Текст книги "Лес шуметь не перестал..."
Автор книги: Кузьма Абрамов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 25 страниц)
Глава седьмая
Среди ясных дней весны попадаются и пасмурные.
(Эрзянская поговорка)
1
Дня за два до приезда Захара Таня перебралась жить к Марье Канаевой. Марья тосковала по мужу. Она как-то открылась Тане, что часто по ночам видит его при таких обстоятельствах, что сама не может понять, во сне это или наяву… Нужно было отвлечь мысли женщины от ее горя. Но сделать это Таня могла, лишь постоянно находясь около нее.
Вначале жизнерадостный голос Тани несколько раздражал не только старого Канаева, но и Марью, свыкшихся с тишиной в доме. После смерти Григория они разговаривали почти шепотом, словно боясь спугнуть прочно здесь обосновавшуюся печаль. А теперь изба вдруг заполнилась звоном молодого голоса. Первым почувствовал перемену Петька. Он все чаще и дольше стал оставаться дома, не боясь, что гнетущая тишина напомнит ему о тяжелой потере. Исподволь влияние новой обстановки начало сказываться и на Марье. У нее стали вспыхивать невольные улыбки, возникали минуты, когда печаль отступала, забывалась, появлялся интерес к окружающему, к жизни и работе.
О приезде Захара Таня узнала от Лизы, вскоре же наведавшейся к Канаевым. В последнем письме о своем приезде в Найман Захар писал неопределенно. То ему хотелось непременно видеть ее и о многом поговорить, то намекал, что неплохо бы уехать куда-нибудь подальше от этого Наймана и еще года два не видеть его. В общем, письмо показалось ей довольно противоречивым. Таня терялась в догадках. Она ответила ему длинным письмом, в котором убеждала его не разбрасываться, а стремиться к определенной цели. Она и сама очень хотела увидеться с ним, хотя и чувствовала смутно, что Захар становится еще более непонятным. Но и таким он ей нравился не меньше прежнего.
Город заметно изменил Лизу. Уехала она в позапрошлом году в пулае, в белой вышитой эрзянской рубахе и в кокошнике на голове. А вернулась в коротеньком платье в обтяжку и с копной кудрявых волос. Тонкая и высокая, с задорным взглядом черных глаз, она была очень привлекательной. Таня невольно залюбовалась ею, подумав, что, пожалуй, в ней самой меньше осталось городского, чем появилось в Лизе. Движения у нее стали резче и торопливее, улыбка почти не сходила с губ. Она с увлечением рассказывала о своей жизни, об учебе, о новых товарищах и подругах. От Тани не ускользнуло, о чем бы она ни говорила, главным действующим лицом всегда являлся Захар. Он был для нее чем-то вроде мерила всего хорошего.
– Пулай-то свой куда дела, домой, что ли, привезла? – заинтересовалась Марья, разглядывая городское одеяние Лизы.
– Ну, стану я возить домой такую старину. Выбросить хотела, да Захар уговорил в музей отнести. Теперь, Таня, как будешь в городе, обязательно сходи в музей посмотреть мой пулай. Висит он на самом видном месте.
До вечера Лиза болтала с ними, и до вечера Таня ждала Захара. Она надела свое лучшее платье, туже переплела косы, стараясь ни в чем не уступить своей «городской» подруге.
Марья с затаенной улыбкой наблюдала эти приготовления, радуясь за нее. Она хорошо знала, что такое любовь, помнила, с каким нетерпением бьется сердце, когда ждешь любимого человека.
Проводив Лизу, Таня сделалась еще нетерпеливее. Она то сядет к окну, то выйдет на улицу, то начнет что-нибудь с увлечением рассказывать или вдруг без причины зальется неудержимым смехом. Иногда она затихала, становилась задумчивой. Вечером она вышла в огород. Присела на сруб колодца под ветвистой ивой и просидела там допоздна, наблюдая тихий закат. По мере того как гасли отблески зари на разбросанных по небу неподвижных тучах, гасла и радость ожидания в душе у Тани. Ей больно было, что Захар так равнодушно оттягивает с ней свидание, занятый чем-то другим. Наконец она резко встала со сруба и направилась в избу, стараясь не думать о неудавшейся встрече, разделась и без ужина легла. Но заснуть не смогла. И как она ни прятала свою голову под подушку, Марья все же услышала ее всхлипывания, оставив свою постель, присела к ней. Таня почувствовала у себя на шее ее осторожную руку.
