Текст книги "Сиротинушка казанская (СИ)"

Автор книги: Квинтус Номен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 27 страниц)

Глава 13

Пятый год начался как-то очень спокойно: никаких тебе «Кровавых воскресений», никаких бунтов «народных»: этот народ, вместо того, чтобы бунтовать, спокойно занимался работой и получал за работу вполне заслуженную зарплату. В городах народ спокойно работал, а в деревня… в общем-то тоже все как-то без особых волнений обходилось. Но «не особые» все же случались, хотя и усилиями работников ведомства Вячеслава Константиновича они быстро (и совершенно бескровно) пресекались. И народ в деревнях выступал не по делу главным образом когда перешедшие в собственность компании Розанова участки земли в полном соответствии с законом «консолидировались», то есть когда проводился «обмен» нескольких разбросанных отрезов в единый сплошной участок, однако таких случаев и было-то единицы ( в Малороссии довольно немного мужиков рискнули перебраться в Сибирь – да и земли у них были, мягко скажем, не самые удобные – иначе бы они хрен переехали), а гораздо больше «народных волнений» происходило из-за того, что в деревнях и селах, где компания такие участки получала, она очень резко начинала щемить местных кулаков и торговцев.

Причем кулаков компания «щемила» методами самыми мирными: в селе обустраивалась «контора», компании принадлежащая, и любой мужик мог в этой конторе получить и тягло напрокат, и семена, и просто «перехватить трояк до получки». А главное, этот мужик мог там получить вполне оплачиваемую работу, так что вместо того, чтобы к кулаку идти на поклон и фактически ему в рабы записываться, он все проделывал с куда как меньшим ущербом для собственного хозяйства. Но при этом кулак, понятное дело, терял возможность набирать бесправных батраков и драть с односельчан три шкуры – и это ему очень не нравилось. Ну а так как в рабстве у него уже было, как правило, не очень-то мало народу, их поднять на бунт вроде и особого труда не составляло.

Саше «кулацкая активность» даже нравилась: обычно после таких выступлений в деревню наезжал отряд полиции, кулака быстренько «раскулачивали» (правда, методы раскулачивания были совсем не большевистские) и уже принадлежащая ему земля быстренько переходила в собственность компании, сам бывший уже кулак тут же отправлялся строить что-то государству нужное в довольно прохладные края – и в конечном итоге все оставались довольны. А с торговцами ситуация выглядела еще проще: Валерий Кимович очень хорошо знал, чем промышляли трактирщики в Малороссии, и с ними разговор был еще короче: торговец со всеми совершеннолетними членами семьи переселялся уже на каторгу (положенную за продажу контрафактного, и к тому же ядовитого пойла), а лавка его отходила в казну – и тут же сдавалась в аренду «департаменту розничной торговли» все той же компании Андрея Розанова.

Сам Андрей по этому поводу как-то (давно еще) поинтересовался у друга:

– Саш, а зачем нам эти лавки-то мелочные? С них и навару почти нисколько, а чтобы честных приказчиков туда найти, нам придется полстраны перешерстить. То есть будет от них нам сплошной убыток.

– Не будет, как с покражами в розничной торговле бороться, я уже знаю, а с лавок нам доход, хотя и все же небольшой, будет, но он вообще пойдет в качестве мелкого бесплатного подарка. А главная польза с лавок у нас появится оттого, что мы там такой ассортимент мужикам выставим, что они очень сильно захотят сделать три вещи. Первая – они захотят сами лучше работать чтобы денег побольше получить. Второе – через эти лавки мы сможем куда как больше народу к переселенческим программам привлекать. Ну а третье – мы через них и тягу к знаниям среди деревенской молодежи будем усиливать.

– Я все понимаю: у нас ты самый умный, вон сколько всякого придумываешь. Но как ты через лавки мужиков-то лучше работать заставишь? Они же знают: хоть обработайся, но денег до сбора урожая им не получить!

