Текст книги "АльтерНатива (СИ)"

Автор книги: Квинтус Номен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)

Глава 5

В понедельник я понял, зачем всю субботу делал шпигели: в мастерской появился новый ученик.

– Знакомьтесь, – сообщил нам с Пантелеем Макар Савельевич, – это Степан Дружинин, будет пока с вами учиться. Федька, ты Степке покажи, как шпигели бумагой оклеивать, теперь это его работой будет. Но учти: ежели у него шпигели негодные получатся, ответ тебе держать, понял?

Ну я понял, конечно: шпигель оклеить – дело не самое простое, нужно же не только бумажку ровно на края наложить, да так, чтобы клей наружу не вышел, но и загнуть край так, чтобы бумага и деревянное донце закрыла, и верхний край ровно облегла. Так что до обеда я парня учил, как все верно сделать, и поначалу довольно много за ним переделывал – но Макар Савельевич мне на понедельник урок не задал, так что мы с мальчишкой все делали неспешно, стараясь, чтобы именно хорошо все получилось. Благо, бумаги на это дело было много: я еще французские модные журналы не потратил, за неделю с лишним только один закончился. Ну а испорченные обклейки тоже в дело пошли: папье-маше все равно из какой бумаги варить.

А еще Степан этот очень старался и, хотя я и опасался, что он меня как учителя всерьез не воспримет (ему уже двенадцать весной стукнуло), мои опасения не оправдались: он очень старался и не стеснялся спрашивать, как все проделать получше. И уже после обеда у него почти все шпигели хорошо стали получаться, а то, что он на каждый времени тратил раза в три больше моего, так это пока опыта не набрался. Но наберется, куда он денется: в августе у него работенки будет выше крыши, тогда все окрестные охотники начнут к сезону готовиться и патроны у нас как горячие пирожки расходиться станут.

Я, правда, за обедом не удержался и поинтересовался у хозяина:

– А что, Макар Савельевич, у нас заказ какой большой намечается? Прошлой-то осенью даже мы и втроем с работой справлялись.

– Чем больше сделаем, тем больше заработаем, а обед вкусный да сытный Дарьюшка нам без денег всяко не сготовит. Девочка, ну-ка, расскажи малышу нашему, сколько ты на рынке за продукты для обедов наших тратишь?

По мне, так поначалу показалось, что довольно немного: на продукты девочка тратила – если только обед считать – не больше рубля в день. Это когда она на нас четверых (включая ее саму) готовила, а если сейчас Степка добавится, то продукт подорожает хорошо если на пятиалтынный. Я примерно такую мысль и высказал, а Макар Савельевич рассмеялся и сказал, что я забыл добавить расход на керосин и дрова, на зарплату самой Дарьюшке, еще чего-то всякого, но, несомненно, очень нужного для сытой жизни немало перечислил – и получилось, что только на пропитание нашей команды уходит почти девяносто рубликов в месяц. Тоже не миллионы, но у него-то еще и плата за аренду мастерской была, и на инструмент немало денег уходило, а за один станок, что в мастерской стоял, он тоже еще не расплатился – так что тут точно избытка денег не было, несмотря на то, что основная клиентура мастерской состояла вовсе не из голодранцев каких и платили они, если по нынешним временам смотреть, довольно щедро.

Ну а под конец своей «экономической» речи он добавил:

– А еще Андрей говорил, что тебя, Федька, он хочет в реальное на учебу отдать, а вдвоем с Пантелеем мы уже просто не сможем заработать столько, чтобы мастерскую содержать получалось. Так что ты Степана учи хорошо, а чтобы тебе не обидно было знания свои другому отдавать, с сегодняшнего дня тебе и оплата пойдет, по полтине в день. Но не в любой, а в день, когда Степан что-то новое для него делать выучится… когда ты его выучишь. А вот чему ты его учить каждый день будешь, я тебе сказывать буду. А тебе, Степка, так скажу: не выучишься делу до осени – я тебя держать уж не стану…