– Сегодня не пришел – завтра придет, – зашептала Марья над самым ее ухом. – Стоит ли из-за этого плакать. Ты же не знаешь, почему он задержался…
– Я вовсе не из-за этого плачу, – сказала Таня. – Так что-то мне не по себе стало. Дома у своих давно не была. Завтра думаю уехать домой…
– До завтра еще дожить надо. Может статься, еще три раза переменишь свое решение.
Она говорила, тихо поглаживая Таню по волосам, словно успокаивала расплакавшуюся девочку. Та порывисто обняла Марью и мокрым от слез лицом прижалась к ее груди.
– Ложись со мной, – попросила она, немного успокоившись.
Однако Марья ошиблась, решив, что к утру Таня передумает. Едва поднявшись с постели, Таня поспешно стала собираться. И если бы она нашла попутную лошадь, уехала бы тут же. Но какой крестьянин в горячую рабочую пору согласится ехать на станцию! Только сосед Цетор обещался подвезти ее, да и то к вечеру. Таня заколебалась. Заметив это, Марья опять стала ее отговаривать.
– Что я здесь буду делать целое лето? – отвечала Таня. – Два месяца не работать? Лучше не отговаривай, все равно уеду.
– А Захар как? – спрашивала Марья.
– Что Захар: мы с ним не связаны, дороги у нас могут быть разные.
– Разные ли, Таня? Подумай как следует. Нитка тонка, много ли надо, чтобы порвать ее, а вот попробуй соединить…
– Завяжи – вот и соединишь!
– Завязать можно, но останется узел. Такая нитка, затканная в холст, все равно даст себя знать.
Марья совсем было уговорила Таню. Та уже готова была развязать вещи, когда на улице появился Захар. Он прошел мимо Канаевых, прямо к Сергею Андреевичу, и надолго застрял там. Теперь Таню уже ничем нельзя было удержать. Она схватила под руку что попало и, не дожидаясь лошади, пешком двинулась на станцию.
Немного спустя к Канаевым пришли Захар и Лиза. Утром Захар еще не знал, что Таня переселилась к Марье, поэтому так и спешил к Сергею Андреевичу. Марья их встретила холодно на крыльце.
– В городе вам не хватало времени ходить вместе, что и здесь не можете друг без друга, – недружелюбно заметила она.
Захара слегка передернуло, а Лиза рассмеялась:
– Вот отобью его у Тани, будет знать…
– А Таня ушла, – тем же тоном сказала Марья.
– Далеко? – спросил Захар. – Мы к ней.
– Опоздали немного, домой ушла.
– Как домой? – удивился Захар. – Разве у них дома что-нибудь случилось?
– Да нет, ничего не случилось. Чего же ей здесь делать целое лето… А ты как думал?! – вдруг накинулась Марья на Захара. – Хорош тож: как приехал вчера, и глаз не кажешь! Что же ей оставалось делать?
Захар дальше не слушал Марью. Он прямо через огород, почти бегом, бросился в сторону нижней улицы.
– Иди, догоняй теперь, – сказала ему вслед Марья.
Лиза стояла красная от смущения, мысленно спрашивая себя: не она ли явилась причиной этой неожиданной размолвки?
2
Вчера Таня не вернулась обратно в Найман, как ни уговаривал ее Захар. Вышло так, что долгожданную встречу заменила новая разлука. Захар не понимал Таню. Что он сделал такого? Ну да, по приезде он задержался с братьями, сходил в баню, немного выпил и постеснялся хмельной показаться ей на глаза.
Сегодня с утра Степан попросил помочь ему в поле. Захар и сам был рад забыться в привычной работе, по которой стосковался.
Они выехали до солнца. Давно уже Захар не встречал его восход на работе, давно не дышал запахами родных полей, не мочил ноги серебристой росой.
Степан, с распахнутым воротом домотканой рубахи, встал лицом к восходу, трижды перекрестился и необычно бодро сказал:
– Запрягай плуг! – Оглядел неправильный четырехугольник участка, величиной почти с десятину, добавил деловито: – До заката кончить надо. Пашни у нас в этом году много, своей на семь душ да Марьины три души. Как ты думаешь, Захарушка, пожалуй, Марье-то за так придется вспахать?
