разборную трубку с полукруглым вдавленным дном. Бумагу с гипсом в ней тщательно утрамбовывал и сверху прижимал круглой пластинкой, вырубленной из древесного шпона. Пластинку прижимал специальными щипчиками, защелкивал металлическое кольцо, сжимающее ручки щипчиков и откладывал изделие в сторонку, но не на стол, а на край плиты стоящей рядом печки. И описывать эту работу было куда как дольше, чем ее выполнять: на каждый шпигель мне нужно было потратить не больше полуминуты, а если я работал медленнее, то…

Макар Савельевич сатрапом, конечно, не был, но подзатылины он отвешивал неслабые, так что я трудился, вообще не разгибаясь. Да, краном киношным управлять было гораздо проще и куда как менее утомительно, но у меня «дневная норма» была в пять сотен таких шпигелей, то есть я столько должен был до обеда сделать – и, как мне подсказала Федькина память, я не только норму выполнял, но и какое-то свободное время после того, как пять сотен шпигелей выделывал, себе выкраивал.

На стене в мастерской тоже часы висели, правда, не такие, как у нас дома, а совсем простые ходики – но они мне все же позволяли во времени ориентироваться. И где-то в половине двенадцатого, когда я уже почти три четверти дневной нормы выполнил, в мастерскую зашел важный господин в строгом костюме, держащий в одной руке ягдаш, а в другой – большой сверток, обернутый чем-то вроде гобеленового детского одеяльца. Почему он ягдаш в руке держал, было понятно: светло-серый костюм кожаный ремень сумки точно испачкал бы (сам ягдаш выглядел так, как будто его специально в луже на дороге искупали), а вот с детским одеяльцем к нам вроде никто еще не заходил. Так что я от работы оторвался и стал на господина поглядывать: интересно стало, что он нам за работенку принес.

– Вот, с заказом пришел, Макарка, – господин бухнул грязный ягдаш прямо на деревянный прилавок, открыл и начал выкладывать рядом свертки: небрежно обернутые какой-то местами порвавшейся газеткой стреляные гильзы. – Мне к пятнице нужно с дюжину сделать с пулями Якана, три дюжины с картечью на зайца, только со своей, не покупной…

– А когда у меня покупная-то была?

– Все меняется. У меня Егорка давеча как раз покупной баловаться стал. И пять дюжин с дробью, на уток. Вот тебе пятнадцать рублей за патроны… – но он положил на прилавок три десятки. – Еще журналов тебе принес, думаю, понравятся: француские, модные, – вслед за гильзами на прилавок легла нетолстая пачка журналов. – У жены забрал, чтоб ей… а остальное, – он кивнул на лежащие на прилавке деньги, – за то, что вот что посмотришь…

Господин очень бережно развязал ленту, которой было перевязано одеяльце (именно одеяльцем детским оно и оказалось) и достал ружье в чехле. Причем ружье выглядело так, будто им забили носорога: у него и приклад был разбит, и, как мне показалось, стволы погнуты – а чехол от него выглядел, будто носорог его перед кончиной прожевать и выплюнуть успел.

– Господи, – как-то очень разочарованно воскликнул Макар Савельевич, – да что же… да где же…

– Да на медведя вчера ходили, жена с нами увязалась, а потом она же и снаряжение укладывать взялась… ружье выпало, по нему телега с медведем и парой мужиков проехала…

– Так на медведя-то вроде не сезон, – я и сам не ожидал, что это вслух произнесу.

– Ну да, но этот повадился у мужиков скотину драть, вот и пришлось… – недовольно ответил мне господин.

– Викентий Станиславович, я «Холланд» чинить не возьмусь, – с грустью сообщил господину мой хозяин.

– А ты не чини, я и сам знаю, что стрелять из него уж не получится. А вот на стену повесить, чтобы гостям показывать… Я твою цену знаю, это – только чтобы ты посмотрел, за работу отдельно заплачу.