И я следующие дни изо всех сил Степана обучал всему, что сам уже научился делать в мастерской. Мы с ним неплохую пару составили: я очень хотел его научить, он сам хотел всему обучиться – так что мы на самом деле старались. А так как Макар Савельевич жил в квартире при мастерской, то даже после того, как он в шесть дверь закрывал, мы со Степкой домой не уходили, часов до восьми еще там возились… а заодно и ужинали: Дарьюшка ведь не только обеды нам, но и ужин хозяину готовила. И продолжалось это аж до пятницы, а когда я вечером в пятницу домой вернулся, отец сообщил мне очень неприятную новость: в реальное меня устроить у него не получилось. В Первом реальном, которое было рядом, на Садовой (которая еще не стала Садово-Кудринской) «места закончились», и там же отцу сказали, что и во Второе соваться уже бесполезно, а в Москве казенных училищ всего два и было. Ну а в частные… там годовая оплата была от двухсот до самое малое ста пятидесяти рублей, но и в них мест свободных уже не оставалось.

Я вообще очень удивился, когда мне отец об этом рассказал, то есть не тому, что для меня места не нашлось, а тому, что на всю огромную Москву, где народу уже проживало миллион шестьсот тысяч, реальных училищ всего девять было. И два – Первое и частное училище Воскресенского – обучали во всех классах меньше чем по пятьсот человек (это считая и подготовительный класс, и какой-то «специальный»), еще в одном училось чуть меньше четырех сотен школьников, а во всех остальных и по две сотни не набиралось. Понятно, что в такой ситуации в училище устроиться было ой как непросто, тем более, если туда соваться уже в июле. Поэтому в субботу я уже на работе пупок рвать не стал. Впрочем, Макар Савельевич сказал, что это мне наказание господне за то, что я почти месяц в воскресенье в церковь не хожу, но заставлять меня героически трудиться не стал, решил, наверное, дать мне денек подуспокоиться. Но все равно в воскресенье на дачу к этому Николаю Егоровичу я ехал в настроении не самом радостном…

По пути на эту дачу Василий Михайлович, глядя на мою унылую рожу, поинтересовался, какого рожна я выгляжу так, будто любимую собачку схоронил. Ну я ему и ответил, что нам, честным рабочим, собачек дома держать не по карману, да и пользы от них в городе куда как меньше, чем вреда. А вот то, что рабочему мальчишке учиться в реальное поступить невозможно так как училищ в городе всего девять, выглядит крайне отвратительно. Ну а цены, которые выставляют училища частные, иначе, как издевательством над народом, и назвать нельзя. Ну да, выпустил я пар из ушей, а господин Салтыков всю дорогу после этого улыбался, и мне даже показалось, что он радуется тому, что в училище меня не взяли. Вот ведь гад какой! Не буду я ему теперь ружья чистить! Но это потом не буду, а сегодня я постараюсь свою пятерку все же отработать…

И отрабатывать пришлось сразу после приезда: на этот раз народу там было поменьше, то есть молодых неучей поменьше было – однако Николай Егорович, со мной поздоровавшись, меня не к столу в саду позвал, а представил мне какого-то молодого парня (ему вряд ли даже двадцать стукнуло) и попросил ответить на его вопросы. И я часа три на вопросы этого Бориса Сергеевича и отвечал. У меня сложилось впечатление, что парень был недоучившимся гимназистом, которому мне пришлось задание на лето помогать выполнить: он все, что я говорил, тщательно записывал. То есть я какие-то задачки сам решал, в тетрадке решения расписывал – а он просил объяснить, почему я их именно так решаю – и вот объяснения мои и записывал, чтобы не забыть. Или чтобы повторить перед тем, как он свое летнее задание в гимназии сдавать будет…

Ну, мне-то что: я тут не дурака валяю, а деньги зарабатываю. Но выглядело это, конечно, смешно: я, десятилетний мальчишка, объясняю, как решать задачки по математике гимназисту-переростку. Хотя не совсем переростку: насколько я понял, тут в гимназиях как раз лет до восемнадцати, а то и до двадцати учились, так что нормальный гимназист мне попался. Необученный, конечно, но я-то про возраст говорю.