– Неужто с нее деньги станешь брать?
– Я тоже так думаю, свой человек. На ее грошах-то мы не разбогатеем.
Захар прошел первую борозду. Степан шагал рядом, взяв в горсть влажной земли. Он ее помял на ладони, попробовал на язык и, зажав между пальцев, сказал:
– Самое время пар-то поднимать. Сергей Андреич говорит: чем раньше, тем лучше. Так оно и есть. Вас там в городе не учат по этим самым делам?
– Нет, – ответил Захар, не отрывая взгляда от черной ленты земли, скользившей по светлому отвалу плуга.
– Земля – она знает свое время, – говорил Степан, как бы сам с собой, шагая сзади Захара. – Она будто живая и говорить может, только не всякий понимает ее…
Захар уверенно держался за ручку плуга, привычно правил послушной лошадью и слушал песни полевых птиц, осторожный шелест тихого ветерка по молочаю и бесконечные рассуждения брата. Он чувствовал, как с каждым шагом, с каждым поворотом с одного конца участка на другой вливается ему в душу тихий покой, ровнее начинает биться сердце, испаряются лишние, ненужные мысли, мешающие ощущать прелесть летнего утра, сладость труда. На востоке, раскинув багровые крылья, взлетал новый день, и Захар несказанно был рад, что встречает его в поле, за работой.
А Степан все говорил:
– Земля, она мужику веками снилась, веками мужик хотел трудиться на ней для себя, не для кого-нибудь другого…
– Хватит тебе за мной таскаться, – сказал наконец Захар брату. – Иди к телеге и посиди.
– Как же я усижу? Ты будешь пахать, а я сидеть. Нет, я так не могу. Ты уж оставь меня, я знаю, что делаю… Покойный наш отец тоже любил землю, только не довелось ему порадоваться на ней, не дожил он. А кабы был жив, посмотрел бы сейчас на эти поля и заплакал бы от радости, право слово, заплакал бы…
– Ты сам-то вон плачешь.
По лицу Степана бежали две светлые струйки, оставляя на покрытых пылью щеках бороздки.
– Где я плачу? – сказал Степан, проводя ладонью по глазам. – Это у меня от ветра глаза слезятся.
Он незаметно отстал и остановился посреди поля.
Захар без передышки пропахал до самого обеда. Он совсем не чувствовал усталости. По его телу, истосковавшемуся по работе, разливалась приятная истома. Степан сварил суп. Они аппетитно пообедали на воздухе. После обеда, пока он отдыхал, работал Степан.
Начиная с этого дня Захар каждый день бывал в поле, и так продолжалось до тех пор, пока они не вспахали свой и Марьин наделы.
В один из свободных вечеров Захар в отличном настроении отправился в клуб. Здесь было несколько парней и девушек. Надежкин, который теперь был избачом, на длинном столе раскладывал журналы и газеты. Побыв немного с ними, Захар почему-то заскучал. Он незаметно вышел из клуба через двор на пустырь. Шел без цели, не разбирая дороги. От его хорошего настроения не осталось и следа. Сердце заныло. Чего-то не хватало. Вдруг ему послышалось, что сзади его кто-то нагоняет. Он обернулся. К нему спешила Лиза.
– Это ты, – сказал он.
– Ой, задохнулась даже, догоняя тебя. Что же ты не остался в клубе? Смотрю – появился, а потом пропал. Куда же ты теперь?
– Так просто, хожу.
Лиза пошла рядом с ним. Они перешли вишкалейский мост, свернули с дороги и пошли наискосок, поднимаясь на Ветьке-гору.
– Сядем, – сказал Захар.
Лиза опустилась рядом с ним. Некоторое время они молча смотрели на светлую полосу вечернего горизонта.
– Воробей тебе ни разу не писал? – спросил Захар, продолжая вглядываться вдаль.
– Нет, и не знаю, где он теперь, – со вздохом ответила Лиза.
– Не вспоминаешь о нем?
– Что же о нем вспоминать?
– А ведь он тебя любил по-настоящему.
– Может…
Лиза опять вздохнула.
Сумерки над селом сгущались. На западе гасла вечерняя заря. С реки повеяло свежестью. Лиза поежилась и придвинулась ближе к Захару.