– Ну, это ты так думаешь, потому что горожанин уже в каком-то колене, а на рынок и по магазинам у тебя нанятая Олей повариха бегает. Потому ты не знаешь, что она на рынок уже не бегает, а спокойно ходит в соседний магазин твоей же компании, где любые продукты всегда есть на выбор. А в магазине продукты появляются как раз из таких же лавок, что ты по всем селам в губернии понаоткрывал. Нужны мужику какие-то деньги на покупку чего-то, он идет в лавку, берет там готовые коробки, а затем приносит их обратно уже с теми же яйцами, и тут же на месте или деньги за них получает, или вещь, ему нужную, забирает. А еще этот мужик знает, что раз в неделю – а дни для каждого села тут разные заранее по календарю установлены – в лавке у него и зелень всякую с удовольствием заберут, ему на рынок в город, чтобы пучок петрушки продать за полкопейки, уже бежать не надо – а в магазинчик наш… в твой каждый день из разных сел все свежее привозят. Тут и нам выгода – уже больше как раз от городского магазина, и мужику тоже – но вот чтобы те же яйца получить, петрушку вырастить, мужику как раз и требуется дополнительно потрудиться – и он трудится!

– Ну, допустим, тут я с тобой соглашусь. А как с переселенцами…

– А тут еще проще, я тебе на примере тех же яиц поясню. Мужик у нас в большинстве своем даже читать не умеет, и основная информация ему из деревенских сплетен приходит. И вот заходит он в лавку, набрав с трудом дюжину яиц, а приказчик ему, проверяя эти яйца овоскопом, начинает хорошей жизнью хвастаться, причем по сравнению не с мужиком этим, а, скажем, со своим братом двоюродным, да и то как бы только чтобы разговор поддержать: мол, хорошо ему живется, ему каждый день у местных мужиков яиц проверять приходится хорошо если сотню, редко две. А вот брат-бедолага, почти за ту же зарплату вынужден в своей Сибири в новой деревне уже у каждого мужика по сотне яиц проверять, к тому же раза по два, а то и по три в неделю. А еще жалуется, что брат больше получает потому как в той лавке, так как молока ему тоже много мужики сдают, маслобойку поставили и ему за выделку масла прилично так приплачивают, а здесь, поскольку молока в деревне мало, никто маслобойку и ставить не собирается. И через неделю уже все село знает, что в Сибири-то мужики вообще как сыр в масле катаются!

– Так ведь это… вранье получается, мы что, мужиков обманом в переселенцы тащим?

– Ты не поверишь: это – не вранье, то есть не такой уж и вранье. В тех деревнях, что в позапрошлом году было основаны, уже довольно много хозяйств кур держит по два-три десятка, а летом и больше – и вот они вполне могут в лавку и по сотне яиц в неделю сдать, и по полторы. Но чаще – поскольку в лавке яйца сдавать долго, а у мужика по хозяйству работы всегда много – несколько соседей одну бабу или старика какого в лавку отправляет, и вот они и пару сотен яиц могут сразу туда принести на продажу. С молоком… в Сибири корма для коров много, там мало в каком доме меньше двух коров держат, так что и маслобойки в некоторых лавках смысл имеет ставить. Так что это не вранье, а просто не совсем полная информация выходит. Но, повторю, она пока лишь такая неполная: там мужик уже понял, где у него в хозяйстве деньги просто так лежат, мне сообщают, что некоторые и на сотню кур-несушек замахиваться стали. Глупость, конечно…

– А почему глупость?

– По-хорошему кур в курятнике можно десятка два держать: если одна заболеет, то там почти все сразу заразятся и сдохнут. Но народ у нас сообразительный, думаю, очень быстро сами догадаются по несколько курятников вдали друг от друга ставить. А чуть позже они додумаются и до того, что свиней тоже разводить очень выгодно…

– Ага, как же! У них еще думалка не выросла.

– А мы ведь не просто так старостами там ставим отставных унтеров из добровольцев, которым отдельные пряники положены. И в качестве пряников им, среди прочего, и свиньи выдаются, а так как народ там уже грамотный, они книжки, где расписано, как за свиньями ухаживать надо, с удовольствием читают. И когда они получат за сданных в лавки свиней очень приличные по крестьянским меркам деньги…

– Ладно, тут ты меня убедил. Но вот насчет тяги знаниям из лавки…

– А тут и вовсе все просто: в лавках-то мы детские книжки по полкопейки кучами продаем. А чтобы из читать, дети читать все же уметь должны, а когда они науку сию освоят, то прочитают, что шибко грамотные и работу легко находят с очень высокой оплатой, причем что в деревне, что в городе. Ну и лавочники детям то же самое твердят постоянно: у нас-то они зарплаты высокие получают не за то, что они читать и считать научились, а за работу с населением: им я инструкции подготовил, и они по этим инструкциям и работают.