А пока я этим товарищем математикой занимался, и еще немного физикой, Николай Егорович что-то обсуждал с Василием Михайловичем. Что-то серьезное, у них лица были… напряженные. Но потом они свои проблемы вроде как решили, господин Салтыков заулыбался даже…

Ну а когда я все задачки этому лоботрясу решил, пошел на кухню, готовить обещанное блюдо. Ну что могу сказать: дом был действительно дачный, кухня стояла отдельно, летняя, и там даже печки с плитой нормальной не было. Но видно было, что народ тут живет очень небедный: на кухне целых три примуса имелось! Так что я все сделал правильно: сначала накипятил большой самовар, затем в кастрюлю кипяток перелил, поставил спагетти вариться. Николай Егорович и девчонка эта тоже на кухню пришли смотреть, как я готовлю, а еще кухарка их рядом крутилась – но меня наличие зрителей совершенно не смущало. Я когда еще в «университете» учился, два лета подрабатывал в каком-то забавном ресторане, промышлявшим приготовлением разных блюд с доставкой на дом. А забавный он был потому, что у него было целых три сайта, и на одном они торговали как раз итальянской едой, на другом заведение именовалось «рестораном китайской кухни», а на третьем – они вообще японцами были. Но все именно на одной кухне готовилось, и там народу всегда толпилось немало: и поваров человек восемь, и доставщики тоже там же в уголке сидели постоянно. Правда, я там не поваром подрабатывал, а кем-то вроде кладовщика, но с поварами у меня отношения были неплохие и они меня готовить научили. И когда там случалась запарка из-за большого числа заказов, я тоже к плите вставал… иногда. И те же спагетти «аль денте» научился готовить просто отлично! В общем, зрители меня не смущали. И даже на вопросы их я отвечал совершенно спокойно.

Николай Егорович, когда я переливал кипяток из самовара в кастрюлю, спросил:

– Федор, а зачем вы сначала воду в самоваре вскипятили? Это для приготовления важно или все же возможно воду и сразу в кастрюле греть?

– Ну как зачем? В примусе керосин горит, а керосин зря жечь плохо, он денег стоит. А кроме того, а самоваре-то вода быстро вскипает, потому что в огнетрубном котле КПД выше, чем в кастрюле, которая только со дна нагревается, а со всех сторон охлаждается. И в самоваре я воду за три минуты вскипятил, а в кастрюле она полчаса греться будет. А все же уже проголодаться успели, так что лучше уж побыстрее с готовкой покончить…

А повариху очень заинтересовало, почему я сливки нагреваю в кастрюльке, которую поставил в другую кастрюлю с водой, и я ей тоже очень подробно объяснил и про то, что так молоко не убегает, и про то, что его так пастеризовать куда как лучше, чем кипятить: вкус не портится и витамины сохраняются. Ну а про то, как бекон жарить, меня уже никто не спрашивал – а вот уже за столом уже девчонка спросила, чем отличается эта карбонара от такой же, но с раками:

– Я хотела и с раками попробовать, но на рынке их не было…

– Вы про то, чем она в готовке отличается? Да ничем, разве что бекон нужно жарить, а раков только отварить требуется. И вкус, конечно, другой получится, но уж вкус – это дело сугубо персональное, у меня знакомый есть… был, которому с раками карбонара наоборот не понравилась сильно. А на рынке да, раки только с самого ранья там есть: они же недорогие, разбирают их быстро…

Откровенно говоря, я думал, что после обеда мне придется с кем-то другим «домашние задания» делать: там еще парочка молодых парней присутствовало – но, похоже, «концепция поменялась»: когда обед закончился, меня принялся Николай Егорович расспрашивать о том, как я дошел до жизни такой. То есть расспрашивал он меня о том, хочу ли я учиться в реальном училище, какие я сам предвижу трудности. Но я-то одну трудность видел: мест в училище больше нет, так что разговор наш вышел недолгим. А когда он закончился, меня господин Салтыков обратно домой повез, и он как раз всю дорогу молчал. А когда мы к пруду подъехали, он меня из машины просто высадил, и про деньги даже не вспомнил. Да и я не сразу сообразил, что денег он мне не дал, а когда вспомнил, уж поздно было. Но, мне кажется, он денежку зажимать не собирался, просто у него какие-то свои проблемы возникли, ну, те, которые он с этим бородатым так серьезно обсуждал и, скорее всего, про пятерку просто забыл. Так что, думаю, при следующей встрече он мне все же за это воскресенье заплатит. То есть я так подумал, но я даже не ожидал, что встреча эта состоится так скоро…