Захар почувствовал прикосновение ее горячего, упругого тела. И не было у него сил ни отодвинуться, ни встать. А Лиза прижималась к нему, ожидающе покорная.
– Таня тебя не любит, – тихо сказала она.
– Откуда ты знаешь? – резко спросил Захар.
– Разве можно уехать от любимого человека? О, я только теперь узнала, что такое любимый человек. Только теперь, Захар, – повторила она.
– Жизнь и отношения людей никогда не бывают гладкими, вроде молотильного тока, – сказал Захар, несколько отстраняясь от Лизы. – Пойдем, а то уже поздно.
– Посидим, Захар, еще…
В голосе Лизы было столько просьбы, что Захару немного стало жаль ее. Он осторожно обнял Лизу, помог встать.
Проводив ее до дому, Захар бесцельно бродил всю ночь. А утром, совсем не ложась, поехал со Степаном на сенокос.
3
Жаркий полдень. По дороге в сторону Наймана идут два человека. Один низенький, с коротенькими кривыми ногами, другой повыше его, весь обросший темной бородой. На руке низенького перекинутая потертая шубенка, у другого – легкая суконная поддевка. Оба они в порыжевших сапогах, запыленные и усталые, идут, видно, издалека.
– Такой жары, кум, я даже и не упомню, – сказал путник повыше. – Печет – аж в глазах рябит.
– Самая жатва, кум, – несколько хриповато отозвался второй, перекидывая шубенку с одной руки на другую и рукавом рубахи вытирая потное лицо.
Это были Кондратий Салдин и Лаврентий Кошманов. Шли они из уездного города. Следствие об убийстве Канаева наконец закончилось, и четыре дня тому назад состоялся суд. Молодой дотошный следователь все же нашел настоящего виновника убийства – Дурнова Ивана. А уездный суд определил ему соответствующее наказание. Оба кума на суде выступали как свидетели и теперь возвращались домой. Архипа Платонова отпустили еще до суда как совершенно непричастного к этому делу.
Кумовья медленно шагали по пыльной дороге и перекидывались словами.
– До сего времени, кум, не верится, что опять грешными ногами топчу кормилицу-землю. Ну-ка, заместо собаки чуть не пропал, – говорил Лаврентий.
Кондратий, казалось, был занят какими-то мыслями. Он то и дело посматривал на поля, тянувшиеся по обеим сторонам дороги, и старался своими коротенькими усталыми ногами шагать почаще и пошире. Немного пройдя, Лаврентий опять заговорил:
– Дело теперь прошлое, кум, откроюсь тебе: и сам я раз ходил с тем же под окна Совета. Но, видно, не для этого я на свет уродился – напугался и убежал, а обрез уронил второпях. Хорошо, кум, что мы с Дурновым ни разу не советовались по этому делу, замешал бы он и нас.
– Посидим, – сказал Кондратий, увидев близ дороги срубленное на опушке леса дерево, присел на него. Сел и Лаврентий.
– Думаю-думаю, и все, что было у нас, представляется мне пустым делом, – сказал Кондратий и, кивнув на лес, продолжал: – Вот послушай… Шумит и будет шуметь, хотя вот это дерево, на котором мы сидим, и срублено. И десять и двадцать деревьев сруби, а лес шуметь не перестанет. Так и у нас. Убийством одного человека порядок жизни не изменишь. Мы главным виновником видели Канаева, а он всего лишь крупинкой был. Убили его – на место другой стал, и еще покруче. Знаешь, кто теперь в Совете? Гарузов Пахом.
Лаврентий изумился:
– Пахомка!
– А ты думал, Чиндянова обратно посадят на это место? Прошли те времена, кум, прошли, и не воротишь их. Сила теперь не в наших руках. Еще одну кипирацию организовал.
– Как, теперь уже две лавки около моей стоят?
– Зачем две лавки? Лавка одна. Промысловой артелью вторая кипирация называется. Эта самая артель теперь уж как есть против меня направлена. Стулья станут делать, дровни, гнуть ободья… А я все думал свою ободную открыть сызнова. Андрейка Сульдин, бывший мой работник, за главного у них. И делянку нашу перехватили, они же и мочало будут производить… Вот он где, кум, тот капитал-то. Помнишь, когда пускали эту самую новую политику, что ты говорил? Ан и не вышло по-твоему, не вышло и по-моему, а как показал этот выстрел, не вышло по-дурновскому. Кругом мы, кум, оказались биты.