– Федька, подь сюды, – оторвал меня Савельевич от работы, – потом шпигели доделаешь. Глянь: ежели я Андрея Даниловича попрошу приклад склеить…

– Склеить-то все можно, – рассудительно ответил я, – а вот господину-то нужно, чтобы новым выглядело… опять же, тут вроде и ствол погнут, а что в ложе под ним…

– Федька, отец твой когда на обед домой приходит?

– Да через полчаса уже должон быть…

– Викентий Станиславович, ежели вы еще подождете полчаса, я за мастером по дереву пошлю, и он вам скажет, возможно ли приклад поправить. А нет, так мы к вам на неделе вечером зайдем и посмотрим… а сейчас я ружье ваше не возьму, и не просите.

– Хорошо, в среду… нет, в четверг после восьми я вас жду, – с этими словами господин ружье завернул в одеяльце и, выложив на стол еще рубль, вышел, унося сверток с собой.

Когда экипаж этого господина отъехал, я поинтересовался:

– Макар Савельевич, а чего вы ружье-то в ремонт не взяли? Ладно приклад, его, конечно, склеить вряд ли выйдет, чтобы не видно было, но его и новый сделать можно, а ствол выправить… он же и погнулся совсем немного.

– Дурак ты, Федька! Это же «Холланд и Холланд»!

– И что? Сталь на стволе ломкая что ли?

– Это ружье стоит, ежели в аглицких фунтах мерить, тыщщу, не меньше! Ежели кто прознает, что такое у меня в мастерской лежит… а мне еще пожить все же охота.

– А что тогда господин этот на завод его не отправит в ремонт? Там же точно починить сумеют…

– Ну, как есть дурак! На заводе, знамо, ружье починят, но денег возьмут как за новое, а у нас ежели ремонтировать, да в любой мастерской, никто больше двух сотен рубликов и не попросит.

– Тогда зачем ты хочешь с отцом к этому господину идти? Ежели сразу знаешь, что чинить его не станешь.

– Я его целиком чинить не стану. А вот отец твой… я же и сам вижу, что с прикладом, так он наверное возьмется новый сделать, а это – цена все же немалая. А я потом отдельно ствол у хозяина заберу и его уже тут выправлю: на ствол один точно никто не позарится.

– А нам что, нужно будет объявление в газету давать, что ты это ружье в ремонт взял? Мало ли кто что нам сюда принес…

– Я и говорю: был ты дураком, им и остался. Мы-то смолчим, а вот прислуга его, а вернее прислуга супружницы его наверное все нынче вечером бы разболтала. И сама супруга его: Викентий-то Станиславович ее модные журналы отнял, она уж точно своим подругам пожалуется. Да… – Макар Савельевич покрутил в руках лежащий на прилавке журнал, – а бумага тут знатная, ей будешь сегодня и завтра шпигели обклеивать…

– Тыщща фунтов… это же сколько в рублях-то? – пробормотал я про себя, но Макар Савельевич услышал:

– Почитай тысяч десять, а скорее и поболе будет: видел, что за мушка на нем?

– Нет, как-то внимания не обратил. То есть видел, что там что-то желтенькое белеется.

– Там кость слоновья в золоте, и сделано это, чтобы в сумерках целиться было проще.

– А что, кость в темноте подсветку дает?

– Какую еще подсветку? Это для таких богатых господ мастера английские рассказывают, чтобы с них денег побольше взять. Там ведь и кости на копейку, и золота разве что на гривенник, а за это просят рублей сто лишних.

– Так это, Макар Савельевич, давай тогда кость купим, или сопрем шар бильярдный костяной…

– Ничего мы переть не станем!

– Ну ладно, купим, а потом будем такие мушки нашим охотникам ставить не за сто рублей, а за десятку. Из одной пятерки золотой сколько мушек-то таких сделать выйдет?