– Если захотят, то работают…

– А если не захотят, то тут же работать перестают: ты у нас очереди в отделах кадров видел? А у нас департамент розничной торговли всех этих наших лавочников постоянно проверяет, а там люди сидят ушлые, их на мякине не проведешь…

– Мужики тоже думают, что их не проведешь…

– Ну да. Но в лавке они каждый день видят, кроме всего прочего, и две цены на товар: одну для всех, а другую – для наших работников, включая в том числе и переселенцев. А в переселенцы мы кого берем?

– Мужиков, а что?

– Мы берем мужиков, которые сами могут договор на переселение прочитать и подписать, то есть грамотных. Потому что там за каждым ходить и сопельки им вытирать у нас ни возможности, ни желания нет – а вот книжечку, где написано, как правильно в занавески сморкаться, грамотные мужики и сами прочитать могут…

– Которых Вячеслав Константинович ссылает, мы же не проверяем, всех берем?

– Ну да, но прежде в эту же деревню мы два десятка семей именно добровольных переселенцев отправляем, и вот они там вытиранием соплей на местах и руководят. Руководят потому, что грамотные, и угадай, сколько неграмотных мужиков там своих детей в школы просто пинками загоняют? А еще с мест сообщают – потому что прибавки к зарплате за это запрашивают – что мужики и для взрослых уже просят курсы грамотности при школах открыть…

– У нас избыток денег образовался?

– Нет, конечно, у нас избытка, как и всегда, острый недостаток – но наш департамент образования уже разослал инструкцию, как сделать эти курсы платными.

– Ну ты и бюрократ, для всего инструкции сочинять горазд! Чего там инструктировать, просто пусть мужики за обучение платят – и все дела.

– А химик из тебя очень даже неплохой получился, это я безо всякой лести говорю.

– Спасибо, конечно, но это-то тут причем?

– Но бюрократ – вообще никакой. Инструкцию же не просто так писали: в ней люди, предварительно все просчитав, определили, какую плату устанавливать чтобы мужик ее все же соглашался платить, сколько мужиков и баб в учебные группы брать, чтобы работа учителя все же пользу приносила, ну и чему их конкретно учить: нам же не нужно, чтобы мужик мог с трудом по складам прочитать «мама мыла раму, а Рама харил Кришну», нам нужно, чтобы он нормально читал и понимал прочитанное, и не писал слово из трех букв с четырьмя ошибками…

Андрей эти шуточки уже знал, поэтому лишь усмехнулся:

– Ну, допустим, они выучатся читать и писать. Но нам-то какая польза от этого будет? Я не лично про нас с тобой говорю, а хотя бы про компанию…

– Они по крайней мере смогут прочитать, почему они живут в нищете и, возможно, хоть немного задумаются о том, как им жить лучше. А то сейчас они живут просто в дерьме по уши, но ничего менять не хотят. Они же просто не знают, что можно жить лучше, а вот когда узнают…

В целом Саша в разговоре с Андреем несколько преувеличил, если можно было так сказать, достижения переселенцев: все же, несмотря на все предоставляемые мужикам преимущества, очень немногие из них бросились именно работать для улучшения своей жизни. Среди позапрошлогодних переселенцев, большинство из которых все же были «добровольцами», желающих реально свою жизнь улучшить, было все же немало, хотя далеко не все этим занялись, а вот среди «ссыльных» подавляющее большинство даже пальцем о палец ударить не желало. Зачем в поле на пахоте мучиться, если там трактора все вспашут, зачем скотину обихаживать, если какая-то еда и так есть? Собственно, по этой причине и не удалось все намеченные поля вспахать: расчеты велись с учетом крестьянского непарнокопытного тягла, а мужики в поля просто не вышли…