Кондратий умолк и немного погодя хрипло добавил:
– Испить бы холодной водицы, а то во рту пересохло.
– Здесь где-то в хлебах родничок был, да прошли, видать, мы его, – сказал Лаврентий, а про себя думал: давно ли он оторван от села, а сколько нового, неожиданного, какими длинными шагами шагает жизнь; попробуй угнаться за ней.
– Я думаю, кум, пока нас не очень трогают, жить можно, – помолчав, заговорил Лаврентий. – Только нам самим не нужно щетиниться. Крутись молчком возле своей норы, а если что – лезь в нору.
– И то верно, – согласился Кондратий.
Путники поднялись и пошли на Ветьке-гору. Спускаясь по ее склону, Лаврентий бросил на придорожную траву свою поддевку, снял картуз и стал истово креститься на найманскую церковь; она отсюда казалась серой гусыней, поднявшей вверх длинную шею. А Кондратий стоял возле кума и, отыскав глазами свой дом с высокими тополями перед окнами, думал, как там у них с уборкой хлебов, кто сторожит пчельник, как дела на мельнице… И о многом другом, что не давало ему покоя.
К своему двору Кондратий прошел через огород. Перелезая через плетень, он заметил, что в саду у них кто-то копается. Подкравшись ближе, он узнал монашку Аксинью. Кондратий сразу догадался, что она тут ищет. Ведь золото старухи Салдиной так и не нашли. Кондратий, не выдавая себя, зычно, насколько у него хватило сил, крикнул. Аксинья бросила лопату и убежала на улицу. Вся лужайка сада была изрыта ямками. У многих яблонь даже корни были обнажены.
Двор и дом его встретили тишиной, словно здесь давно угасла жизнь. Только пес заворчал было, звякнув тяжелой цепью, но и он притих, почуяв хозяина. Ворота и калитки были замкнуты изнутри. Кондратию пришлось перелезать через забор. На дверях сеней висел замок. Кондратий стряхнул пыль с одежды, умылся у колодца и прямо из бадьи немного попил, маленькими глоточками, чтобы не застудить горло. С улицы в калитку постучали. Кондратий пошел открывать. Это была Аксинья.
– А я-то слышу, что кто-то ходит по двору. Надо, думаю, посмотреть, – сказала она, входя во двор. – Нельзя иначе по-соседски. Сами-то они на жнитве, еще вчера утром уехали. У Дурновых лобогрейку взяли, те уж, знать, закончили свое…
Кондратий с удовольствием слушал сообщения Аксиньи.
– На дальнее поле, стало быть, поехали, – прервал он ее, довольный благоприятными вестями.
Но остановить Аксинью было нелегко. Она поджала губы, сдерживая елейную улыбку, и опять зачастила:
– Сын Лабыря у нее живет, прямо здесь и ночует. Все соседи недоброе о них говорят, да я этому не верю. Может, и нет ничего между ними…
– Погоди, погоди… Сын Лабыря, говоришь?
– Да, да, Николай. Сапоги она ему новые купила, рубашку сатиновую, одела с ног до головы.
Кондратий спрятал под нависшими бровями глаза, вспыхнувшие недобрым огоньком. «Это, стало быть, заместо порубленных», – подумал он.
Аксинья между, тем продолжала:
– Ей, замужней женщине, прямо нехорошо так поступать. Муж у нее словно барин явлейский, она же по молодым стреляет. И с Васькой Черным грешила, а теперь вот с этим связалась…
– Хватит! – сердито оборвал ее Кондратий и сквозь зубы процедил: – За собой бы больше следила. Недалеко живешь, в соседях, знаем, как ты соблюдаешь свою честь.
– Да мне что, по мне пусть хоть всех молодых парней села заведет к себе в дом… – обиделась Аксинья и повернулась к выходу.
Кондратий, медленно волоча ноги, направился под навес и сел там в тени.