В понедельник Макар Савельевич, которому отец, похоже, рассказал о моей неудаче, «урок» мне поставил на день совсем просто: я должен был просто проверять, как Степка делает шпигели. Причем не исправлять плохо сделанные, а ему возвращать на переделку. А еще он мне разрешил и с металлом поразвлекаться – то есть заняться доделкой блока стволов для своего пистолетика. И ведь он даже знал, что пистолет я собираюсь переделать так, чтобы из него можно было стрелять «настоящим» патроном калибра в шесть миллиметров, но мне сказал, что я «хорошее дело затеял, нынче с этой шпаной с Пресни или Марьиной рощи только с пистолетом разговаривать и возможно». То есть он еще много чего сказал, и я узнал, что вообще-то сейчас времена настали и вовсе травоядные, а вот «до бунта» жизнь в Москве была куда как более грустной.

Но, хотя после этого «бунта» полиция и зачистила (вместе с «революционерами») и большую часть обычных бандитов, в последнее время бандиты снова начали поднимать голову. И на Пресне уже несколько серьезных банд сформировалось, а в Марьиной роще именно банд еще вроде как не было, но молодежь тамошняя вела себя очень… непристойно. И пока что единственное, что сохраняло Москву от сваливания в хаос и анархию, было то, то полиции теперь разрешалось орудие применять в случае безобразий вообще без предупреждения: увидели безобразие – так доставай свой револьвер и по безобразникам веди огонь на поражение.

А сам Макар Савельевич такое положение дел очень одобрял, а потому полицейским их оружие в случае необходимости исправлял практически бесплатно. И полицейские это хорошо знали, и постоянно этим пользовались – а вот местная полицейская управа раз в неделю присылала в мастерскую своего сотрудника (не городового какого, а счетовода из конторы), который тщательно записывал, кому и когда Макар Савельевич какой ремонт оружия проводил, и примерно раз в месяц ему деньги за работу все же платила. Немного, но такая работа мастерской особого убытка все же не наносила.

А еще полиция ему приносила полностью списанное оружие – «на запчасти»: не знаю, как по всей Москве, но в нашем околотке у всех городовых были «Бульдоги» совершенно одинаковые. Что мастера нашего совсем не радовало: одинаковые револьверы и ломались одинаково. Настолько одинаково, что одну поломку даже я мог устранить, просто потому что часто ломавшихся осей, на которых барабан вращался, у запасливого Макара Савельевича штук десять просто в загашнике всегда имелось. А вот другой револьверчик, причем под тот же патрон, и стоил всего на рубль дороже, но по словам оружейника, он почти и вовсе не ломался. Но я подозревал, что «тот» не ломался просто потому, что им мало кто вообще пользовался. И мнение мое было основано на том, что – по словам одного городового, которому я как раз в ожидании Степкиных поделок для проверки мелкий ремонт проводил – бандиты с Пресни такие револьверы не использовали, а предпочитали «на дело ходить» с бельгийскими Браунингами…

Но этот разговор был так, чтобы просто не молчать пять минут, пока я ось в револьвере менял – но я его все же запомнил. Но срочно новые стволы к своему пистолетику не бросился: железяка-то у меня всего одна была, и на нее у меня уже совсем новые планы в голове образовались. Так что я предпочел пока заниматься привычным делом, да и «непривычным» тоже: Макар Савельевич мне разрешил уже патроны снаряжать! То есть не целиком, я теперь в подготовленные мастером патроны аккуратно запихивал эти самые шпигели и (по инструкции, на бумажке записанной) вкладывал в них дробинки и картечины согласно запросам клиентов. И сверху так же аккуратно пыжи укладывал…

А это – работа все же ответственная, так что я очень внимательно ее делал. И вроде бы мастер тем, что я делал, был доволен, даже пообещал, что в конце недели или в крайнем случае на следующей они мне доверит патроны и порохом снаряжать. То есть он один раз проверил, как точно я могу порох на весах отмерить: в отличие от черного, бездымный меркой отмерять было нельзя, тут и четверти грамма лишних хватало, чтобы ружье испортить. Ну, насчет четверти грамма я все же сомневался, но если вспомнить, что говорил нам Михаил Терентьевич… лучше сделать не спеша, но хорошо, чем поспешить и сделать плохо.