И уде к началу лета стало ясно, что приличного урожая прошлого года достичь не получится: да, погода была на большей части страны все же терпимая, но рекордных урожаев она точно не обещала. А в Малороссии и российском Нечерноземье мужик, обрадованный прошлогодним урожаем, еще решил, что ухватил бога за бороду – и засеял самый минимум земли. Вдобавок, по сложившейся уже привычке, две трети полей засевались вообще без пахоты, семена просто по прошлогоднему жнивью разбрасывали – а разные птички очень сильно поспособствовали тому, чтобы и всходы там поднялись… не очень густые. И об этом Саше рассказал как раз Иван Иванович, во время очередной «инспекции новых деревень». Сам он, конечно в Сибирь не поехал, возраст все же уже не тот был, чтобы по полям бегать, но ведь ему служащие «сельхоздепартамента» компании Розанова и инспектора переселенческой Комиссии основную информацию, причем уже после должной статобработки, предоставляли, и вот за ней он в Богородицк и заехал. А проглядев предоставленные отчеты, с легкой грустью заметил:

– Я, Александр Алексеевич, откровенно говоря, изрядные надежды на вас возлагал, прошлым-то годом у вас урожаи весьма знатные вышли. И я думал, что переселенцы хоть и немного, но статистику по урожаю подправят. А у вас… то есть у вас клин-то получился изрядный, почти по тридцать десятин на хозяйство, но даже если и в этом году урожаи ваши будут теми же, что и прошлогодние, они делу помогут крайне мало. Мужик-то наш, прошлым годом в сытости зиму просидев, в поле с изрядной ленцой вышел… У нас сокращение ярового клина получилось больше четырех миллионов десятин. А уж по всходам и вовсе грустно на поля эти смотреть: как будто мужики вдвое меньше против прежнего зерна на сев пустили.

– И что нам теперь ожидать?

– Голода, конечно, не случится, ведь по всем губерниям картина ровно выглядит и какие-то урожаи там соберут. Но всяко урожая выше трех миллиардов пудов ожидать не приходится, а по ржи и миллиарда точно не будет. А это – снова недоимки в казне, опять хлеб на рынке подорожает… а ведь пшеницы и ячменя за границу снова вывезут не менее, чем в пролом году.

– С вывозом – это не ко мне вы обращаетесь, вы бы императору про это нашему сказали.

– А что он сделает-то? Зерно уж на корню иностранцами скуплено, а они своего никак не упустят! Но и запретить им скупать невозможно…

– Запретить можно всё, было бы желание. Хотя бы пошлину на вывоз выставить…

– А у нас с Францией договор о торговле и пошлинах действует, его император нарушать точно не станет…

– Ну и ладно, я вам, Иван Иванович откровенно скажу: мне до всего этого вообще дела нет. У переселенцев дела, конечно, не особо хорошо пошли, но уж себя-то они прокормить в этом году смогут, и – что для меня тут главное – прокормят рабочих заводов компании Розанова. А если кто-то, например те же мужики ленивые, желают с голодухи ноги протянуть, то сие есть их собственная воля, я им перечить не вправе.

– Но ведь это неправильно!

– Как раз это и правильно, особенно с позиции вашей комиссии по переселению: с голода мужики, конечно, не сдохнут, а просто поголодают немного, но голодное брюхо многим подскажет, что если в Сибири мужик не голодает, то, возможно, и самим тамошним мужиком заделаться стоит.

– Ваши слова, да Богу в уши!

– Слова… слова делу точно не помогут. А у меня вопрос к вам: в бюджете Комиссии нынче сколько денег осталось?

– Совсем уж немного, миллионов, хорошо, если двадцать пять, а, скорее, меньше двадцати уже: я-то за этим не слежу, так, что-то случайно слышал…

– А на следующий год Комиссии бюджет уже определен?

– Так его еще два года назад как определили: по сто миллионов на год в течение трех лет. Так что следующим голом будет еще сто миллионов, а вот что далее…

– А далее я предлагаю поступить не просто, а очень просто: Комиссия заключает договор с компанией Розанова на подготовку к переселению в Сибирь и на Дальний Восток…

– Так есть же такой договор!