Вечером Елена и Николай на двух подводах вернулись с поля. С ними была и Надя. Она ехала на передней и, как только увидела отца, обрадовалась, спрыгнула с телеги и бросилась к нему. Николай, заметив Кондратия, хотел спрыгнуть с телеги, но Елена удержала его. Салдин встретил их, словно ничего и не подозревал. Он только мимоходом скользнул взглядом по лицу жены и отвернулся, взял оставленную Надей лошадь, молча стал заводить ее во двор.
– Кончили, что ли? – угрюмо спросил он, когда лошади были поставлены в конюшню.
– На дальнем поле кончили, – ответила Елена.
Ужинать сели вместе. Кондратий мрачно молчал. Когда же после ужина Николай ушел домой и они остались одни, Кондратий сказал, не глядя на жену:
– В городе заходил к твоей матери, ночевали у нее с кумом. Очень плоха. За ней ухаживают чужие люди. Велела тебе приехать, не сегодня-завтра помрет. А помрет без тебя – кому останется дом? Тебе придется завтра же ехать к ней. Поживешь там, а когда она помрет, дом продадим. В городе дома в цене, такой кусок упускать нельзя.
– А ты-то как будешь?
– Я и один пока поживу, у меня в людях надобности нет, – многозначительно сказал Кондратий. Елена отвела глаза в сторону.
Немного помолчав, Кондратий спросил:
– Не нашла?
Елена догадалась, о чем он спрашивал, ответила со вздохом:
– Весь сад перерыли, нигде ничего нет.
– Я уже и то смотрю, что весь перерыли, и соседи там у вас роются.
– Это Аксинья, поди? Николай ее уж раза два прогонял оттуда.
– Николай! – сердито оборвал ее Кондратий. – Опять нашла себе забаву. Эх, паскудная…
На этом закончился у них разговор. А утром следующего дня Елена с Надей уехали в город.
4
Салдин рассчитывал, что жена задержится в городе не больше как до конца лета. Но вот уже наступила глубокая осень, давно Елена похоронила мать, а вестей из города, чтобы ехать за ней, не было. Больше всего беспокоило Кондратия, что Николай Пиляев в конце лета вдруг исчез из Наймана. «Не иначе как он уехал в город и теперь живет у нее», – огорчался Кондратий. Наконец он решил съездить к ней. Его опасения подтвердились: Николай жил там. Елена и не думала продавать дом. Мужу она заявила, что в Найман к нему не вернется. С тяжелым сердцем ехал обратно домой Кондратий. Парой запряженная телега с двумя бочками нефти для движка еле тащилась по грязной дороге. И пока он два дня ехал эти семьдесят пять верст, подслеповато уставясь в однообразную ленту покрытой грязью дороги; вся его жизнь прошла перед ним. И казалась она ему такой же трудной и безрадостной, как эта дорога под нудным, моросящим дождем.
Дня три Кондратий не мог ни за что взяться. Как теперь жить, что делать? Из дому выйдешь – домашние дела стоят, дома останешься – все хозяйство стоит. Пришлось ему отправиться к соседке Аксинье. Конечно, хорошей хозяйкой она не будет, не привыкла возиться со скотиной, но все-таки женщина и хоть немного заменит Елену. Сегодня утром она приходила доить коров и сама намекала, что неплохо бы им, одиноким людям, войти под одну крышу. Кондратий понимал ее желание стать хозяйкой в таком большом хозяйстве. «Что ж, – думал он, – не одному же мне, в самом деле, жить, как бобылю». Однако Кондратий не привык что-нибудь делать сразу, не подумавши. По пальцам пересчитал всех найманских вдов. Среди них были и хорошие, но они разве пойдут жить к старику, да еще без свадьбы. А жениться он не может. Как ни вертись, а придется звать Аксинью.
Перед клубом галдела молодежь. Кондратий решил переждать, пока все разойдутся. Ему не хотелось, чтобы видели, как он пойдет к монашке. От нечего делать взял метелку и стал мести перед домом. Мимо него прошла Дуняша, дочь Самойловны. Кондратий мельком слышал, что Дуняше у матери живется очень плохо. Он долгим взглядом посмотрел на удаляющуюся девушку и не заметил, как выронил метлу. «Вот из нее вышла бы хорошая хозяйка», – подумал он. Дуняша не раз бывала у Кондратия, то полы мыла, то за скотиной ухаживала или нанималась во время жатвы. Он знал ее сноровку. Но придет ли она к нему в дом?