А вот во вторник утром в мастерскую зашел господин Салтыков, и зашел он более чем решительно: когда к нему подошел Макар Савельевич на предмет узнать, «что господину надо», тот сначала молча положил на прилавок сотенный билет, а затем, как-то резко вздохнув, сказал:

– Савельич, закрывай на сегодня свою лавку. Разговор есть, и разговаривать нам нужно будет долго, скорее всего мы на весь день с тобой заняты будем. Заказ у меня для тебя есть, но нужно сначала обсудить, что для его выполнения потребуется… а мальчишки пусть здесь остаются, им наши разговоры слушать точно не стоит. Если мы договоримся, ты им и сам расскажешь, а нет… лишние знания – лишние печали…

Занятия в училище в июле уже полностью закончились, но члены студенческого кружка почти каждый день собирались на снимаемой Николаем Егоровичем даче и обсуждали разные интересующие их вопросы. И в понедельник после обеда почти все эти студенты снова собрались, но в этот раз их Николай Егорович сам пригласил для того, чтобы один, именно его заинтересовавший вопрос, со всеми обсудить:

– Ну, вы, надеюсь, эту тетрадку все прочитали. Кто что может сказать про этого забавного парнишку? Григорий Харлампиевич, давайте вы начнете, меня именно ваши личные впечатления интересуют.

– Вы про Федора этого? Действительно, мальчик, я бы сказал, странный: вроде и математику он знает, и физику, но как-то очень однобоко. И, что меня больше всего удивило, он почему-то постоянно использует в расчетах странные единицы. Механическую энергию вот считать почему-то стал в электрических единицах…

– А я посчитал этот джоуль через формальное его определение, – усмехнулся Борис Сергеевич. – Оно, конечно, сразу не очень понятно – но в приложении к тем же пулям… энергия-то – она энергия и есть, неважно, механическая она или электрическая. И вот пули в этих электрических джоулях считать-то проще получается! Не проще, удобнее: все же этот джоуль в десять миллионов раз больше эрга, и у пули энергия в сотнях теперь считается, много в тысячах, а не в миллиардах единиц. То есть мальчишка просто себе задачку попроще сделал. Хотя… да, считать он точно умеет, я с ним поговорил, и мне кажется, что математику он знает не хуже какого выпускника гимназии. Но при этом на удивление безграмотный!

– И это верно, – улыбнулся Григорий Харлампиевич, – но я тут заметил, что хотя пишет он вроде и безграмотно, но читается написанное вовсе без ошибок. И вот это у меня тоже удивление вызывает, а еще меня удивило то, что он, вроде бы до весьма непростых вещей додумался, однако эти вещи сразу понять трудно поскольку он терминологией научной совершенно не владеет. Я тут внимательно его первую работу прочел: он же номограммы вообще диаграммами именует, то есть выглядит так, что он про номограммы никогда и не слышал – однако как их применять, знает точно. И я вот думаю, а уж не гений ли нам попался?

– Не гений, и даже не вундеркинд, – рассмеялся Василий Михайлович. – Мне кажется, что он, нам что-то рассказывая или показывая, не понимает половину произносимых им слов. Просто прочитал их где-то…

– И где он все это прочитать мог? Про номограммы только в германских журналах что-то писалось…

– Наверное, не только в них, и студентам о них преподаватели точно где-то рассказывали, а он мог и конспекты какие прочесть.

– А у этого парнишки из рабочих что, много студентов знакомых, которые с ним конспектами делились? – решил уточнить Николай Егорович.