– Есть другой, я сейчас договор будет о переселении в следующем году двухсот тысяч мужицких хозяйств. С оплатой по выполнении каждой части этой работы, кроме, собственно перевозок: их пусть сама Комиссия Михаилу Ивановичу оплачивает. Можете сразу с ним уже идти и договариваться: там за миллион человек перевезти придется, и возить их нужно будет в период с апреля и до конца июля, и оплата всех работ как раз в это время пойдет.

– Но вы, Александр Алексеевич, даже если мы все выплаты сделаем, обустроить столько переселенцев просто до зимы не успеете: у нас под это дела саперы военные задействованы, и они даже дом для мужика скорее, чем за месяц, выстроить не успевают, а всего нынешними силами всех саперных батальонов Русской армии за полгода вряд ли более двадцати, ну, двадцати пяти тысяч домов понять получится.

– Поэтому я и говорю, что договор уже сейчас подписывать следует: за год мы точно все выстроить успеем.

– Но где же вы деньги-то на все это возьмете? Сто миллионов – это же…

– Я знаю, глее я из возьму. Там же, где деньги на заводы компании Розанова. И на год жалкие сто миллионов… но отдавать их точно придется, иначе плохо будет, причем не мне, а Державе Российской.

– Ну, отдать-то… бюджет уже императором утвержден, так что…

– Пусть император и договор этот тоже утвердит, а то желающих копеечкой у господина Тернера разжиться многовато, кто-то может и не устоять…

– Вы так говорите, что… Хотя вы тут в чем-то и правы: отдачи от программы переселения император пока и не замечает почти, так что он может и…

– Ну так мы договорились? Я тогда на время отъеду, о деньгах договорюсь, и тут же все стройки и начну. В крайнем случае вы мне затраты их бюджета этого года всяко вернете, а нет… я их и сам верну, с нынешних переселенцев. Не сразу, конечно, но… В общем, я считаю, что мы договорились. Ну что, пошли работать?

Саша некоторые сомнения профессора Янжула понимал: даже дощатая «изба» с засыпными земляными стенами, простеньким землебитных хлевом возле дома и минимальными «удобствами» вроде чугунной печки обходилась уже под двести рублей, а ведь еще и на перевозку всего хозяйства и людей суммы требовались очень немаленькие. А ведь людей после того, как их на новое место перевезли, нужно было и топливом обеспечить, и прокормить почти год – так что заложенных в сметы «ста рублей на человека» уже не хватало. Но не хватало, если все это проделывать в спешке, а если работу делать не спеша и к ней не только руки прилагать, но и мозги, то уложиться получалось возможно в суммы куда как более скромные.

«Неожиданно» оказалось, что если домик (без фундамента) строит из рубленного камыша, смешанного с жидким цементным раствором, то его два мужика могут выстроить буквально за неделю и обойдется он от силы рублей в сто (если крышу крыть простым рубероидом). Конечно, такой домик и простоит от силы лет пять, но его и разобрать на блоки будет несложно, а он же, но возведенный уже на кирпичном фундаменте, и полсотни лет прекрасно прослужит. Саша как-то про камышебетон случайно вспомнил, народ попробовал – и решил, что это хорошо, так что теперь уже пяток небольших заводиков (на которых и работало-то человек по десять) ежедневно таких блоков изготавливали достаточно для постройки уже пары десятков домов, и «низкая производительность» на них обуславливалась исключительно тем, что запасы камыша еще не были сделаны. Конечно, небоскреб из камыша не построить, но нормальный одноэтажный дом или на кирпичном первом второй этаж из него возвести было крайне нетрудно и очень недорого – и в «старых» поселках переселенцев в Сибири уже такие школы строились двухэтажные. И больницы: уже пошли выпуски из «корпоративных» медучилищ и институтов, выпускники которых по договору на бесплатное обучение были обязаны три года отработать «где скажут» – и им теперь «сказали» в этих селах и поработать указанный срок. Фельдшеры – так в каждую «новую деревню» назначали, больницы обычно ставились по одной на десяток сел, а компания прилагала все силы к тому, чтобы эти специалисты по окончании «отработки» сами уже не захотели оттуда уезжать. Для них и дома «повышенной комфортности» строились, и – поскольку училища все же были в основном «женскими» – в деревни и парней, средние специальные училища окончивших, распределяли чтобы фельдшерицам было нетрудно и семьей обзавестись.