Давно уже разошлись молодые люди, давно спустились осенние хмурые сумерки, а Кондратий все еще торчал перед домом и не торопился к Аксинье. Время от времени он посматривал в сторону опрятного домика Самойловны и думал о Дуняше, молодой, сильной.
Вечером Аксинья почему-то не пришла доить коров, и Кондратию пришлось пойти звать другую женщину. Он пошел к Самойловне. Во дворе встретил Дуняшу. Она шла с полным подойником молока и низко поклонилась ему.
– К кузнецу? – робко спросила она.
– Нет, к тебе. – Дуняша удивилась, поставила на крыльцо подойник, передником утерла руки и ждала, что скажет Кондратий. – Пойдем, подои коров…
– Что же, это нам не трудно. Сейчас идти? – Она, схватив с крыльца подойник, поспешно юркнула в сени.
Наутро Дуняша опять пришла, но пришла и Аксинья. Кому-то из них надо было уходить. Хотела уйти Дуняша, но Кондратий остановил ее.
– Ты очень неаккуратна, – сказал он монашке. – Пусть подоит Дуняша.
Аксинья сообразила, что от нее уплывает. Она все ждала, когда ее позовут по-настоящему, попросят, а тут на тебе: нашлась другая, и моложе. Но она не могла так просто уступить место, которое считала почти своим, накинулась на Дуняшу, вспомнила ей и Захара, и Николая Пиляева. Затем досталось Кондратию, Елене и всему салдинскому роду.
Кондратий слушал и радовался, что остерегся взять ее. И у него в доме были вздорные женщины, но не такие. Покойница мать с Еленой, бывало, с утра до вечера ругались. Однако не так. Наконец, не выдержав, Кондратий схватил Аксинью за руку, вывел ее на улицу. Дуняше сказал:
– Делай свое дело. На вот тебе ключи, уйдешь – закроешь все. – И поспешил на мельницу.
Дуняша стала приходить каждый день утром и вечером, но в доме все же не было хозяйки.
Однажды Кондратий заметил, что Дуняша пришла с заплаканными глазами, и вечером, закончив дела, не торопилась домой.
– Отчим не обижает? – спросил участливо Кондратий.
– Нет, он у нас смирный. Мать житья не дает.
Кондратий засопел. Счастье само лезло в руки.
– Теперь вот из дому гонит, – жаловалась Дуняша. – Работаешь, говорит, у Кондратия, а есть домой идешь… Ведь я и дома работаю без устали…
– Ты вот что, – заговорил Кондратий. – Питайся здесь, ешь что тебе надо. Вари, стряпай и живи здесь, будь как хозяйка. Я уже давно хотел с тобой поговорить об этом, да боялся, не согласишься, не придешь ко мне, но, коли такое дело, нечего больше ждать. Ведь сама видишь: один я. Елена сюда не вернется… Ухаживать за скотиной найму человека, а ты будешь знать только дом.
Дуняша и не думала, что так обернется дело. Обрадовалась: наконец отмучается, избавится от укоров матери, что ее никто не берет замуж, что она на всю жизнь осталась с позорной славой. Однако, подумав, усомнилась: на положении кого она будет у него в доме? Как на это посмотрят люди?.. «Но как бы ни посмотрели, что бы ни подумали, – рассуждала про себя Дуняша, – быть хозяйкой в салдинском доме – счастье, и не маленькое». От одной этой мысли она перестала замечать седины Кондратия. Однако надо же было знать, так ли берет ее Салдин в дом, может, только коров доить и стирать?
– Как же я буду жить у тебя, Кондратий Иваныч? Только прихожу, и то монашка Аксинья ославила меня на все село…
– Пусть славит, все равно все в жизни перемешалось. Знай одно: помру – с собой ничего не возьму, все тебе останется. Елене и крошки не дам… – Он посмотрел на пылающее лицо Дуняши и почувствовал себя бодрее, словно сбросил с плеч лет двадцать. Сердце забилось чаще, спина распрямилась. – У меня еще есть сила, я еще поживу… сына, сына бы надо!
Дуняша вспыхнула еще больше и наклонила голову, чтобы скрыть блестевшие от радости глаза. Ночевать она осталась у Кондратия.
Утром Дуняша отправилась к матери за своим добром, но вернулась со слезами.