– Ты, Федька, нынче что-то утром нездоровое съел, все чушь несешь. Настоящий-то охотник на мишуру эту не падок, а те, что вроде Викентия Станиславовича – им плевать, сколько на самом деле вещь стоит, им нужно другим показать, что они могут деньжищи огромные на ерунду потратить. И потому, будь даже наши ружья много лучше и в разы дешевле аглицких, они их покупать не станут! Так что время до обеда еще много, иди, урок исполняй. И ножи проверь: скоро Дарьюшка придет, нынче она обещалася суп из коровьих хвостов нам сварить, а ежели ей опять ножи придется точить…

– Проверю, тут уж не сумлевайтесь, я этот суп очень люблю!

– Нет, ну точно поел несвежего… или опять от молочницы слов набрался?

Дарьюшка была девчонкой лет четырнадцати, которая работала у каких-то господ со Спиридоновки помощницей кухарки. За пять рублей в месяц работала, но у нее после двух и до пяти было «свободное время», и она уже на полную кухарочью зарплату (то есть за восемь рублей в месяц) и Макару Савельевичу готовила обеды и ужины. Причем готовила она большей частью просто замечательно, а меньшей частью… она предупреждала, что по заказу своих других хозяев она со своей старшей кухаркой научились что-то экзотическое готовить, а вот за то, что это можно будет есть, она отвечать не может. Но Макару Савельевичу было всегда интересно «что-то новенькое попробовать», так что я Дарьюшку в том, что иногда уходил домой голодным, точно не винил. А вот обещанный суп она готовила только нам: оказывается, в ее родной деревне такое блюдо считалось изысканным, а здесь на рынке хвосты эти стоили буквально копейки – и богатенькие буратины таким лакомством пренебрегали (как я понял, исключительно из-за цены «сырья»).

Но меня-то дешевизной не купишь, а так как я (то есть Федька) знал, почем на рынке раки… так что когда Дарьюшка к нам в два пришла, я к ней начал тут же приставать. С расспросами приставать, ведь помощница кухарки – это не только картошку чистить и овощи крошить, это еще и по магазинам и рынкам за продуктами бегать – и пока девчонка разделывала хвосты, я выяснил, где тут поблизости продаются макароны разные и почем будет это неземное счастье.

Ну а после обеда я приступил к работе, которой мне предстояло заниматься и сегодня до вечера, и весь завтрашний день: обклеивать шпигели плотной бумагой. Потому что шпигель из папье-маше с гипсом застывает минут за десять, даже быстрее – но гипс стволы царапает, потому снаружи их как раз бумагой я и обклеивал. Работа совсем уж нудная, но за нее Макару Савельевичу немало денег люди платили, так что я, можно сказать, вкусные обеды тут отрабатывал. И неплохо отработал, я даже сам несколько удивился, сколько за сегодня у меня их обклеить получилось – но тут, наверное, французская бумага мне быстро все сделать помогла: она не так быстро насквозь промокала и клеить бумажки оказалось просто. А когда «рабочий день» закончился, я отправился к господину Салтыкову, мотекристо чистить…

Василий Михайлович, когда я к нему пришел, стрельбу еще не закончил. А стрелял он в тире, который в подвале дома устроил: он, кроме собственно квартиры, и весь подвал в аренду взял. Так что я еще с полчаса ждал, пока он отстреляется, а после этого здесь же, в тире, и приступил к чистке этих забавных ружей. Вроде само по себе ружье на настоящее похоже, но стреляло оно какими-то дурацкими патронами, в которых даже пороха не было. Но дурацкие они не из-за этого были, а из-за того, что после такой стрельбы ружьё (три ружья, господин Салтыков из трех сегодня развлекался, чтобы понять, в винтовке было дело или в его проявившейся криворукости) требовалось чистить немедленно и очень тщательно, иначе уже на следующий день в стволе появлялись следы ржавчины. Ну что, я ружьишки почистил, как положено почистил, специальным маслом, которое мне для чистки именно этих ружей Макар Савельевич выдал. А когда я получил за работу положенные мне тридцать копеек (и три рубля за две коробки с патронами, заказанными господином Салтыковым), он меня привел уже к себе в квартиру и стал расспрашивать, что не так с его винтовкой: из монтекристо он все мишени поразил чуть ли не навскидку.