В планово-экономическом отделе периодически (то есть на постоянно, а всего по паре раз в день) специалисты несколько охреневали от Сашиных запросов «придумать, какую фабрику выстроить в этой деревне, чтобы на ней работало минимум парочка специалистов-техников из выпускников наших училищ», но, поскольку он подобно объяснял, для чего это надо, люди очень старались – и в деревнях началось строительство небольших молокоперерабатывающих заводиков, выпускающих сыр, сухое или сгущенное молоко, цеха по производству разных колбас или мясных консервов – то есть заводики должны были выпускать продукцию нужную и без проблем перевозимую по стране. И именно в таких деревнях народ начал потихоньку осознавать, что если упорно трудиться, что жить там можно «не хуже, чем баре в городах». То есть очень даже можно, вот только работать для этого требовалось хорошо и, конечно же, не лениться…

Пока еще это дошло очень даже не до всех, но уже – по Сашиным подсчетам – почти половина мужиков окончательно «засучили рукава» и приступили к построению «счастливого будущего для себя и собственных семей». А так как в деревне – в чем заключалось принципиальное отличие ее от города – «общественное мнение» играло огромную роль, в том числе и в «поведенческой модели», то Саша надеялся, что уже через год или два таких «идейных тружеников» в деревнях будет уже большинство…

В сентябре, как раз первого числа, профессор Янжул прибыл с отчетом к императору. Но когда Николай попросил показать ему подготовленные бумаги, профессор повел себя несколько странно: их принесенного портфеля он выложил на стол кусок сыра, небольшое кольцо колбасы, картонную голубую коробку, несколько консервных банок (две стеклянных и одну, со странной сине-голубой этикеткой, жестяную). И, выложив все, он замер, со странным выражением поглядывая на царя.

– Что, забыли бумаги дома или просто портфель перепутали?

– Нет, Ваше величество, я бумаги…и не составлял, у меня отчет вот такой получился. Все это – а в банке жестяной сгущенное молоко с сахаром, очень, знаете ли, вкусное…

– Знаю, в Европе оно давно уже известно…

– И это верно, вот только все это изготовлено как раз в новых деревнях переселенцами. В коробке молоко и вовсе сушеное, его для питья лишь в воде развести требуется – но в коробке оно, не прокиснув, и год пролежит. И вот фабрик по выделке всех этих продуктов, в деревнях новых уже более тони запущено. Это пока в тех, что два года назад основаны были, но теперь каждая деревня выделывать продуктов может столько, что одних налогов казна с нее выручит как бы не более пяти тысяч, и это поземельного не считая. А еще в деревнях огромное производство яиц куриных, их просто их Сибири сюда везти далековато, так что их я не захватил.

– То есть сиротинушка наш не наврал, что доход с переселенцев в разы за три года вырастет…

– Именно так, Ваше величество. А чтобы доходы державные и далее так же быстро возрастали, компания Розанова предлагает контракт с ней заключить на переселение в следующем году уже более миллиона мужиков за лето, то есть на двести тысяч хозяйств мужицких.

– Ну так и заключайте…

– Он просит, чтобы вы указ о том подписали, дабы местные власти привлечению переселенцев не препятствовали…

– Указ вы, конечно, уже подготовили?

– Да, Ваше величество, и согласовали его и с господином фон Плеве, и с господином Тернером…

– Даже Федор Густавович его подписал? Значит, дело точно выгодное. А просил-то кто, Розанов этот или сиротинушка наш, кто сам указ-то готовил?

– Я думаю… – неуверенно начал Иван Иванович, но Николай, виляя его смущенное лицо, заключил:

– Значит сиротинушка. Тогда я его и читать не стану, сразу подпишу: он все равно в чем-то, да обманет, но ведь и не найдешь, в чем! Миллион мужиков, говоришь… да, размах у него… но себя он точно не обидит. А вы тогда за переселенцами и следующий год… приглядите: мне уж больно интересно стало, как он миллион народу в Сибирь перевезет.

– Там половину на Дальний Восток…

– Да хоть в черту на рога! Но миллион человек за одно лето – это… князь Хилков столько и за год не перевезет. Так что на то, как это сиротинушка проделает, смотреть будет крайне интересно…