– Ты что? – спросил Кондратий. Дуняше совестно было признаться, что мать прогнала ее в чем есть, и расплакалась еще больше. Поглаживая отвислый живот, Кондратий стал ее успокаивать. – Мать ничего тебе не дала? Не стоит об этом плакать: у тебя теперь столько добра, что на две жизни хватит!.. – Он крякнул самодовольно и хотел выйти во двор, но, взглянув на свою шубенку, задержался. – Не знаешь, у кого портные шьют? Надо их позвать, чтобы они сшили тебе новую шубку, да и мою немного обновили, а то совсем износилась.
5
Организованная весной промысловая артель развернула свою деятельность. За гумнами верхней улицы стало подниматься длинное здание будущей мастерской мебели. Недалеко от постройки костром были сложены новые дровни. Здесь же было налажено производство колес и телег. Заказы сыпались со всех окрестных деревень. Среди работающих на срубе во время перекуров неизменно слышался голос Лабыря, рассказывающего какую-нибудь веселую небылицу. Часто здесь появлялся Пахом. Дракин тоже заглядывал сюда, хотя, как он сам выражался, по уши завяз в делах потребительской кооперации. Давно уже не бегает за ним его верная гончая, да и охотиться он почти перестал. Разве иногда зимой сделает вылазку, чтобы угостить товарищей пельменями из зайчатины, но случается это все реже и реже.
Сегодня он пришел на стройку вместе с Пахомом. Плотники хотели было сделать внеочередной перекур, но пришедшие взяли в руки топоры, и перекур не состоялся.
– Не испортишь бревно-то? – спросил Лабырь, передавая топор Дракину.
– Ты что же мельницу свою оставил? – сказал ему Дракин.
– Плотнику не усидеть в мельниках. Руки у меня зачесались по топору.
– И побасенки там некому рассказывать, – заметил кто-то.
Пахом на стройке задержался до половины дня. Он работал без рубашки и не заметил, как солнце нажгло ему спину.
– На ночь деревянным маслом смажь, – посоветовал Лабырь. – Первейшее средство.
– К попу Гавриле, что ли, за ним идти? – возразил Пахом. – Пройдет небось.
– Зайди к нам, у Пелагеи есть.
Когда артель разошлась обедать, Пахом собрался в Совет, но его задержал зять Дурнова Дмитрий Гиряй.
– Опять я, Пахом Василич. Что же мне теперь делать? Посоветуй. Молодой хозяин мне ничего не хочет давать. Ты, говорит, у отца работал, у него и проси. А куда я пойду просить у него? Я, говорит, законы хорошо знаю: тебе от меня ничего не приходится.
– Нет, он плохо знает наши законы. Мы ему подскажем, – сказал Пахом. – Шагай в Совет, я сейчас там буду. Секретарь напишет бумагу – и прямо в Явлей, к народному судье. Да смотри не заворачивай назад оглобли, как было в прошлый раз, а то насулят тебе опять, ты рот разинешь.
– Нет уж, теперь меня не обманешь, я знаю дурновскую породу.
– Пять лет на него спину гнул, пора бы узнать.
Гиряй побежал в Совет, а Пахом решил мимоходом проведать Марью.
Подходя к дому Канаевых, он увидел Кондратия. Салдин только что вышел от них и, заметив его, засеменил, быстрее, чтобы избежать встречи.
– Зачем этот филин приходил сюда? – спросил Пахом.
У Марьи сидела Лиза.
– Третий раз приходит, – сказала Марья. – Когда-то еще давно Захар на его лошади вспахал мой огород, так вот он теперь требует заплатить за это. Восемь рублей требует. Сейчас последнюю трешницу отдала…
Пахом быстро вышел из избы и на повороте в большой проулок догнал Кондратия.
– Добрый день, Пахом Василич, – скривил тонкие губы в подобие улыбки Кондратий, когда Пахом поравнялся с ним. – В Совет, что ли, так торопишься?
– За тобой, паук, тороплюсь, – перебил его Пахом и с силой положил ему на плечо руку. – Какие ты деньги сейчас требовал у Марьи Канаевой?!
– А-а, ты вот о чем! Это у нас свои расчеты с ней. Землю я как-то ей вспахал, и до сего времени этот должок все оставался…