– Знакомых таких у него точно нет, но прочитать такое он вполне мог. У нас-то охотников много, и иные с радостью тащат Савельичу старую бумагу: он из них очень хорошие пыжи для патронов выделывает, из папье-маше. А мальчишка, я сам видел, когда бумагу-то рвет, чтобы массу для папье-маше сварить, бумаги многие и читает. Вот и вычитал…

– Найти бы, у кого он такое вычитал, – ответил Григорий Харлампиевич, – я тут номограмму, о которой он писал, просчитал и построил – и очень интересные вещи обнаружил. Ну, насчет пуль и этой, как ее, оживальности – это, скорее, к Василию Михайловичу вопрос, а вот то, что по этой диаграмме выходит, что до скоростей, которые он именует дозвуковыми, оптимальной формой наконечника летящего в воздухе объекта является полусфера… а если перевести картину в плоскость, то у крыла летательного аппарата оптимальной будет полуокружность…

– А что вы имели в виду, когда сказали «он именует дозвуковыми»? – уточнил Николай Егорович.

– А у него, если внимательно его записки прочитать, скорости в газе делятся на дозвуковые – это до восьми десятых скорости звука, затем те, что он трансзвуковыми назвал – свыше восьми десятых и до одной и двух десятых, и потом уже сверхзвуковые идут. Я у него тогда еще спросил, почему он так скорости поделил, а он на меня посмотрел как на дурачка малолетнего и голосом таким… снисходительным пояснил, что мол «транс» – это когда часть объекта движется быстрее звука, а часть – медленнее.

– То есть как это часть движется? Он что, объект решил разделить?

– Нет, но он сказал, что воздух-то сам движется, в нем вихри разные, и движущийся объект местами для себя создает зоны дозвуковые, а местами наоборот сверхзвуковые. И в этом он, как мне кажется, прав, вот только границы диапазона подобных возмущений я не знаю как просчитать. Но у меня сложилось впечатление, что он… что кто-то их уже просчитал, и мне было бы очень интересно узнать, кто это проделал и как. А у самого мальчишки-то в этом сомнений нет ни малейших!

– Ну, у него во многом сомнений нет, – усмехнулся Николай Егорович, – он просто не знает, что… в одном вы все правы: он пока еще неуч. Но – талантливый, и если ему дать настоящее образование…

– Вот я об этом и поговорить хотел, – заметил Василий Михайлович. – Отцу его в приеме мальчика у реальное отказали, потому как мест больше нет. Но нет мест платных, а квота на бесплатные пока еще не выбрана: у меня там директором знакомый служит, я с ним это обсудил в субботу. Но знакомый этого мальчика на такое место принять не может, нужна рекомендация веская: у него как раз сейчас какая-то инспекция от министерства проходит, к каждой бумажке придираются. А вот если вы, Николай Егорович…

– Ну, рекомендательное письмо я, безусловно, напишу. От училища нашего напишу, официально. Но ведь для обучения и расходы от семьи потребуются немалые…

– Сии расходы я на себя возьму, суммы там в любом случае невелики, а у меня к мальчишке свой интерес имеется. Когда, Николай Егорович, вы сможете прошение подготовить?

– Вы же нынче на машине своей? Так давайте сейчас же в училище и заедем, я думаю, что в канцелярии это нам сделать смогут минут за десять. Так, господа, мы сейчас вас на полчаса оставим, но вы не расходитесь по возможности, у меня есть еще один вопрос для обсуждения, как раз по теме кружка нашего… и относительно этого оживала, в плоскость переведенного. Вы, Григорий Харлампиевич, номограмму, как я заметил, с собой захватили?

Макар Савельевич просидел с Салтыковым часов до четырех, даже на обед он в кухню не вышел. А когда они закончили, Василий Михайлович подошел уже ко мне:

– Федька, так ты в реальное-то поступить учиться хочешь?

– Хочу, а что толку? Мест-то там нет!

– Это для отца твоего там мест нет, а для Салтыковых место найдется. Завтра в девять идем в училище, будем тебя записывать. Ты только оденься поприличнее… а обо всем прочем и не беспокойся, все сложности, если таковые возникнут, я и без тебя преодолею. Ты преодолеешь, с моей помощью. А пока… – он положил перед Савельевичем еще десятку – у меня к тебе есть парочка вопросов, про пули твои непростые. И спрашивать я тебя у себя дома уже буду, а Макар Савельевич тебя на сегодня и на завтра отпускает. А ежели понадобится, то и на другие дни. Так что завтра у восемь будь у меня, ты понял? А с тобой, Савельич, как договорись: к четвергу жду от тебя ответа. И, надеюсь, положительного…