Ну я ему и рассказал, что с его винтовкой не так. Точнее постарался честно на его вопросы ответить: все же врать в глаза почти инженеру я не рискнул. Я-то помнил, как Михаил Терентьевич рассказывал, что если ветер дует сбоку, то какие-то там вихри пулю двигают вверх или вниз, но я даже не помню точно, пуля вверх подвинется при ветре слева или справа. И про Кориолисову силу я знал, что эта та самая, которая в ванне воду при сливе воронкой закручивает. Ну а если она воду крутит, то и пулю, скорее всего, подвинуть сможет. Но так как я лишь отвечал на его вопросы, я ему не сказал, почему он так лихо промахнулся, а дело было вообще не в ветре: у него на винтовке планка целика слегка погнута была, и когда он был выставлен на прямой выстрел, на самом деле линия прицела была как будто он стрелял на километр – а соревновались они на дистанции в тысячу футов всего, так что результат был предсказуем. То есть это я (который Андреем был) знал, что результат предсказуем, но мне просто исправлять погнутую планку было совершенно неинтересно. А вот если за счет этого явно не очень бедного господина получится сделать идеальный патрон и винтовку под него…

И мне повезло: про идеальную пулю он все же спросил. Как там правильно говорить: я рад, что вы задали этот вопрос? В общем, я Василию Михайловичу больше часа про пули рассказывал. Про оживало Кармана рассказывал (про самого Кармана я умолчал, просто не знал, успел тот родиться или еще нет), про сопротивление воздуха на дозвуковой и сверхзвуковой скоростях полета пули – в общем, почти все, что про пули сам знал, рассказал. А еще я рассказал, как правильно под пулю рассчитывать навеску пороха, как пороха испытывать, какие лучше, а какие хуже именно для стрелковки. В общем, соловьем буквально разливался, и в результате за художественный свист свой получил еще три рубля в виде премии.

А когда я, очень довольный тем, что и информацию до товарища донес, и денежек на ровном месте срубил, встал, чтобы домой пойти, он остановил меня вопросом:

– А про ружье-то ты с Макаром Савельевичем говорил?

Врать я ему вообще не собирался, но он ведь и вопрос задал нужным образом. Ведь «Арисака» – это винтовка, а ружье я сегодня только одно видел, так что на вопрос я ответил настолько честно, что никакой детектор лжи меня бы во вранье не уличил:

– Про ружье говорил, и Макар Савельевич сказал, что ствол он поправить постарается, а вот про прочие части ему нужно с другими мастерами обсудить. – И от себя добавил: – Опять же, сперва нужно и насчет патрона нового все прояснить, а он в патронах мало разбирается…

– Ладно, сам попробую разобраться. А ко мне приходи в пятницу, опять монтекристо чистить будешь. А насчет воскресенья я тебе тогда в пятницу и скажу…

Ну что, начало положено. Господин Салтыков всерьез уже о новом патроне вроде бы задумался, Дарьюшка пообещала мне купить и лапши магазинной, и спагетти «итальянские». Где сыр хороший продают, я туда сам схожу: это вроде совсем уж рядом, а об остальном… деньги у меня есть теперь свои, с молочницей я точно договорюсь… И за время очень короткого «путешествия» со Спиридоновки на Козиху у меня промелькнула лишь одна удивившая меня мысль: за весь день я вообще ни разу не вспомнил о «прошлом будущем». Наверное потому, что будущее я уже начал менять, и, похоже, мое будущее окажется очень интересным. Не завтра уже, но довольно скоро…